Товарищи! Мне сказали, что у вас тут устроен вечер воспоминаний о Ленине, а я
приглашен на вечер в качестве одного из докладчиков. Я полагаю, что нет
необходимости представить связный доклад о деятельности Ленина. Я думаю, что
было бы лучше ограничиться сообщением ряда фактов, отмечающих некоторые
особенности Ленина, как человека и как деятеля. Между этими фактами, может быть,
и не будет внутренней связи, но это не может иметь решающего значения для того,
чтобы получить общее представление о Ленине. Во всяком случае, я не имею
возможности в данном случае дать вам больше того, что обещал выше.

Горный орел

Впервые я познакомился с Лениным в 1903 году. Правда, это знакомство было не
личное, а заочное, в порядке переписки. Но оно оставило во мне неизгладимое
впечатление, которое не покидало меня за все время моей работы в партии. Я
находился тогда в Сибири в ссылке. Знакомство с революционной
деятельностью Ленина с конца 90-х годов и особенно после 1901 года, после
издания “Искры” [11], привело меня к убеждению, что мы имеем в лице Ленина
человека необыкновенного. Он не был тогда в моих глазах простым руководителем
партии, он был ее фактическим создателем, ибо он один понимал внутреннюю
сущность и неотложные нужды нашей партии. Когда я сравнивал его с остальными
руководителями нашей партии, мне все время казалось, что соратники Ленина –
Плеханов, Мартов, Аксельрод и другие – стоят ниже Ленина целой головой, что
Ленин в сравнении с ними не просто один из руководителей, а руководитель высшего
типа, горный орел, не знающий страха в борьбе и смело ведущий вперед партию по
неизведанным путям русского революционного движения. Это впечатление так глубоко
запало мне в душу, что я почувствовал необходимость написать о нем одному своему
близкому другу, находившемуся тогда в эмиграции, требуя от него отзыва. Через
несколько времени, будучи уже в ссылке в Сибири, – это было в конце 1903 года, –
я получил восторженный ответ от моего друга и простое, но глубоко содержательное
письмо Ленина, которого, как оказалось, познакомил мой друг с моим письмом.
Письмецо Ленина было сравнительно небольшое, но оно давало смелую, бесстрашную
критику практики нашей партии и замечательно ясное и сжатое изложение всего
плана работы партии на ближайший период. Только Ленин умел писать о самых
запутанных вещах так просто и ясно, сжато и смело, – когда каждая фраза не
говорит, а стреляет. Это простое и смелое письмецо еще больше укрепило меня в
том, что мы имеем в лице Ленина горного орла нашей партии. Не могу себе
простить, что это письмо Ленина, как и многие другие письма, по привычке старого
подпольщика, я предал сожжению.

С этого времени началось мое знакомство с Лениным.

Скромность

Впервые я встретился с Лениным в декабре 1905 года на конференции большевиков в
Таммерфорсе (в Финляндии). Я надеялся увидеть горного орла нашей партии,
великого человека, великого не только политически, но, если угодно, и физически,
ибо Ленин рисовался в моем воображении в виде великана, статного и
представительного. Каково же было мое разочарование, когда я увидел самого
обыкновенного человека, ниже среднего роста, ничем, буквально ничем не
отличающегося от обыкновенных смертных...

Принято, что “великий человек” обычно должен запаздывать на собрания, с тем,
чтобы члены собрания с замиранием сердца ждали его появления, причем перед
появлением “великого человека” члены собрания предупреждают: “тсс... тише... он
идет”. Эта обрядность казалась мне не лишней, ибо она импонирует, внушает
уважение. Каково же было мое разочарование, когда я узнал, что Ленин явился на
собрание раньше делегатов и, забившись где-то в углу, по-простецки ведет беседу,
самую обыкновенную беседу с самыми обыкновенными делегатами конференции. Не
скрою, что это показалось мне тогда некоторым нарушением некоторых необходимых
правил.

Только впоследствии я понял, что эта простота и скромность Ленина, это
стремление остаться незаметным или, во всяком случае, не бросаться в глаза и не
подчеркивать свое высокое положение, – эта черта представляет одну из самых
сильных сторон Ленина, как нового вождя новых масс, простых и обыкновенных масс
глубочайших “низов” человечества.

Сила логики

Замечательны были две речи Ленина, произнесенные на этой конференции: о текущем
моменте и об аграрном вопросе. Они, к сожалению, не сохранились. Это были
вдохновенные речи, приведшие в бурный восторг всю конференцию. Необычайная сила
убеждения, простота и ясность аргументации, короткие и всем понятные фразы,
отсутствие рисовки, отсутствие головокружительных жестов и эффектных фраз,
бьющих на впечатление, – все это выгодно отличало речи Ленина от речей обычных
“парламентских” ораторов.

Но меня пленила тогда не эта сторона речей Ленина. Меня пленила та непреодолимая
сила логики в речах Ленина, которая несколько сухо, но зато основательно
овладевает аудиторией, постепенно электризует ее и потом берет ее в плен, как
говорят, без остатка. Я помню, как говорили тогда многие из делегатов: “Логика в
речах Ленина – это какие-то всесильные щупальцы, которые охватывают тебя со всех
сторон клещами и из объятий которых нет мочи вырваться: либо сдавайся, либо
решайся на полный провал”.

Я думаю, что эта особенность в речах Ленина является самой сильной стороной его
ораторского искусства.

Без хныкания

Второй раз встретил я Ленина в 1906 году на Стокгольмском съезде [12] нашей
партии. Известно, что на этом съезде большевики остались в меньшинстве,
потерпели поражение. Я впервые видел тогда Ленина в роли побежденного. Он ни на
йоту не походил на тех вождей, которые хныкают и унывают после поражения.
Наоборот, поражение превратило Ленина в сгусток энергии, вдохновляющий своих
сторонников к новым боям, к будущей победе. Я говорю о поражении Ленина. Но
какое это было поражение? Надо было поглядеть на противников Ленина, победителей
на Стокгольмском съезде – Плеханова, Аксельрода, Мартова и других: они очень
мало походили на действительных победителей, ибо Ленин в своей беспощадной
критике меньшевизма не оставил на них, как говорится, живого места. Я помню, как
мы, делегаты-большевики, сбившись в кучу, глядели на Ленина, спрашивая у него
совета. В речах некоторых делегатов сквозили усталость, уныние. Помнится, как
Ленин в ответ на такие речи едко процедил сквозь зубы: “Не хныкайте, товарищи,
мы наверняка победим, ибо мы правы”. Ненависть к хныкающим интеллигентам, вера в
свои силы, вера в победу – вот о чем говорил тогда с нами Ленин. Чувствовалось,
что поражение большевиков является временным, что большевики должны победить в
ближайшем будущем.

“Не хныкать по случаю поражениям – это та самая особенность в деятельности
Ленина, которая помогала ему сплачивать вокруг себя преданную до конца и верящую
в свои силы армию.

Без кичливости

На следующем съезде в 1907 году в Лондоне [13] большевики оказались
победителями. Я впервые видел тогда Ленина в роли победителя. Обычно победа
кружит голову иным вождям, делает их заносчивыми и кичливыми. Чаще всего в таких
случаях начинают торжествовать победу, почивать на лаврах. Но Ленин ни на йоту
не походил на таких вождей. Наоборот, именно после победы становился он особенно
бдительным и настороженным. Помнится, как Ленин настойчиво внушал тогда
делегатам: “Первое дело – не увлекаться победой и не кичиться; второе дело
-закрепить за собой победу; третье – добить противника, ибо он только побит, но
далеко еще не добит”. Он едко высмеивал тех делегатов, которые легкомысленно
уверяли, что “отныне с меньшевиками покончено”. Ему нетрудно было доказать, что
меньшевики все еще имеют корни в рабочем движении, что с ними надо бороться
умеючи, всячески избегая переоценки своих сил и, особенно, недооценки сил
противника.

“Не кичиться победой” – это та самая особенность в характере Ленина, которая
помогала ему трезво взвешивать силы противника и страховать партию от возможных
неожиданностей.

Принципиальность

Вожди партии не могут не дорожить мнением большинства своей партии. Большинство
– это сила, с которой не может не считаться вождь. Ленин это понимал не хуже,
чем всякий другой руководитель партии.

Но Ленин никогда не становился пленником большинства, особенно, когда это
большинство не имело под собой принципиальной основы. Бывали моменты в истории
нашей партии, когда мнение большинства или минутные интересы партии приходили в
конфликт с коренными интересами пролетариата. В таких случаях Ленин, не
задумываясь, решительно становился на сторону принципиальности против
большинства партии. Более того, – он не боялся выступать в таких случаях
буквально один против всех, рассчитывая на то, – как он часто говорил об этом, –
что: “принципиальная политика есть единственно правильная политика”.

Особенно характерны в этом отношении два следующих факта.

Первый факт. Период 1909–1911 годов, когда партия, разбитая контрреволюцией,
переживала полное разложение. Это был период безверия в партию, период
повального бегства ив партии не только интеллигентов, но отчасти и рабочих,
период отрицания подполья, период ликвидаторства и развала. Не только
меньшевики, но и большевики представляли тогда целый ряд фракций и течений,
большей частью оторванных от рабочего движения. Известно, что в этот именно
период возникла идея полной ликвидации подполья и организации рабочих в
легальную, либеральную столыпинскую партию. Ленин был тогда единственным,
который не поддался общему поветрию и высоко держал знамя партийности, собирая
разрозненные и разбитые силы партии с удивительным терпением и с небывалым
упорством, воюя против всех и всяких антипартийных течений внутри рабочего
движения, отстаивая партийность с небывалым мужеством и с невиданной
настойчивостью.

Известно, что в этом споре за партийность Ленин оказался потом победителем.

Второй факт. Период 1914–1917 годов, период разгара империалистической войны,
когда все, или почти все, социал-демократические и социалистические партии,
поддавшись общему патриотическому угару, отдали себя на услужение отечественному
империализму. Это был период, когда II Интернационал склонил свои знамена перед
капиталом, когда перед шовинистической волной не устояли даже такие люди, как
Плеханов, Каутский, Гед и другие. Ленин был тогда единственным, или почти
единственным, который поднял решительную борьбу против социал-шовинизма и
социал-пацифизма, разоблачал измену Гедов и Каутских и клеймил половинчатость
межеумочных “революционеров”. Ленин понимал, что он имеет за собой
незначительное меньшинство, но это не имело для него решающего значения, ибо он
знал, что единственно верной политикой, имеющей за собой будущность, является
политика последовательного интернационализма, ибо он знал, что принципиальная
политика есть единственно правильная политика.

Известно, что и в этом споре за новый Интернационал Ленин оказался победителем.

“Принципиальная политика есть единственно правильная политика” – это та самая
формула, при помощи которой Ленин брал приступом новые “неприступные” позиции,
завоевывая на сторону революционного марксизма лучшие элементы пролетариата.

Вера в массы

Теоретики и вожди партий, знающие историю пародов, проштудировавшие историю
революций от начала до конца, бывают иногда одержимы одной неприличной болезнью.
Болезнь эта называется боязнью масс, неверием в творческие способности масс. На
этой почве возникает иногда некий аристократизм вождей в отношении к массам, не
искушенным в истории революций, но призванным ломать старое и строить новое.
Боязнь, что стихия может разбушеваться, что массы могут “поломать много
лишнего”, желание разыграть роль мамки, старающейся учить массы по книжкам, но
не желающей учиться у масс, – такова основа этого рода аристократизма.

Ленин представлял полную противоположность таким вождям. Я не знаю другого
революционера, который так глубоко верил бы в творческие силы пролетариата и в
революционную целесообразность его классового инстинкта, как Ленин. Я не знаю
другого революционера, который умел бы так беспощадно бичевать самодовольных
критиков “хаоса революции” и “вакханалии самочинных действий масс”, как Ленин.
Помнится, как во время одной беседы, в ответ на замечание одного из товарищей,
что “после революции должен установиться нормальный порядок”, Ленин
саркастически заметил: “Беда, если люди, желающие быть революционерами,
забывают, что наиболее нормальным порядком в истории является порядок
революции”.

Отсюда пренебрежительное отношение Ленина ко всем тем, которые старались свысока
смотреть на массы и учить их по книжкам. Отсюда неустанная проповедь Ленина:
учиться у масс, осмыслить их действия, тщательно изучать практический опыт
борьбы масс.

Вера в творческие силы масс – это та самая особенность в деятельности Ленина,
которая давала ему возможность осмыслить стихию и направлять ее движение в русло
пролетарской революции.

Гений революции

Ленин был рожден для революции. Он был поистине гением революционных взрывов и
величайшим мастером революционного руководства. Никогда он не чувствовал себя
так свободно и радостно, как в эпоху революционных потрясений. Этим я вовсе не
хочу сказать, что Ленин одинаково одобрял всякое революционное потрясение или
что он всегда и при всяких условиях стоял за революционные взрывы. Нисколько.
Этим я хочу лишь сказать, что никогда гениальная прозорливость Ленина не
проявлялась так полно и отчетливо, как во время революционных взрывов. В дни
революционных поворотов он буквально расцветал, становился ясновидцем,
предугадывал движение классов и вероятные зигзаги революции, видя их, как на
ладони. Недаром говорится в наших партийных кругах, что “Ильич умеет плавать в
волнах революции, как рыба в воде”.

Отсюда “поразительная” ясность тактических лозунгов и “головокружительная”
смелость революционных замыслов Ленина.

Вспоминаются два особенно характерных факта, отмечающих эту особенность Ленина.

Первый факт. Период перед Октябрьским переворотом, когда, миллионы рабочих,
крестьян и солдат, подгоняемые кризисом в тылу и на фронте, требовали мира и
свободы; когда генералитет и буржуазия подготовляли военную диктатуру в
интересах “войны до конца”; когда все так называемое “общественное мнение”, все
так называемые “социалистические партии” стояли против большевиков, третируя их
“немецкими шпионами”; когда Керенский пытался загнать в подполье – и отчасти уже
успел загнать – партию большевиков; когда все еще могучие и дисциплинированные
армии австро-германской коалиции стояли против наших усталых и разлагавшихся
армий, а западноевропейские “социалисты” благополучно пребывали в блоке со
своими правительствами в интересах “войны до полной победы”...

Что значило поднять восстание в такой момент? Поднять восстание в такой
обстановке – это значило поставить все на карту. Но Ленин не боялся рискнуть,
ибо он знал, видел своим ясновидящим взором, что восстание неизбежно, что
восстание победит, что восстание в России подготовит конец империалистической
войны, что восстание в России всколыхнет измученные массы Запада, что восстание
в России превратит войну империалистическую в войну гражданскую, что восстание
даст Республику Советов, что Республика Советов послужит оплотом революционного
движения во всем мире.

Известно, что это революционное предвидение Ленина сбылось впоследствии с невиданной точностью.

Второй факт. Первые дни после Октябрьской революции, когда Совет Народных
Комиссаров пытался заставить мятежного генерала, главнокомандующего Духонина,
прекратить военные действия и открыть переговоры с немцами о перемирии.
Помнится, как Ленин, Крыленко (будущий главнокомандующий) и я отправились в
Главный штаб в Питере к проводу для переговоров с Духониным. Минута была жуткая.
Духонин и Ставка категорически отказались выполнить приказ Совнаркома. Командный
состав армии находился целиком в руках Ставки. Что касается солдат, то
неизвестно было, что скажет 14-миллионная армия, подчиненная так называемым
армейским организациям, настроенным против Советской власти. В самом Питере, как
известно, назревало тогда восстание юнкеров. Кроме того, Керенский шел на Питер
войной. Помнится, как после некоторой паузы у провода лицо Ленина озарилось
каким-то необычайным светом. Видно было, что он уже принял решение. “Пойдем на
радиостанцию, – сказал Ленин, – она нам сослужит пользу: мы сместим в
специальном приказе генерала Духонина, назначим на его место главнокомандующим
тов. Крыленко и обратимся к солдатам через голову командного состава с призывом
– окружить генералов, прекратить военные действия, связаться с
австро-германскими солдатами и взять дело мира в свои собственные руки”.

Это был “скачок в неизвестность”. Но Ленин не боялся этого “скачка”, наоборот,
он шел ему навстречу, ибо он знал, что армия хочет мира и она завоюет мир,
сметая по пути к миру все и всякие препятствия, ибо он знал, что такой способ
утверждения мира не пройдет даром для австро-германских солдат, что он развяжет
тягу к миру на всех без исключения фронтах.

Известно, что это революционное предвидение Ленина также сбылось впоследствии со всей точностью.

Гениальная прозорливость, способность быстро схватывать и разгадывать внутренний
смысл надвигающихся событий – это то самое свойство Ленина, которое помогало ему
намечать правильную стратегию и ясную линию поведения на поворотах
революционного движения.

“Правда” № 34,

12 февраля 1924 г.