Я думаю, что для характеристики современного международного положения нет
никакой необходимости учитывать все сколько-нибудь значительные факты, все без
исключения особенности нынешней международной действительности. Для этого
необходимо учесть лишь основные, решающие моменты современности. В настоящее
время таких моментов имеется, по-моему, три:
а) наступление “эры” буржуазно-демократического “пацифизма”;
б) вмешательство Америки в дела Европы и лондонское соглашение Антанты о репарациях;
в) усиление левых элементов в рабочем движении Европы и рост международного
удельного веса Советского Союза.

Рассмотрим эти основные моменты.

1. Полоса буржуазно-демократического “пацифизма”

Антанта оказалась бессильной справиться с результатами своих военных побед.
Побить Германию и окружить Советский Союз удалось ей вполне. Составить план
ограбления Европы ей также удалось. Об этом говорят бесчисленные конференции и
договоры государств Антанты. Но выполнить план ограбления она оказалась
бессильной. Почему? Потому, что слишком велики противоречия между странами
Антанты. Потому, что не удалось и не удастся им сговориться о дележе
награбленного. Потому, что сопротивление стран, подлежащих ограблению,
становится все более серьезным. Потому, что осуществление плана ограбления
чревато военными столкновениями, а массы воевать не хотят. Теперь ясно для
“всех”, что лобовая империалистическая атака на Рур, рассчитанная на
изничтожение Германии, оказалась опасной для самого же империализма. Ясно также
и то, что откровенно империалистическая политика ультиматумов, рассчитанная на
изоляцию Советского Союза, дает лишь обратные результаты. Создалась такая
обстановка, что Пуанкаре и Керзон, служа империализму верой и правдой, обостряли
тем не менее своей “работой” растущий кризис в Европе, вызывали отпор масс
против империализма, толкали массы на революцию. Отсюда неизбежность перехода
буржуазии от политики лобовой атаки к политике компромиссов, от империализма
открытого к империализму прикрытому, от Пуанкаре и Керзона к Макдональду и
Эррио. Грабить мир без прикрытия стало небезопасно. Рабочая партия в Англии и
левый блок во Франции [59] должны прикрыть наготу империализма. В этом источник
“пацифизма” и “демократизма”.

Иные думают, что буржуазия пришла к “пацифизму” и “демократизму” не от нужды, а
по доброй воле, по свободному, так сказать, выбору. При этом предполагается, что
буржуазия, разбив рабочий класс в решающих боях (Италия, Германия),
почувствовала себя победительницей и теперь она может позволить себе
“демократизм”. Иначе говоря, пока шли решающие бои, буржуазия нуждалась в боевой
организации, в фашизме, теперь же, когда пролетариат разбит, буржуазия не
нуждается больше в фашизме и она может заменить его “демократизмом”, как лучшим
методом закрепления своей победы. Отсюда делается тот вывод, что власть
буржуазии упрочилась, “эру пацифизма” нужно считать длительной, а революцию в
Европе – отложенной в дальний ящик.

Это предположение совершенно неправильно.

Во-первых, неверно, что фашизм есть только боевая организация буржуазии. Фашизм
не есть только военно-техническая категория. Фашизм есть боевая организация
буржуазии, опирающаяся на активную поддержку социал-демократии.
Социал-демократия есть объективно умеренное крыло фашизма. Нет основания
предположить, что боевая организация буржуазии может добиться решающих успехов в
боях или в управлении страной без активной поддержки социал-демократии. Столь же
мало оснований думать, что социал-демократия может добиться решающих успехов в
боях или в управлении страной без активной поддержки боевой организации
буржуазии. Эти организации не отрицают, а дополняют друг друга. Это не антиподы,
а близнецы. Фашизм есть неоформленный политический блок этих двух основных
организаций, возникший в обстановке послевоенного кризиса империализма и
рассчитанный на борьбу с пролетарской революцией. Буржуазия не может удержаться
у власти без наличия такого блока. Поэтому было бы ошибочно думать, что
“пацифизм” означает ликвидацию фашизма. “Пацифизм” в нынешней обстановке есть
утверждение фашизма с выдвижением на первый план его умеренного,
социал-демократического крыла.

Во-вторых, неверно, что решающие бои были уже, что пролетариат был разбит в этих
боях, что буржуазная власть ввиду этого упрочилась. Решающих боев не было еще
хотя бы потому, что не было массовых действительно большевистских партий,
способных привести пролетариат к диктатуре. Без таких партий решающие бои за
диктатуру в условиях империализма невозможны. Решающие бои на Западе еще
предстоят. Были лишь первые серьезные атаки, отбитые буржуазией, первая
серьезная проба сил, показавшая, что пролетариат еще не в силах свергнуть
буржуазию, а буржуазия уже не в силах сбросить со счетов пролетариат. И именно
потому, что буржуазия уже не в силах поставить на колени рабочий класс, она
оказалась вынужденной отказаться от лобовой атаки, пойти на обходные пути, пойти
на компромиссы, прибегнуть к “демократическому пацифизму”.

Наконец, неверно и то, что “пацифизм” является признаком силы, а не слабости
буржуазии, что из “пацифизма” должно получиться упрочение власти буржуазии,
отсрочка революции на неопределенный срок. Современный пацифизм означает приход
к власти, прямой или косвенный, партий II Интернационала. Но что значит приход к
власти партий II Интернационала? Это значит неизбежное их саморазоблачение, как
лакеев империализма, как изменников пролетариата, ибо правительственная практика
этих партий может привести лишь к одному результату: к их политическому
банкротству, к росту противоречий внутри этих партий, к их разложению, распаду.
Но разложение этих партий ведет к неминуемому разложению власти буржуазии, ибо
партии II Интернационала являются опорой империализма. Могла ли пойти буржуазия
на этот рискованный опыт с пацифизмом без особой нужды, по доброй воле? Конечно,
нет! За период после империалистической войны буржуазия второй раз проделывает
опыт с пацифизмом: первый раз – непосредственно после войны, когда революция,
казалось, стучалась в двери, и второй раз – в настоящее время, после рискованных
опытов Пуанкаре и Керзона. Кто решится отрицать, что это метание буржуазии от
пацифизма к оголтелому империализму и обратно не может пройти даром для
империализма, что оно вышибает из обычной обывательской колеи миллионные массы
рабочих, что оно втягивает в политику самые отсталые слои пролетариата, что оно
облегчает их революционизирование? Конечно, “демократический пацифизм” не есть
еще керенщина, ибо керенщина предполагает двоевластие, развал буржуазной власти
и зарождение основ власти пролетарской. Но что пацифизм означает величайшую
раскачку народных масс, их втягивание в политику, что пацифизм расшатывает
буржуазную власть и подготовляет почву для революционных встрясок, – в этом едва
ли можно сомневаться. И именно поэтому пацифизм должен привести не к упрочению,
а к ослаблению буржуазной власти, не к отсрочке революции на неопределенный
срок, а к ее ускорению.

Из этого, конечно, не следует, что пацифизм не представляет серьезной опасности
для революции. Пацифизм ведет к подрыву основ буржуазной власти, он
подготавливает условия, благоприятные для революции. Но пацифизм может привести
к таким результатам лишь против воли самих “пацифистов” и “демократов”, лишь при
энергичной разоблачательской работе коммунистических партий насчет
империалистической и контрреволюционной природы пацифистско-демократической
власти Эррио – Макдональда. Что же касается воли самих пацифистов и демократов,
что касается политики самих империалистов, то они, идя на пацифизм, преследуют
лишь одну цель: обмануть массы звонкими фразами о мире для того, чтобы
подготовить новую войну, ослепить их блеском “демократизма” для того, чтобы
утвердить диктатуру буржуазии, усыпить массы шумихой о “суверенных” правах наций
и государств для того, чтобы тем успешнее подготовить интервенцию в Китае, резню
в Афганистане и в Судане, расчленение в Персии, околпачить их широковещательной
болтовней о “дружеских” отношениях с Советским Союзом, о тех или иных
“договорах” с Советской властью для того, чтобы тем теснее связаться с
вышибленными из России контрреволюционными заговорщиками на предмет бандитских
выступлений в Белоруссии, на Украине, в Грузии. Пацифизм нужен буржуазии для
маскировки. В этой маскировке – главная опасность пацифизма. Добьется ли
буржуазия своей цели обмана народа – это зависит от энергии разоблачательской
работы компартий Запада и Востока, от их умения срывать маску с империалистов в
пацифистском облачении. Несомненно, что события и практика будут работать в этом
отношении на коммунистов, вбивая клин между пацифистскими словами и
империалистскими делами демократических прислужников капитала. Долг коммунистов
– не отставать от событий и безжалостно разоблачать каждый шаг, каждый акт
прислужничества империализму и измены пролетариату со стороны партий II
Интернационала.

2. Вмешательство Америки в дела Европы и лондонское соглашение Антанты о репарациях

Лондонская конференция Антанты [60] является наиболее полным выражением лживого,
фальшивого буржуазно-демократического пацифизма. Если приход к власти
Макдональда – Эррио и шумиха об “установлении нормальных отношений” с Советским
Союзом должны были прикрыть и замаскировать ожесточенную борьбу классов в Европе
и смертельную вражду буржуазных государств к Советскому Союзу, то соглашение
Антанты в Лондоне должно прикрыть и замаскировать отчаянную борьбу Англии и
Франции за гегемонию в Европе, возрастающее противоречие между Англией и
Америкой в борьбе за господство на мировом рынке, нечеловеческую борьбу
германского народа против гнета Антанты. Нет больше войны между классами, конец
революции, теперь можно будет кончить дело сотрудничеством классов, – вопят
Макдональды и Ренодели. Нет больше борьбы между Францией и Англией, между
Америкой и Англией, между Германией и Антантой, конец войне, теперь можно будет
кончить дело всеобщим миром во главе с Америкой, – вторят им друзья по
лондонскому соглашению и братья по измене делу рабочего класса,
социал-демократические герои пацифизма.

Что же, однако, произошло на лондонской конференции Антанты?

До лондонской конференции репарационный вопрос решался Францией самостоятельно,
более или менее независимо от “союзников”, ибо Франция имела в репарационной
комиссии обеспеченное большинство. Оккупация Рура служила средством
хозяйственной дезорганизации Германии и гарантией того, что Франция получит от
Германии репарационные платежи, уголь и кокс для французской металлургии,
химические полуфабрикаты и краски для французской химической промышленности и
беспошлинный ввоз эльзасских текстильных фабрикатов в Германию. План был
рассчитан на создание материальной базы для военной и экономической гегемонии
Франции в Европе. Но план этот, как известно, не удался. Метод оккупации привел
лишь к обратным результатам. Ни платежей, ни поставок натурой в сколько-нибудь
удовлетворительных размерах Франция не получила. Наконец, сам автор оккупации,
Пуанкаре, оказался выброшенным за борт за его откровенно империалистическую
политику, чреватую новой войной и революцией. Что касается гегемонии Франции в
Европе, то она оказалась неудавшейся не только потому, что метод оккупации и
откровенного грабежа исключал возможность хозяйственной смычки между французской
и германской промышленностью, но и потому, что Англия была решительно против
такой смычки, ибо Англия не могла не знать, что соединение германского угля с
французским металлом не может не подорвать английскую металлургию.

Что же дала взамен всего этого лондонская конференция Антанты?

Во-первых, конференция отвергла путь самостоятельного решения вопросов репараций
со стороны Франции, признав, что конфликтные вопросы должны решаться в последнем
счете арбитражной комиссией из представителей Антанты во главе с представителями
Америки.

Во-вторых, конференция отвергла оккупацию Рура и признала необходимость
эвакуации, хозяйственной (немедленно) и военной (через год или раньше). Мотивы:
оккупация Рура на данной стадии опасна с точки зрения политического состояния
Европы и неудобна с точки зрения организованного и систематического грабежа
Германии. А что Антанта собирается грабить Германию основательно и
систематически, – в этом едва ли может быть какое-либо сомнение.

В-третьих, отвергнув интервенцию военную, конференция вполне одобрила
интервенцию финансово-хозяйственную, признав:
а) необходимость создания эмиссионного банка в Германии, подконтрольного
специальному иностранному комиссару;
б) переход в частные руки государственных железных дорог, управляемых под
контролем специального иностранного комиссара;
в) создание так называемого “переводного комитета” из представителей союзников,
сосредоточивающего в своих руках все репарационные платежи в германской валюте,
финансирующего германские поставки натурой из платежных сумм, могущего
вкладывать некоторые суммы репарационных платежей (в случае нецелесообразности
их перевода во Францию) в германскую промышленность и имеющего, таким образом,
полную возможность держать в своих руках денежный рынок Германии.

Едва ли нужно доказывать, что это есть превращение Германии в колонию Антанты.

В-четвертых, конференция признала за Францией право принудительного получения от
Германии угля и химических продуктов в продолжение известного периода времени,
но она тут же оговорилась, что за Германией остается право обращаться в
арбитражную комиссию с требованием сокращения количества или даже прекращения
этих принудительных платежей натурой. Тем самым она свела права Франции к нулю
или почти к нулю.

Если ко всему этому добавить заем Германии в 800 миллионов марок, покрываемый
английскими и главным образом американскими банкирами, если принять далее во
внимание, что на конференции командовали банкиры, прежде всего, американские
банкиры, то картина получится законченная: от французской гегемонии остались
рожки да ножки, вместо гегемонии Франции получилась гегемония Америки.

Таковы итоги лондонской конференции Антанты.

Иные думают, на этом основании, что отныне противоречия интересов внутри Европы
должны поблекнуть перед лицом гегемонии Америки; что Америка, заинтересованная в
вывозе капитала в Европу, сумеет посадить европейские страны на паек и заставит
их сидеть смирно во славу обогащения своих банкиров; что мир в Европе, правда
принудительный, можно считать ввиду этого более или менее обеспеченным, на более
или менее продолжительный период. Это предположение совершенно неправильно.

Во-первых, конференция решала вопрос о Германии без хозяина, без германского
народа. Можно, конечно, “планировать” превращение Германии в завзятую колонию.
Но пытаться превратить на деле в колонию такую страну, как Германия, теперь,
когда даже отсталые колонии с трудом приходится удерживать в повиновении, – это
значит заложить мину под Европу.

Во-вторых, конференция несколько отодвинула назад слишком выдвинувшуюся вперед
Францию, ввиду чего естественно получился фактический перевес Англии в Европе.
Но думать, что Франция может помириться с перевесом Англии, – значит не
считаться с фактами, не считаться с логикой вещей, которая обычно оказывается
сильнее всякой иной логики.

В-третьих, конференция признала гегемонию Америки. Но американский капитал
заинтересован в финансировании франко-германской промышленности, в наиболее
рациональном ее использовании, например, в духе комбинации французской
металлургии с германской угольной промышленностью. Едва ли можно сомневаться в
том, что американский капитал использует свои преимущества в этом именно,
наиболее выгодном для него, направлении. Но думать, что Англия помирится с таким
положением, – значит не знать Англии, не знать того, до чего дорожит Англия
интересами своей металлургической промышленности.

Наконец, Европа не есть изолированная страна, она связана со своими колониями,
она живет соками этих колоний. Думать, что конференция может что-либо изменить к
“лучшему” в отношениях между Европой и колониями, что она может задержать или
замедлить развитие противоречий между ними, – значит верить в чудеса.

Какой же из этого вывод?

Вывод один: конференция в Лондоне не разрешила ни одного из старых противоречий
в Европе, но зато она дополнила их новыми противоречиями, противоречиями между
Америкой и Англией. Несомненно, что Англия по-старому будет углублять антагонизм
между Францией и Германией для того, чтобы обеспечить свое политическое
преобладание на континенте. Несомненно, что Америка, в свою очередь, будет
углублять антагонизм между Англией и Францией для того, чтобы обеспечить свою
гегемонию на мировом рынке. Мы уже не говорим о глубочайшем антагонизме между
Германией и Антантой.

Мировые события будут определяться этими антагонизмами, а не “пацифистскими”
речами висельника Юза и велеречивого Эррио. Закон о неравномерном развитии
империалистических стран и неизбежности империалистических войн остается теперь
в силе больше, чем когда бы то ни было. Лондонская конференция лишь маскирует
эти антагонизмы для того, чтобы заложить новые предпосылки для их небывалого
обострения.

3. Усиление революционных элементов в рабочем движении Европы.

Рост международной популярности Советского Союза

Одним из вернейших признаков неустойчивости “пацифистско-демократического
режима”, одним из несомненнейших признаков того, что сам этот “режим” является
пеной на поверхности от глубочайших революционных процессов, происходящих в
недрах рабочего класса, – нужно считать решительную победу революционного крыла
в компартиях Германии, Франции, России, рост активности левого крыла в
английском рабочем движении и, наконец, рост популярности Советского Союза среди
трудящихся масс Запада и Востока.

Компартии на Западе развиваются в своеобразных условиях. Во-первых, они
неоднородны по составу, ибо они образовались из бывших социал-демократов,
прошедших старую школу, и из молодых членов партии, не имеющих еще достаточного
революционного закала. Во-вторых, кадры там не чисто большевистские, ибо на
ответственных постах стоят выходцы из других партий, не успевшие еще порвать
окончательно с социал-демократическими пережитками. В-третьих, они имеют перед
собой такого опытного противника, как прошедшая огонь и медные трубы
социал-демократия, все еще представляющая огромную политическую силу в рядах
рабочего класса. Наконец, они имеют против себя такого могучего врага, как
европейская буржуазия с ее испытанным государственным аппаратом, с ее всесильной
прессой. Думать, что такие компартии способны опрокинуть “с сегодня на завтра”
европейский буржуазный строй, – значит жестоко заблуждаться. Поэтому очередная
задача состоит в том, чтобы сделать компартии Запада действительно
большевистскими, выковать в них настоящие революционные кадры, способные
перестроить всю партийную практику в духе революционного воспитания масс, в духе
подготовки революции.

Так обстояло дело с компартиями Запада еще в недавнем прошлом. Но в последнее
полугодие дело начинает меняться к лучшему. Последнее полугодие замечательно в
том отношении, что оно дает коренной перелом в жизни компартий Запада в смысле
ликвидации социал-демократических пережитков, в смысле большевизации партийных
кадров, в смысле изоляции оппортунистических элементов.

Какую опасность могут представить для революции социал-демократические пережитки
в компартиях, – это с очевидностью вскрылось в печальном опыте с Саксонским
рабочим правительством [61], когда оппортунистические лидеры попытались
превратить идею единого фронта, как средство революционной мобилизации и
организации масс, в метод социал-демократических парламентских комбинаций. Это
был поворотный пункт, открывший глаза партийным массам и поднявший их против
оппортунистических вождей.

Вторым вопросом, подорвавшим авторитет правых лидеров и выдвинувшим на сцену
новых, революционных вождей, нужно считать так называемый “русский” вопрос, т.е.
дискуссию в РКП(б). Известно, что группа Брандлера в Германии и группа Суварина
[62] во Франции решительно поддержали оппортунистическую оппозицию в РКП(б)
против основных кадров РКП(б), против ее революционного большинства. Это был
вызов революционным рабочим массам Запада, определенно сочувствующим Советской
власти и ее руководителю – РКП(б). Это был вызов партийным массам и
революционному крылу компартий Запада. Не удивительно, что вызов этот кончился
полным разгромом групп Брандлера и Суварина. Не удивительно, что дело это нашло
свой отклик во всех остальных компартиях Запада. Если к этому добавить факт
полной изоляции оппортунистического течения в РКП(б), то картина получится
законченная. V конгресс Коминтерна [63] лишь закрепил победу революционного
крыла в основных секциях Коминтерна.

Несомненно, что ошибки оппортунистических вождей сыграли значительную роль в
деле ускорения большевизации компартий Запада. Но столь же несомненно и то, что
тут действовали и другие, более глубокие причины: успешное наступление капитала
за последние годы, ухудшение жизненных условий рабочего класса, наличие
громадной армии безработных, состояние общей экономической неустойчивости
капитализма, нарастание революционного возмущения среди широких рабочих масс.
Рабочие идут к революции, и они хотят иметь революционных вождей.

Итог. Процесс окончательного оформления действительно большевистских партий на
Западе, представляющих опору грядущей революции в Европе, – начался. Таков итог
последнего полугодия.

* * *

Еще более тяжелы и своеобразны условия развития профессиональных союзов на Западе.

Во-первых, они узки по своей “испытанной” цеховой практике и враждебны
социализму, ибо, возникши раньше социалистических партий и развившись без их
помощи, они привыкли кичиться своей “независимостью”, цеховые интересы ставят
выше классовых интересов и ничего, кроме “копейки на рубль”, признавать не
хотят.

Во-вторых, они консервативны по духу и враждебны ко всяким революционным
начинаниям, ибо они имеют во главе старую, продажную, подкармливаемую буржуазией
профсоюзную бюрократию, всегда готовую отдать профсоюзы в услужение
империализму.

Наконец, они, эти профсоюзы, будучи объединены вокруг амстердамских реформистов,
представляют ту самую многомиллионную армию реформизма, на которую опирается
современный капиталистический строй.

Конечно, кроме амстердамских реакционных союзов существуют еще союзы
революционные, примыкающие к Профинтерну [64]. Но, во-первых, значительная часть
революционных союзов, не желая учинять раскол в профдвижении, остается в составе
Амстердамского объединения [65], подчиняясь дисциплине последнего; во-вторых, в
решающих странах Европы (Англия, Франция, Германия) амстердамцы все еще
представляют большинство рабочих. Не следует забывать, что Амстердам объединяет
не менее четырнадцати миллионов профессионально организованных рабочих. Думать о
том, что можно будет добиться в Европе диктатуры пролетариата против воли этих
миллионов рабочих, – значит жестоко заблуждаться, сойти с почвы ленинизма,
обречь себя на неминуемое поражение. Поэтому задача состоит в том, чтобы
завоевать эти миллионные массы на сторону революции и коммунизма, освободить их
из-под влияния реакционной профсоюзной бюрократии или, по крайней мере, добиться
того, чтобы они заняли в отношении коммунизма позицию благожелательного
нейтралитета.

Так обстояло дело до последнего времени. Но в последние годы картина начинает
меняться к лучшему. Родиной замкнутых и реакционных профсоюзов является Англия,
бывшая некогда промышленно-капиталистическим гегемоном на мировом рынке. Падение
этой монополии связывается с развитием финансового капитала, характеризующегося
борьбой ряда крупнейших стран за колониальную монополию. Империалистическая фаза
капитализма несет с собой расширение территории для узких реакционных
профсоюзов, но она же суживает материальную базу их, ибо империалистская
сверхприбыль является объектом борьбы ряда стран, а колонии все менее склонны
оставаться в роли колоний. Не следует также забывать, что война значительно
подорвала производство Европы. Известно, что общая сумма производства Европы
составляет ныне не более 70% довоенного производства. Отсюда сокращение
производства и успешное наступление капитала на рабочий класс. Отсюда сокращение
заработной платы, фактическая отмена 8-часового рабочего дня и ряд неудачных
забастовок обороны, лишний раз демонстрировавших измену профсоюзной бюрократии
рабочему классу. Отсюда колоссальная безработица и рост недовольства рабочих
реакционными профсоюзами. Отсюда идея единого фронта в области экономической
борьбы рабочего класса и план объединения двух профсоюзных Интернационалов в
единый Интернационал, способный организовать отпор капиталу. Речи реформистов на
венском конгрессе Амстердамского Интернационала (июнь 1924 г.) о переговорах с
“русскими” союзами и призыв английских профсоюзов на конгрессе тред-юнионов
(начало сентября 1924 г.) к единству профессиональных союзов являются лишь
отражением растущего напора масс на реакционную профсоюзную бюрократию. Самым
замечательным во всем этом нужно считать тот факт, что именно английские союзы,
являющиеся гнездом консерватизма и основным ядром Амстердама, берут на себя
почин в деле объединения реакционных и революционных профсоюзов. Появление левых
элементов в английском рабочем движении – это вернейший показатель, говорящий о
том, что “у них там”, в Амстердаме, не все благополучно.

Иные думают, что кампания об объединении союзов необходима именно теперь потому,
что в Амстердаме появились левые элементы, которых безусловно нужно поддержать
всеми силами, всеми средствами. Это неверно, или – точнее – это верно лишь
отчасти. Дело в том, что компартии на Западе становятся массовыми организациями,
они превращаются в настоящие большевистские партии, они растут и идут к власти
вместе с ростом недовольства широких рабочих масс, что дело, стало быть, идет к
пролетарской революции. Но свергнуть буржуазию нельзя, не лишив ее опоры в лице
реакционного Амстердама, завоевать диктатуру нельзя, не завоевав эту буржуазную
цитадель в Амстердаме на сторону революции. Но сделать это односторонней работой
извне нельзя. Добиться этой цели в данный момент можно будет лишь
комбинированной работой изнутри и извне по линии обеспечения единства
профдвижения. Вот почему вопрос об объединении союзов и вхождении в
международные производственные объединения становится вопросом животрепещущим.
Поддержать и толкать вперед левых, конечно, следует. Но действительная поддержка
левых может получиться лишь в том случае, если знамя революционных союзов не
будет свернуто, если реакционных лидеров Амстердама будут бичевать за их измену
и раскольничество, если левых лидеров будут критиковать за их половинчатость и
нерешительность в борьбе с реакционными лидерами. Только такая политика может
подготовить действительное объединение профсоюзов. В противном случае может
получиться такая же картина, какая получилась в октябре прошлого года в
Германии, когда левая группа Леви [66] была с успехом использована реакционной
правой социал-демократией для окружения германских революционных рабочих.

* * *

Наконец, о росте популярности Советского Союза среди народов буржуазных
государств. Может быть, самым верным показателем неустойчивости
“пацифистско-демократического режима” следует считать тот несомненный факт, что
влияние и авторитет Советского Союза среди трудящихся масс Запада и Востока не
только не ослабевает, а, наоборот, растет из года в год, из месяца в месяц. Речь
идет не о том, что Советский Союз получает “признание” в ряде буржуазных
государств. Сама по себе это “признание” не представляет еще чего-либо
особенного, ибо оно диктуется, во-первых, потребностями капиталистической
конкуренции буржуазных стран, стремящихся занять “свое место” на рынке
Советского Союза, во-вторых, – “программой” пацифизма, требующего установления
“нормальных отношений” с Советской страной, подписания хотя бы какого-нибудь
“договора” с Советским Союзом. Речь идет о том, что нынешние “демократы” и
“пацифисты” побили своих буржуазных конкурентов на парламентских выборах
благодаря платформе “признания” Советского Союза, что Макдональды и Эррио пришли
к власти и могут остаться у власти благодаря, между прочим, тому, что они блудят
языком о “дружбе с Россией”, что авторитет этих “демократов” и “пацифистов”
является отраженным светом от авторитета Советской власти среди народных масс.
Характерно, что даже такой всем известный “демократ”, как Муссолини, считает
нужным щегольнуть нередко перед рабочими своей “дружбой” с Советской властью. Не
менее характерно, что даже такие, всем известные, хапатели чужого добра, как
нынешние правители Японии, не хотят обходиться без “дружбы” с Советским Союзом.
Мы уже не говорим о колоссальном авторитете Советской власти среди народных масс
Турции, Персии, Китая, Индии.

Чем объяснить этот небывалый авторитет и эту необычную популярность в народных
массах чужих государств такой “диктаторской” и революционной власти, как власть
Советская?

Во-первых, ненавистью рабочего класса к капитализму и его стремлением
освободиться от него. Рабочие буржуазных государств сочувствуют Советской
власти, прежде всего, как власти, свергшей капитализм. Представитель
железнодорожников Англии, небезызвестный Бромлей, недавно сказал на конгрессе
тред-юнионов:

“Капиталисты знают, что глаза рабочих всего мира устремлены на Россию и что если
русская революция победит, то сознательные рабочие других стран спросят себя, –
почему мы так же не можем уничтожить капитализм?”.

Бромлей, конечно, не большевик. Но то, что он сказал, это есть выражение чаяний
и дум рабочих Европы. Ибо почему бы, в самом деле, не сбросить европейский
капитализм, если “русские” вот уже седьмой год, с пользой для дела, обходятся
без капиталистов? Вот где источник громадной популярности Советской власти среди
широких масс рабочего класса. Поэтому рост международной популярности Советского
Союза означает рост ненависти рабочего класса всех стран к капитализму.

Во-вторых, ненавистью народных масс к войне и их стремлением разбить военные
начинания буржуазии. Народные массы знают, что Советская власть первая открыла
атаку против империалистической войны и, открыв атаку, подорвала войну. Народные
массы видят, что Советский Союз является единственной страной, ведущей борьбу
против новой войны. Они сочувствуют Советской власти потому, что она является
знаменосцем мира между народами и верным оплотом против войны. Поэтому рост
международной популярности Советской власти говорит о росте ненависти народных
масс всего мира к империалистической войне и ее организаторам.

В-третьих, ненавистью угнетенных масс зависимых стран и колоний к игу
империализма, их стремлением разбить его. Советская власть является единственной
властью, разбившей цепи “отечественного” империализма. Советский Союз является
единственной страной, строящей свою жизнь на началах равенства и сотрудничества
наций. Советское правительство является единственным в мире правительством,
отстаивающим до конца единство и независимость, свободу и суверенность Турции и
Персии, Афганистана и Китая, колониальных и зависимых стран всего мира.
Угнетенные массы сочувствуют Советскому Союзу потому, что они видят в нем
союзника в деле освобождения от империализма. Поэтому рост международной
популярности Советской власти означает рост ненависти угнетенных народов всего
мира к империализму.

Таковы факты.

Едва ли можно сомневаться, что эти три ненависти не послужат к укреплению
“пацифистско-демократического режима” современного империализма.

На днях министр иностранных дел Америки, “пацифист” и колчаковец Юз, издал
черносотенную декларацию против Советского Союза. Несомненно, что лавры Пуанкаре
не дают спать Юзу. Но едва ли можно сомневаться в том, что
черносотенно-пацифистская декларация Юза послужит лишь к дальнейшему усилению
влияния и авторитета Советского Союза среди трудящихся масс всего мира.

Таковы основные моменты, характеризующие нынешнее международное положение.

“Большевик” № 11,

20 сентября 1924 г.

Подпись: И. Сталин