Товарищи! Обычно наши ораторы на дискуссионных собраниях начинают с истории
вопроса: как возник вопрос о внутрипартийной демократии, кто первый сказал А,
кто после вымолвил Б и пр. Я думаю, этот метод не пригоден для нас, потому что
он вносит элемент склоки и взаимных обвинений и ничего путного не дает. Я думаю,
что будет гораздо лучше, если мы начнем с вопроса о том, как встретила партия
резолюцию Политбюро о демократии[2], подтверждённую потом пленумом ЦК.

Я должен установить, что эта резолюция, кажется, единственная во всей истории
нашей партии, которая, после ожесточенной дискуссии по вопросу о демократии,
нашла полное – я бы сказал: буквально единодушное – одобрение всей партии. Даже
оппозиционные организации и ячейки, которые вообще настроены были против
большинства партии и против ЦК, даже они, при всем желании придраться к
чему-либо, не нашли повода и основания придраться, и обычно в своих резолюциях
эти организации и ячейки, признавая правильность основных положений резолюции
Политбюро о внутрипартийной демократии, старались чем-либо отличиться от других
организаций, прибавив к ней некий хвостик, скажем, такой: да, все у вас хорошо,
но не обижайте Троцкого; или еще так: все у вас правильно, но маленечко
опоздали, хорошо бы раньше все это сделать. Я не поднимаю здесь вопроса о том,
кто кого обижает. Я думаю, что если хорошенько разобраться, то может оказаться,
что известное изречение о Тит Титыче довольно близко подходит к Троцкому: “Кто
тебя, Тит Титыч, обидит? Ты сам всякого обидишь”. (Смех.) Но я сказал, что в
этот вопрос я вдаваться не буду. Я даже допускаю, что на самом деле Троцкого
кое-кто обижает. Но разве в этом вопрос? Что ж тут принципиального в вопросе об
обиде? Ведь, речь-то идет о принципиальной стороне резолюции, а не о том, кто
кого обидел. Этим я хочу сказать, что даже резко и грубо оппозиционные ячейки и
организации, даже они не решались что-либо принципиально возразить против
резолюции Политбюро ЦК и Президиума ЦКК. Я это устанавливаю, как факт для того,
чтобы отметить еще раз, что трудно найти во всей истории нашей партии другой
подобный факт, когда бы резолюция, прошедшая сквозь огонь и воду ожесточенной
дискуссии, имела не только у большинства, но и буквально во всей партии такое
единодушное одобрение.

Из этого я делаю два вывода. Первый вывод о том, что, стало быть, резолюция
Политбюро и ЦКК вполне отвечает потребностям и запросам партии в данный момент.
И второй вывод о том, что, стало быть, партия выйдет из этой дискуссии по
вопросу о внутрипартийной демократии окрепшей и более сплоченной. Это вывод, так
сказать, не в бровь, а в глаз тем заграничным нашим недоброжелателям, которые
давно потирают руки в связи с нашей дискуссией, думая, что партия наша ослабнет
в результате дискуссии, а власть разложится.

Я не буду распространяться о сущности внутрипартийной демократии. Основы этой
демократии изложены в резолюции, резолюция продискутирована вдоль и поперек всей
партией, – зачем же мне тут еще повторяться? Скажу лишь одно, что демократии
развернутой, полной демократии, очевидно, не будет. Очевидно, эта демократия
будет демократией в рамках, очерченных X, XI и XII съездами. В чем состоят эти
рамки – вам хорошо известно, и я здесь повторяться не буду. Не буду также
распространяться о том, что основная гарантия того, чтобы внутрипартийная
демократия вошла в плоть и кровь нашей партии, – это усилить активность и
сознательность партийных масс. Об этом также довольно подробно сказано в нашей
резолюции.

Я перехожу к вопросу о том, как у нас некоторые товарищи и некоторые организации
фетишизируют вопрос о демократии, рассматривая его как нечто абсолютное, вне
времени и пространства. Я этим хочу сказать, что демократия не есть нечто данное
для всех времен и условий, ибо бывают моменты, когда нет возможности и смысла
проводить ее. Для того, чтобы она, эта внутрипартийная демократия, стала
возможной, нужны два условия или две группы условий, внутренних и внешних, без
которых всуе говорить о демократии.

Необходимо, во-первых, чтобы индустрия развивалась, чтобы материальное положение
рабочего класса не ухудшалось, чтобы рабочий класс рос количественно, чтобы
культурность рабочего класса поднималась, и чтобы рабочий класс рос также
качественно. Необходимо, чтобы партия, как авангард рабочего класса, также
росла, прежде всего, качественно, и прежде всего за счет пролетарских элементов
страны. Эти условия внутреннего характера абсолютно необходимы для того, чтобы
можно было поставить вопрос о действительном, а не о бумажном проведении
внутрипартийной демократии.

Но одних этих условий недостаточно. Я уже говорил, что есть еще вторая группа
условий, условий внешнего характера, без наличия которых демократия внутри
партии невозможна. Я имею в виду известные международные условия, более или
менее обеспечивающие мир, мирное развитие, без чего демократия в партии
немыслима. Иначе говоря, если на нас нападут и нам придется защищать страну с
оружием в руках, то о демократии не может быть и речи, ибо придется ее свернуть.
Партия мобилизуется, мы ее, должно быть, милитаризуем, и вопрос о
внутрипартийной демократии отпадет сам собой.

Вот почему я думаю, что демократия должна рассматриваться в зависимости от
условий, что фетишизма в вопросах внутрипартийной демократии быть не должно, ибо
проведение внутрипартийной демократии, как видите, зависит от конкретных условий
времени и места в каждый данный момент.

Чтобы не было далее лишних увлечений и необоснованных обвинений, я должен также
напомнить о тех препятствиях, которые стоят перед партией в деле проведения
демократии, - препятствиях, мешающих проведению демократии даже при наличии
очерченных выше двух основных благоприятных условий, внутренних и внешних.
Товарищи, эти препятствия существуют, они глубоко влияют на нашу партийную
работу, и я не имею права умалчивать о них. В чем состоят эти препятствия?

Эти препятствия, товарищи, состоят, во-первых, в том, что в головах одной части
наших работников живут еще пережитки старого военного периода, когда у нас
партия была милитаризована, – пережитки, которые порождают некоторые
немарксистские взгляды, что партия наша является якобы не самодеятельным
организмом, живущим самостоятельной идейной и практической жизнью, а чем-то
вроде системы учреждений, низших, средних и высших. Этот абсолютно
немарксистский взгляд, правда, законченного вида нигде еще не получил,
законченно нигде не высказывался, но элементы этого взгляда живут в головах
одной части наших работников, несущих партийные обязанности, и они мешают им
последовательно провести внутрипартийную демократию. Вот почему борьба с такими
взглядами, борьба с пережитками военного периода как в центре, так и на местах
является очередной задачей партии.

Вторым препятствием, стоящим на пути проведения демократии в партии, является
наличие давления бюрократического государственного аппарата на аппарат
партийный, на наших партийных работников. Давление этого громоздкого аппарата на
наших партийных работников не всегда заметно и не всегда бьет в глаза, но оно ни
на одну секунду не прекращается. Это давление громоздкого государственного
бюрократического аппарата, в конце концов, сказывается в том, что целый ряд
наших работников и в центре, и на местах, нередко помимо своей воли и
совершенно бессознательно, отклоняется от внутрипартийной демократии, от той
линии, в правоту которой они верят, но которую они нередко не в силах провести
до конца. Вы можете себе представить имеющий не менее миллиона служащих
бюрократический государственный аппарат, состоящий из элементов, большей частью
чуждых партии, и наш партийный аппарат, имеющий не больше 20-30 тысяч человек,
призванных подчинить партии государственный аппарат, призванных социализировать
его. Чего стоит наш государственный аппарат без поддержки партии? Без помощи,
без поддержки нашего партийного аппарата он мало чего, к сожалению, стоит. И вот
каждый раз, когда наш партийный аппарат вдвигает свои щупальцы во все отрасли
государственного управления, ему приходится нередко свою партийную работу в этих
органах равнять по линии государственных аппаратов. Конкретно: партия должна
вести работу по политическому просвещению рабочего класса, по углублению
сознания рабочего класса, а в это время требуется собрать продналог, провести
такую-то кампанию, ибо без кампании, без помощи со стороны партии, госаппараты
не в силах выполнить свое задание. И здесь наши работники попадают между двух
огней, между необходимостью исправления линии работы госаппаратов, действующих
по старинке, и необходимостью сохранить связи с рабочими. И они часто сами здесь
бюрократизируются.

Таково второе препятствие, которое преодолеть трудно, но которое нужно
преодолеть во что бы то ни стало для того, чтобы облегчить проведение
внутрипартийной демократии.

Наконец, существует еще третье препятствие, стоящее на пути осуществления
демократии, – это низкий культурный уровень целого ряда наших организаций, наших
ячеек, особенно на окраинах (не в обиду им будь сказано), мешающий нашим
парторганизациям провести внутрипартийную демократию до конца. Вы знаете, что
демократия требует некоторого минимума культурности членов ячейки и организации
в целом и наличия некоторого минимума активных работников, которых можно
выбирать и ставить на посты. А если такого минимума активных работников не
имеется в организации, если культурный уровень самой организации низок, – как
быть? Естественно, что здесь приходится отступать от демократии, прибегать к
назначению должностных лиц и пр.

Таковы препятствия, которые перед нами стояли, которые будут еще стоять, и
которые мы должны преодолеть, чтобы честно и до конца провести внутрипартийную
демократию.

Я напомнил вам об этих препятствиях, стоящих перед нами, и о тех внешних и
внутренних условиях, без которых демократия превращается в пустую демагогическую
фразу, потому что некоторые товарищи фетишизируют, абсолютизируют вопрос о
демократии, думая, что демократия всегда и при всяких условиях возможна, и что
“проведению ее мешает якобы лишь “злая” воля “аппаратчиков”. Вот против этого
идеалистического взгляда, взгляда не нашего, не марксистского, не ленинского,
напомнил я вам, товарищи, об условиях проведения демократии и о препятствиях,
стоящих в данный момент перед нами.

Я бы мог, товарищи, на этом закончить свой доклад, но я считаю, что мы обязаны
подвести итоги дискуссии и сделать из этих итогов некоторые выводы, могущие
иметь для нас серьезное значение. Я бы мог разделить всю нашу борьбу по линии
дискуссии, по вопросу о демократии, на три периода.

Первый период, когда оппозиция напала на ЦК и обвиняла его в том, что за
последние два года, за период нэпа вообще, вся линия ЦК была якобы неправильной.
Это был период до опубликования резолюции Политбюро и Президиума ЦКК. Я не буду
касаться здесь того, кто был тут прав, и кто не прав. Нападки были жестокие и не
всегда, как вы знаете, обоснованные. Но одно ясно, что период этот можно
характеризовать, как период наибольших нападок на ЦК со стороны оппозиции.

Второй период начался с момента, когда резолюция Политбюро и ЦКК была
опубликована, когда оппозиция была поставлена в необходимость противопоставить
резолюции ЦК что-либо цельное, конкретное, и когда у оппозиции не оказалось
ничего ни цельного, ни конкретного. Это был период наибольшего сближения между
ЦК и оппозицией. Дело, невидимому, кончалось, или могло кончиться, тем, что
произойдет некоторое примирение оппозиции с линией ЦК. Помню хорошо, как в
Москве, в центре дискуссионной борьбы, кажется, 12 декабря на заседании в
Колонном зале Преображенский внес резолюцию, которую почему-то отвергли,
некоторая мало чем отличалась от резолюции ЦК. В основе эта резолюция, даже в
некоторых второстепенных пунктах, совершенно не расходилась с резолюцией ЦК. И
тогда мне казалось, что, собственно, не о чем драться дальше: есть резолюция ЦК,
она всех удовлетворяет, по крайней мере, на девять десятых, сама оппозиция,
видимо, это чувствует, идет навстречу, и мы, может быть, на этом покончим с
разногласиями. Это был второй, примиренческий период.

Но затем наступил третий период. Этот период открылся выступлением Троцкого, его
обращением к районам, выступлением, которое мигом ликвидировало примиренческие
тенденции и перевернуло все вверх дном. За этим выступлением Троцкого начался
период жесточайшей внутрипартийной борьбы, – борьбы, которая не имела бы места,
если бы Троцкий не выступил со своим письмом на другой день после того, как он
голосовал за резолюцию Политбюро. Вам известно, что за первым выступлением
Троцкого последовало второе, за вторым третье, и борьба в связи с этим еще
больше обострилась.

Я думаю, товарищи, что в этих выступлениях Троцкий допустил по крайней мере
шесть серьезных ошибок. Эти ошибки привели к обострению внутрипартийной борьбы.
Я перехожу к анализу этих ошибок.

Первая ошибка Троцкого выразилась в самом факте выступления со статьей на другой
день после опубликования резолюции Политбюро ЦК и ЦКК, со статьей, которую
нельзя иначе расценивать, как платформу, противопоставленную резолюции ЦК. Я
повторяю и подчеркиваю, что это была статья, которую нельзя рассматривать иначе,
как новую платформу, противопоставленную резолюции ЦК, принятой единогласно.
Подумайте только, товарищи: такого-то числа собирается Политбюро и Президиум ЦКК
и ставится вопрос о резолюции о внутрипартийной демократии, резолюция
принимается единогласно, и всего только через день после этого, независимо от
ЦК, помимо воли ЦК, через голову ЦК, рассылается районам статья Троцкого, –
новая платформа, ставящая заново вопрос об аппарате и партии, о кадрах и
молодежи, о фракциях и единстве партии и пр. и пр., – платформа, которую вся
оппозиция подхватывает и противопоставляет резолюции ЦК. Это нельзя
рассматривать иначе, как противопоставление себя Центральному Комитету. Это –
открытое и резкое противопоставление себя со стороны Троцкого всему ЦК. Перед
партией встал вопрос: есть ли у нас ЦК, как руководящий орган, или нет его
больше, существует ли ЦК, единогласные решения которого уважаются членами этого
ЦК, или существует лишь сверхчеловек, стоящий над ЦК, сверхчеловек, для которого
законы не писаны, который может себе позволить сегодня голосовать за резолюцию
ЦК, а завтра публиковать и выставлять новую платформу против этой резолюции?
Товарищи, нельзя требовать от рабочих подчинения партдисциплине, если один из
членов ЦК открыто, на глазах у всех игнорирует Центральный Комитет и его
единогласно принятое решение. Нельзя проводить две дисциплины: одну для рабочих,
а другую – для вельмож. Дисциплина должна быть одна.

Ошибка Троцкого в том и состоит, что он противопоставил себя ЦК и возомнил себя
сверхчеловеком, стоящим над ЦК, над его законами, над его решениями, дав тем
самым повод известной части партии повести работу в сторону подрыва доверия к
этому ЦК.

Некоторые товарищи выражали недовольство, что этот антипартийный акт Троцкого
был отмечен в некоторых статьях “Правды” и отдельных членов ЦК. Товарищи, я
должен сказать в ответ этим товарищам, что никакая партия не может уважать такой
ЦК, который в такой трудный момент не проявит способности отстоять достоинство
партии, когда один член ЦК пытается стать выше всего ЦК. ЦК убил бы себя
морально, если бы он прошел мимо этой попытки Троцкого.

Вторая ошибка, допущенная Троцким, состоит в том, что за весь период дискуссии
Троцкий вел себя двусмысленно, грубо игнорируя волю партии, желающей узнать его
действительную позицию, и дипломатически увертываясь от вопроса, в упор
поставленного целым рядом организаций: за кого же, в конце концов, стоит
Троцкий, – за ЦК или за оппозицию? Дискуссия ведется не для уверток, а для того,
чтобы прямо и честно выложить всю правду перед партией, так, как умеет это
делать Ильич, так, как это обязан сделать каждый большевик. Говорят, что Троцкий
серьезно болен. Допустим, что он серьезно болен. Но за время своей болезни он
написал три статьи и четыре новые главы сегодня вышедшей его брошюры. Разве не
ясно, что Троцкий имеет полную возможность написать в удовлетворение
запрашивающих его организаций две строчки о том, что он – за оппозицию или
против оппозиции?. Нужно ли доказывать, что это игнорирование воли ряда
организаций не могло не обострить внутрипартийную борьбу.

Третья ошибка, допущенная Троцким, состоит в том, что он в своих выступлениях
партийный аппарат противопоставил партии, дав лозунг борьбы с “аппаратчиками”.
Большевизм не может принять противопоставления партии партийному аппарату. Из
чего состоит наш партийный аппарат реально? Аппарат партии – это ЦК, областные
комитеты, губернские комитеты, уездные комитеты. Подчинены ли они партии?
Конечно, подчинены, ибо они на 90% выбираются партией. Неправы те, которые
говорят, что губкомы назначались. Неправы. Вы знаете, товарищи, что губкомы
выбираются у нас, так же, как и укомы, как и ЦК. Они подчинены партии. Но после
того как они избраны, они должны руководить работой, – вот в чем дело. Мыслима
ли партийная работа без того, чтобы, после того как избран съездом ЦК, после
того как избран губком губернской конференцией, чтобы ЦК и губкомы не руководили
работой? Ведь без этого у нас партийная работа немыслима. Ведь это какой-то
бесшабашный анархо-меньшевистский взгляд, отрицающий самый принцип руководства
партийной работой. Я боюсь, что Троцкий, которого я, конечно, не думаю поставить
на одну доску с меньшевиками, таким противопоставлением партийного аппарата
партии дает толчок некоторым неискушенным элементам нашей партии встать на точку
зрения анархо-меньшевистской расхлябанности и организационной распущенности. Я
боюсь, что эта ошибка Троцкого поставит под удар неискушенных членов партии –
весь наш партийный аппарат, – аппарат, без которого партия немыслима.

Четвертая ошибка, допущенная Троцким, состоит в том, что он противопоставил
молодежь кадрам нашей партии, что он бросил голословное обвинение в перерождении
наших кадров. Троцкий поставил нашу партию на одну доску с партией
социал-демократов в Германии, сослался на примеры о том, как некоторые ученики
Маркса, старые социал-демократы, перерождались, и он сделал из этого вывод, что
перед такой же опасностью перерождения стоят наши партийные кадры. Следовало бы,
собственно, посмеяться над тем, как один из членов ЦК, вчера еще боровшийся с
большевизмом рука об руку с оппортунистами и меньшевиками, как он теперь, на
седьмом году существования Советской власти, пытается хотя бы и в
предположительной форме утверждать, что кадры нашей партии, родившиеся, выросшие
и окрепшие в борьбе с меньшевизмом и оппортунизмом, что будто бы эти кадры стоят
перед перерождением. Следовало бы, повторяю, над такой попыткой посмеяться. Но
так как это утверждение высказано не в обычное время, а во время дискуссии, и
так как мы здесь имеем дело с некоторым противопоставлением кадров, могущих
переродиться, молодежи, которая свободна якобы от такой опасности или почти
свободна, то это предположение, по существу своему смешное и несерьезное, может
приобрести и уже приобрело известное практическое значение. Вот почему я думаю,
что мы на этом вопросе должны остановиться.

Говорят иногда, что стариков надо уважать, так как они дольше жили, чем молодые,
больше знают и лучше укажут. Я, товарищи, должен сказать, что этот взгляд
совершенно неправилен. Не всякого старика надо уважать, и не всякий опыт нам
важен. Какой опыт – в этом все дело. В германской социал-демократии имеются свои
кадры, очень опытные: Шейдеман, Носке, Вельс и др., кадры в высшей степени
опытные, съевшие собаку на борьбе... Но на борьбе с чем? На борьбе с кем? Какой
опыт – в этом все дело. Там кадры выросли в борьбе с революционностью, в борьбе
не за диктатуру пролетариата, а против диктатуры пролетариата. Это громадный
опыт, но этот опыт есть опыт отрицательный. Громить этот опыт, товарищи,
разрушать его и изгонять таких стариков молодежь обязана. Там, в германской
социал-демократии, где молодежь свободна от опыта борьбы с революционностью, там
эта молодежь ближе к революционности или ближе к марксизму, чем старые кадры,
которые обременены опытом борьбы с революционным духом пролетариата, которые
обременены опытом борьбы за оппортунизм против революционизма. Этакие кадры
громить надо, и все наши симпатии должны быть на стороне той молодежи, которая,
повторяю, свободна от этого опыта по борьбе с революционностью и которая ввиду
этого тем легче усваивает новые приемы и новые методы борьбы за диктатуру
пролетариата против оппортунизма. Там, в Германии, эта постановка вопроса мне
понятна. Если бы Троцкий говорил о социал-демократии Германии и о кадрах такой
партии, я бы двумя руками подписался под его заявлением. Но у нас ведь идет дело
о другой партии – о партии коммунистической, о партии большевиков, кадры которой
родились в борьбе с оппортунизмом, которые окрепли в борьбе с оппортунизмом,
которые выросли, взяли власть в борьбе с империализмом, в борьбе со всякими
оппортунистическими прихвостнями империализма. Разве не ясно, что мы имеем тут
дело с принципиальной разницей? Как можно ставить на одну доску кадры, выросшие
в борьбе за революционность, кадры, проведшие борьбу за революционность, кадры,
пришедшие к власти в боях с империализмом, кадры, потрясающие основы мирового
империализма, как можно эти кадры, если говорить по совести, не кривя душой, –
как можно эти кадры ставить на одну доску с такими кадрами, как германская
социал-демократия, которая якшалась раньше с Вильгельмом против рабочего класса
и якшается теперь с Сектом, которая окрепла и сложилась в боях с революционным
духом пролетариата, – как можно эти принципиально разнородные кадры ставить на
одну доску, как можно их спутывать? Разве трудно понять, что пропасть между
этими кадрами непроходимая? Разве трудно понять, что эта грубая передержка, это
грубое смешение, допущенные Троцким, рассчитаны на подрыв авторитета наших
революционных кадров, ядра нашей партии? Разве не ясно, что эта передержка могла
лишь разжечь страсти и обострить внутрипартийную борьбу?

Пятая ошибка, допущенная Троцким, состоит в том, что он в своих письмах дал
повод и дал лозунг равняться по учащейся молодежи, по этому “вернейшему
барометру нашей партии”. “Молодежь – вернейший барометр партии, резче всего
реагирует на партийный бюрократизм”, – говорит он в своей первой статье. И чтобы
не было сомнений, о какой молодежи идет речь, Троцкий во втором письме
добавляет: “Особенно остро, как мы видели, реагирует на бюрократизм учащаяся
молодежь”. Если исходить из этого положения, абсолютно неправильного,
теоретически неверного, практически вредного, то надо идти дальше, дав лозунг:
“Побольше учащейся молодежи в нашей партии, шире двери для учащейся молодежи в
нашей партии”.

До сих пор дело обстояло так, что мы ориентировались на пролетарский сектор
нашей партии и говорили: шире двери партии для пролетарских элементов, да растет
наша партия за счет пролетарской части. Теперь у Троцкого эта формула
переворачивается вверх ногами.

Вопрос об интеллигенции и о рабочих в нашей партии для нас не нов. Он стоял еще
на II съезде нашей партии, когда речь шла о формулировке первого параграфа
устава о членстве партии. Известно, что Мартов требовал тогда расширения рамок
партии для непролетарских элементов, вопреки тов. Ленину, требовавшему
решительного ограничения доступа в партию непролетарских элементов. В
дальнейшем, на III съезде нашей партии этот вопрос встает вновь с новой силой. Я
помню, как там тов. Ленин резко поставил вопрос о рабочих и интеллигентах в
нашей партии. Вот что говорил тогда тов. Ленин:

“Указывали на то, что во главе расколов стояли обыкновенно интеллигенты. Это
указание очень важно, но оно не решает вопроса... Я думаю, что надо взглянуть на
дело шире. Вводить рабочих в комитеты есть не только педагогическая, но и
политическая задача. У рабочих есть классовый инстинкт, и при небольшом
политическом навыке рабочие довольно скоро делаются выдержанными
социал-демократами. Я очень сочувствовал бы тому, чтобы в составе наших
комитетов на каждых 2-х интеллигентов было 8 рабочих” (см. т. VII, стр. 282).

Так стоял вопрос еще в 1905 году. С тех пор это указание тов. Ленина служило для
нас руководящей идеей в деле партийного строительства. А теперь Троцкий
предлагает нам, по сути дела, порвать с организационной линией большевизма.

И, наконец, шестая ошибка Троцкого, выразившаяся в провозглашении им свободы
группировок. Да, свободы группировок! Я помню, как еще в подкомиссии,
вырабатывавшей проект резолюции о демократии, спорили мы с Троцким о
группировках и фракциях. Троцкий, не возражая против запрещения фракций,
решительно отстаивал идею допущения группировок внутри партии. На этой же
позиции стоит оппозиция. Эти люди, видимо, не понимают, что допущением свободы
группировок они открывают щель для мясниковских элементов, облегчая им
возможность обманывать партию и выдавать фракцию за группировку. Ибо какая
разница между группировкой и фракцией? Только внешняя. Вот как определяет тов.
Ленин фракционность, подводя ее под группировку:

“Еще до общепартийной дискуссии о профсоюзах в партии обнаружились некоторые
признаки фракционности, т.е. возникновение групп с особыми платформами и со
стремлением до известной степени замкнуться и создать свою групповую дисциплину”
(см. Стенографический отчет Х съезда РКП(б), стр. 309).

Как видите, по существу тут нет разницы между фракцией и группой. Когда здесь, в
Москве, оппозиция создала особое бюро, во главе с Серебряковым, и когда она
рассылала своих ораторов, обязуя их выступать на таких-то собраниях, возражать
так-то, и когда оппозиционеры в ходе борьбы вынуждены были отступать и меняли
свои резолюции по команде, тут была, конечно, и группировка, и групповая
дисциплина. Это, говорят, не фракция, но что такое тогда фракция, – пусть
объяснит Преображенский. Выступления Троцкого, его письма, его статьи по вопросу
о поколениях и фракциях толкают партию на то, чтобы партия терпела в своих
недрах группировки. Это есть попытка легализовать фракции и, прежде всего,
фракцию Троцкого.

Троцкий утверждает, что группировки возникают благодаря бюрократическому режиму
Центрального Комитета, что если бы у нас не было бюрократического режима, не
было бы и группировок. Это немарксистский подход, товарищи. Группировки у нас
возникают и будут возникать потому, что мы имеем в стране наличие самых
разнообразных форм хозяйства – от зародышевых форм социализма до средневековья.
Это во-первых. Затем мы имеем нэп, т.е. допустили капитализм, возрождение
частного капитала и возрождение соответствующих идей, которые проникают в
партию. Это во-вторых. И, в-третьих, потому, что партия у нас трехсоставная:
есть рабочие, есть крестьяне, есть интеллигенты в партии. Вот причины, если
подойти к вопросу марксистски, причины, вытягивающие из партии известные
элементы для создания группировок, которые мы должны иногда хирургическими
мерами обрезать, а иногда в порядке дискуссии рассасывать идейным путем.

Не в режиме тут дело. Если бы у нас был максимально свободный режим, то
группировок было бы гораздо больше. Так что не режим виноват, а виноваты
условия, в рамках которых мы живем, условия, которые имеем в нашей стране,
условия развития самой партии.

Если при таком положении, при такой сложности да еще допустить группировки, мы
загубим партию, превратим ее из монолитной, сплоченной организации в союз групп
и фракций, между собой договаривающихся и устраивающих временные объединения и
соглашения. Это будет не партия, это будет развал партии. Никогда, ни на одну
минуту большевики не мыслили партию иначе, как монолитной организацией,
высеченной из одного куска, имеющей одну волю и объединяющей в своей работе все
оттенки мысли в одном потоке практических действий.

А то, что предлагает Троцкий, глубоко ошибочно, идет вразрез с большевистскими
организационными принципами и поведет к неизбежному разложению партии, к
разрыхлению ее, к размягчению ее, к превращению единой партии в федерацию групп.
Нам, в нашей обстановке капиталистического окружения, нужна даже не только
единая, не только сколоченная, но настоящая стальная партия, способная выдержать
натиск врагов пролетариата, способная повести рабочих на решительный бой.

Каковы итоги?

Первый итог состоит в том, что мы дали конкретную определенную резолюцию по
итогам этой дискуссии, что мы сказали: терпеть группировок и фракций мы не
можем, партия должна быть единой, монолитной, нельзя противопоставлять партию
аппарату, нельзя болтать об опасности перерождения кадров, ибо эти кадры
революционны, нельзя искать щелей между этими революционными кадрами и
молодежью, которая идет нога в ногу с этими кадрами и пойдет в будущем нога в
ногу.

Мы имеем также некоторые положительные выводы. Первый и основной вывод состоит в
том, чтобы впредь партия решительно ориентировалась и равнялась по пролетарскому
сектору нашей партии, чтобы зажать, сузить вход для непролетарских элементов или
закрыть его вовсе, шире открыв двери для пролетарских элементов.

Что касается группировок и фракций, я думаю, что пришло время, когда мы должны
предать гласности тот пункт резолюции об единстве, который, по предложению тов.
Ленина, был принят Х съездом нашей партии и который не подлежал оглашению. Члены
партии забыли об этом пункте. Боюсь, что не все помнят. Этот пункт, остававшийся
до сих пор в секрете, должен стать явным и найти место в той резолюции, которую
мы примем по вопросу об итогах дискуссии. Если бы позволите, я прочитаю. Он
гласит:

“Чтобы осуществить строгую дисциплину внутри партии и во всей советской работе и
добиться наибольшего единства при устранении всякой фракционности, съезд дает ЦК
полномочия применять в случае(-ях) нарушения дисциплины или возрождения или
допущения фракционности все меры партийных взысканий, вплоть до исключения из
партии, а по отношению к членам ЦК – перевод их в кандидаты и даже, как крайнюю
меру, исключение из партии. Условием применения (к членам ЦК, кандидатам ЦК и
членам Контрольной Комиссии) такой крайней меры должен быть созыв пленума ЦК с
приглашением всех кандидатов ЦК и всех членов Контрольной Комиссии. Если такое
общее собрание наиболее ответственных руководителей партии двумя третями голосов
признает необходимым перевод члена ЦК в кандидаты или исключение из партии, то
такая мера должна быть осуществляема немедленно”.

Я думаю, что мы этот пункт должны внести в резолюцию об итогах дискуссии и сделать его открытым.

Наконец, один вопрос, который все время задается оппозицией и на который они не
всегда, видимо, получают удовлетворительный ответ. Чьи, дескать, настроения мы,
оппозиция, выражаем? – часто спрашивают они. Я думаю, что оппозиция выражает
настроения непролетарского сектора нашей партии. Я думаю, что оппозиция, сама,
быть может, того не сознавая, помимо своей воли, является невольным проводником
настроений непролетарского элемента нашей партии. Я думаю, что оппозиция в своей
безудержной агитации за демократию, которую она часто абсолютизирует и
фетишизирует, развязывает мелкобуржуазную стихию.

Знакомы ли вы с настроениями таких товарищей, как учащиеся Мартынов, Казарьян и
пр.? Читали ли вы фельетон Ходоровского в “Правде”, где он передал цитаты из
речей этих товарищей? Вот, например, речь Мартынова (он, оказывается, член
партии): “наше дело постановлять, а дело ЦК исполнять и поменьше рассуждать”.
Речь идет здесь об ячейке вуза при НКПС. Но, товарищи, у нас всего ячеек в
партии не менее 50 тысяч; ежели каждая ячейка будет так обращаться с ЦК, что
дело ячеек решать, а дело ЦК не рассуждать, я боюсь, что мы никакого решения не
получим никогда. Откуда это настроение у Мартыновых? Что тут пролетарского? А
Мартыновы стоят за оппозицию, – имейте это в виду. Есть ли разница между
Мартыновым и Троцким? Разница лишь в том, что Троцкий открыл атаку на партийный
аппарат, а Мартынов его добивает.

А вот вам другой вузист, Казарьян, тоже, оказывается, член партии. “Что у нас,
-спрашивает он, – диктатура пролетариата или диктатура компартии над
пролетариатом?”. Это говорит, товарищи, не меньшевик Мартов, а “коммунист”
Казарьян. Разница между Троцким и Казарьяном в том, что, по Троцкому, кадры
перерождаются, а по Казарьяну, нужно прогнать кадры, ибо они сидят, по его
мнению, на шее у пролетариата.

Я спрашиваю: чьи настроения выражают Мартыновы и Казарьяны? Пролетарские?
Конечно, нет. Чьи же? Настроения непролетарских элементов партии и страны.
Случайно ли то, что эти выразители непролетарских настроений голосуют за
оппозицию? Нет, не случайно. (Аплодисменты.)

Тринадцатая конференция

Российской коммун истической
партии (большевиков).

Бюллетень. М., 1924.