Относительно марксизма в языкознании

Ко мне обратилась группа товарищей из молодежи с предложением высказать свое
мнение в печати по вопросам языкознания, особенно в части, касающейся марксизма
в языкознании. Я не языковед и, конечно, не могу полностью удовлетворить
товарищей. Что касается марксизма в языкознании, как и в других общественных
науках, то к этому я имею прямое отношение. Поэтому я согласился дать ответ на
ряд вопросов, поставленных Вопрос.товарищами.

Вопрос. Верно ли, что язык есть надстройка над базисом?

Ответ. Нет, неверно.

Базис есть экономический строй общества на данном этапе его развития. Надстройка
– это политические, правовые, религиозные, художественные, философские взгляды
общества и соответствующие им политические, правовые и другие учреждения.

Всякий базис имеет свою, соответствующую ему надстройку. Базис феодального строя
имеет свою надстройку, свои политические, правовые и иные взгляды и
соответствующие им учреждения, капиталистический базис имеет свою надстройку,
социалистический – свою. Если изменяется и ликвидируется базис, то вслед за ним
изменяется и ликвидируется его надстройка, если рождается новый базис, то вслед
за ним рождается соответствующая ему надстройка.

Язык в этом отношении коренным образом отличается от надстройки. Взять,
например, русское общество и русский язык. На протяжении последних 30 лет в
России был ликвидирован старый, капиталистический базис и построен новый,
социалистический базис. Соответственно с этим была ликвидирована надстройка над
капиталистическим базисом и создана новая надстройка, соответствующая
социалистическому базису. Были, следовательно, заменены старые политические,
правовые и иные учреждения новыми, социалистическими. Но, несмотря на это,
русский язык остался в основном таким же, каким он был до Октябрьского
переворота.

Что изменилось за этот период в русском языке? Изменился в известной мере
словарный состав русского языка, изменился в том смысле, что пополнился
значительным количеством новых слов и выражений, возникших в связи с
возникновением нового, социалистического производства, появлением нового
государства, новой, социалистической культуры, новой общественности, морали,
наконец, в связи с ростом техники и науки; изменился смысл ряда слов и
выражений, получивших новое смысловое значение; выпало из словаря некоторое
количество устаревших слов. Что же касается основного словарного фонда и
грамматического строя русского языка, составляющих основу языка, то они после
ликвидации капиталистического базиса не только не были ликвидированы и заменены
новым основным словарным фондом и новым грамматическим строем языка, а,
наоборот, сохранились в целости и остались без каких-либо серьезных изменений, –
сохранились именно как основа современного русского языка.

Далее. Надстройка порождается базисом, но это вовсе не значит, что она только
отражает базис, что она пассивна, нейтральна, безразлично относится к судьбе
своего базиса, к судьбе классов, к характеру строя. Наоборот, появившись на
свет, она становится величайшей активной силой, активно содействует своему
базису оформиться и укрепиться, принимает все меры к тому, чтобы помочь новому
строю доконать и ликвидировать старый базис и старые классы.

Иначе и не может быть. Надстройка для того и создается базисом, чтобы она
служила ему, чтобы она активно помогала ему оформиться и укрепиться, чтобы она
активно боролась за ликвидацию старого, отживающего свой век базиса с его старой
надстройкой. Стоит только отказаться от этой ее служебной роли, стоит только
перейти надстройке от позиции активной защиты своего базиса на позицию
безразличного отношения к нему, на позицию одинакового отношения к классам,
чтобы она потеряла свое качество и перестала быть надстройкой.

Язык в этом отношении коренным образом отличается от надстройки. Язык порожден
не тем или иным базисом, старым или новым базисом внутри данного общества, а
всем ходом истории общества и истории базисов в течение веков. Он создан не
одним каким-нибудь классом, а всем обществом, всеми классами общества, усилиями
сотен поколений. Он создан для удовлетворения нужд не одного какого-либо
класса, а всего общества, всех классов общества. Именно поэтому он создан как
единый для общества и общий для всех членов общества общенародный язык. Ввиду
этого служебная роль языка как средства общения людей состоит не в том, чтобы
обслуживать один класс в ущерб другим классам, а в том, чтобы одинаково
обслуживать все общество, все классы общества. Эти собственно и объясняется, что
язык может одинаково обслуживать как старый, умирающий строй, так и новый,
подымающийся строй, как старый базис, так и новый, как эксплуататоров, так и
эксплуатируемых.

Ни для кого не составляет тайну тот факт, что русский язык так же хорошо
обслуживал русский капитализм и русскую буржуазную культуру до Октябрьского
переворота, как он обслуживает ныне социалистический строй и социалистическую
культуру русского общества.

То же самое нужно сказать об украинском, белорусском, узбекском, казахском,
грузинском, армянском, эстонском, латвийском, литовском, молдавским, татарском,
азербайджанском, башкирском, туркменском и других языках советских наций,
которые так же хорошо обслуживали старый, буржуазный строй этих наций, как
обслуживают они новый, социалистический строй.

Иначе и не может быть. Язык для того и существует, он для того и создан, чтобы
служить обществу как целому в качестве орудия общения людей, чтобы он был общим
для членов общества и единым для общества, равно обслуживающим членов общества
независимо от их классового положения. Стоит только сойти языку с этой
общенародной позиции, стоит только стать языку на позицию предпочтения и
поддержки какой-либо социальной группы в ущерб другим социальным группам
общества, чтобы он потерял свое качество, чтобы он перестал быть средством
общения людей в обществе, чтобы он превратился в жаргон какой-либо социальной
группы, деградировал и обрек себя на исчезновение.

В этом отношении язык, принципиально отличаясь от надстройки, не отличается,
однако, от орудий производства, скажем, от машин, которые так же одинаково могут
обслуживать и капиталистический строй и социалистический.

Дальше. Надстройка есть продукт одной эпохи, в течение которой живет и действует
данный экономический базис. Поэтому надстройка живет недолго, она ликвидируется
и исчезает с ликвидацией и исчезновением данного базиса.

Язык же, наоборот, является продуктом целого ряда эпох, на протяжении которых он
оформляется, обогащается, развивается, шлифуется. Поэтому язык живет несравненно
дольше, чем любой базис и любая надстройка. Этим собственно и объясняется, что
рождение и ликвидация не только одного базиса и его надстройки, но и нескольких
базисов и соответствующих надстроек не ведет в истории к ликвидации данного
языка, к ликвидации его структуры и рождению нового языка с новым словарным
фондом и новым грамматическим строем.

Со времени смерти Пушкина прошло свыше ста лет. За то время были ликвидированы в
России феодальный строй, капиталистический строй и возник третий,
социалистический строй. Стало быть, были ликвидированы два базиса с их
надстройками и возник новый, социалистический базис с его новой надстройкой.
Однако если взять, например, русский язык, то он за этот большой промежуток
времени не претерпел какой-либо ломки и современный русский язык по своей
структуре мало чем отличается от языка Пушкина.

Что изменилось за это время в русском языке? Серьезно пополнился за это время
словарный состав русского языка; выпало из словарного состава большое количество
устаревших слов, изменилось смысловое значение значительного количества слов,
улучшился грамматический строй языкасто касается структуры пушкинского языка с
его грамматическим строем и основным словарным фондом, то она сохранилась во
всем существенном как основа современного русского языка.

И это вполне понятно. В самом деле, для чего это нужно, чтобы после каждого
переворота существующая структура языка, его грамматический строй и основной
словарный фонд уничтожались и заменялись новыми, как это бывает обычно с
надстройкой? Кому это нужно, чтобы “вода”, “земля”, “гора”, “лес”, “рыба”,
“человек”, “ходить”, “делать”, “производить”, “торговать” и т.д. назывались не
водой, землей, горой и т.д., а как-то иначе? Кому нужно, чтобы изменения слов в
языке и сочетание слов в предложении происходили не по существующей грамматике,
а по совершенно другой? Какая польза для революции от такого переворота в языке?
История вообще не делает чего-либо существенного без особой на то необходимости.
Спрашивается, какая необходимость в таком языковом перевороте, если доказано,
что существующий язык с его структурой в основном вполне пригоден для
удовлетворения нужд нового строя? Уничтожить старую надстройку и заменить ее
новой можно и нужно в течение нескольких лет, чтобы дать простор развитию
производительных сил общества, но как уничтожить существующий язык и построить
вместо него новый язык в течение нескольких лет, не внося анархию в общественную
жизнь, не создавая угрозы распада общества? Кто же, кроме донкихотов, могут
ставить себе такую задачу?

Наконец, еще одно коренное отличие между надстройкой и языком. Надстройка не
связана непосредственно с производством, с производственной деятельностью
человека. Она связана с производством лишь косвенно, через посредство экономики,
через посредство базиса. Поэтому надстройка отражает изменения в уровне развития
производительных сил не сразу и не прямо, а после изменений в базисе, через
преломление изменений в производстве в изменениях в базисе. Это значит, что
сфера действия надстройки узка и ограничена.

Язык же, наоборот, связан с производственном деятельностью человека
непосредственно, и не только с производственной деятельностью, но и со всякой
иной деятельностью человека во всех сферах его работы – от производства до
базиса, от базиса до надстройки. Поэтому язык отражает изменения в производстве
сразу и непосредственно, не дожидаясь изменений в базисе. Поэтому сфера действия
языка, охватывающего все области деятельности человека, гораздо шире и
разностороннее, чем сфера действия надстройки. Более того, она почти
безгранична.

Этим прежде всего и объясняется, что язык, собственно его словарный состав,
находятся в состоянии почти непрерывного изменения. Непрерывный рост
промышленности и сельского хозяйства, торговли и транспорта, техники и науки
требует от языка пополнения его словаря новыми словами и выражениями,
необходимыми для их работы. И язык, непосредственно отражая эти нужды, пополняет
свой словарь новыми словами, совершенствует свой грамматический строй.

Итак:
а) марксист не может считать язык надстройкой над базисом;
б) смешивать язык с надстройкой – значит допустить серьезную ошибку.

Вопрос. Верно ли, что язык был всегда и остается классовым, что общего и единого
для общества неклассового, общенародного языка не существует?

Ответ. Нет, неверно.

Нетрудно понять, что в обществе, где нет классов, не может быть и речи о
классовом языке. Первобытно-общинный родовой строй не знал классов,
следовательно, не могло быть там и классового языка, – язык был там общий,
единый для всего коллектива. Возражение о том, что под классом надо понимать
всякий человеческий коллектив, в том числе и первобытно-общинный коллектив,
представляет не возражение, а игру слов, которая не заслуживает опровержения.

Что касается дальнейшего развития от языков родовых к языкам племенным, от
языков племенных к языкам народностей и от языков народностей к языкам
национальным, то везде на всех этапах развития язык как средство общения людей в
обществе был общим и единым для общества, равно обслуживающим членов общества
независимо от социального положения.

Я имею здесь в виду не империи рабского и средневекового периодов, скажем,
империю Кира и Александра Великого или империю Цезаря и Карла Великого, которые
не имели своей экономической базы и представляли временные и непрочные
военно-административные объединения. Эти империи не только не имели, но и не
могли иметь единого для империи и понятного для всех членов империи языка. Они
представляли конгломерат племен и народностей, живших своей жизнью и имевших
свои языки. Следовательно, я имею в виду не эти и подобные им империи, а те
племена и народности, которые входили в состав империи, имели свою экономическую
базу и имели свои издавна сложившиеся языки. История говорит, что языки у этих
племен и народностей были не классовые, а общенародные, общие для племен и
народностей и понятные для них.

Конечно, были наряду с этим диалекты, местные говоры, но над ними превалировал и
их подчинял себе единый и общий язык племени или народности.

В дальнейшем, с появлением капитализма, с ликвидацией феодальной раздробленности
и образованием национального рынка народности развились в нации, а языки
народностей – в национальные языки. История говорит, что национальные языки
являются не классовыми, а общенародными языками, общими для членов наций и
едиными для нации.

Выше говорилось, что язык как средство общения людей в обществе одинаково
обслуживает все классы общества и проявляет в этом отношении своего рода
безразличие, к классам. Но люди, отдельные социальные группы, классы далеко не
безразличны к языку. Они стараются использовать язык в своих интересах,
навязать ему свой особый лексикон, свои особые термины, свои особые выражения.
Особенно отличаются в этом отношении верхушечные слои имущих классов,
оторвавшиеся от народа и ненавидящие его: дворянская аристократия, верхние слои
буржуазии. Создаются “классовые” диалекты, жаргоны, салонные “языки”. В
литературе нередко эти диалекты и жаргоны неправильно квалифицируются как языки:
“дворянский язык”, “буржуазный язык”, – в противоположность “пролетарскому
языку”, “крестьянскому языку”. На этом основании, как это ни странно, некоторые
наши товарищи пришли к выводу, что национальный язык есть фикция, что реально
существуют лишь классовые языки.

Я думаю, что нет ничего ошибочнее такого вывода. Можно ли считать эти диалекты и
жаргоны языками? Безусловно нельзя. Нельзя, во-первых, потому, что у этих
диалектов и жаргонов нет своего грамматического строя и основного словарного
фонда, – они заимствуют их из национального языка Нельзя, во-вторых, потому, что
диалекты и жаргоны имеют узкую сферу обращения среди членов верхушки того или
иного класса и совершенно не годятся как средство общения людей для общества в
целом. Что же у них имеется? У них есть: набор некоторых специфических слов,
отражающих специфические вкусы аристократии или верхних слоев буржуазии;
некоторое количество выражений и оборотов речи, отличающихся изысканностью,
галантностью и свободных от “грубых” выражений и оборотов национального языка;
наконец, некоторое количество иностранных слов. Все же основное, то есть
подавляющее большинство слов и грамматический строй, взято из общенародного,
национального языка. Следовательно, диалекты и жаргоны представляют ответвления
от общенародного национального языка, лишенные какой-либо языковой
самостоятельности и обреченные на прозябание. Думать, что диалекты и жаргоны
могут развиться в самостоятельные языки, способные вытеснить и заменить
национальный язык, значит потерять историческую перспективу и сойти с позиции
марксизма.

Ссылаются на Маркса, цитируют одно место из его статьи “Святой Макс”, где
сказано, что у буржуа есть “свой язык”, что этот язык “есть продукт буржуазии”,
что он проникнут духом меркантилизма и купли-продажи. Этой цитатой некоторые
товарищи хотят доказать, что Маркс стоял будто бы за “классовость” языка, что он
отрицал существование единого национального языка. Если бы эти товарищи
отнеслись к делу объективно, они должны были бы привести и другую цитату из той
же статьи “Святой Макс”, где Маркс, касаясь вопроса о путях образования единого
национального языка, говорит о “концентрации диалектов в единый национальный
язык, обусловленной экономической и политической концентрацией”.

Следовательно, Маркс признавал необходимость единого национального языка как
высшей формы, которой подчинены диалекты как низшие формы.

Что же в таком случае может представлять язык буржуа, который, по словам Маркса,
“есть продукт буржуазии”. Считал ли его Маркс таким же языком, как национальный
язык, со своей особой языковой структурой? Мог ли он считать его таким языком?
Конечно, нет! Маркс просто хотел сказать, что буржуа загадили единый
национальный язык своим торгашеским лексиконом, что буржуа, стало быть, имеют
свой торгашеский жаргон.

Выходит, что эти товарищи исказили позицию Маркса. А исказили ее потому, что
цитировали Маркса не как марксисты, а как начетчики, не вникая в существо дела.

Ссылаются на Энгельса, цитируют из брошюры “Положение рабочего класса в Англии”
слова Энгельса о том, что “английский рабочий класс с течением времени стал
совсем другим народом, чем английская буржуазия”, что “рабочие говорят на другом
диалекте, имеют другие идеи и представления, другие нравы и нравственные
принципы, другую религию и политику, чем буржуазия”. На основании этой питать
некоторые товарищи делают вывод, что Энгельс отрицал необходимость
общенародного, национального языка, что он стоял, стало быть, за “классовость”
языка. Правда, Энгельс говорит здесь не об языке, а о диалекте, вполне понимая,
что диалект как ответвление от национального языка не может заменить
национального языка. Но эти товарищи, видимо, не очень сочувствуют наличию
разницы между языком и диалектом...

Очевидно, что цитата приведена не к месту, так как Энгельс говорит здесь не о
“классовых языках”, а главным образом о классовых идеях, представлениях, нравах,
нравственных принципах, религии, политике. Совершенно правильно, что идеи,
представления, нравы, нравственные принципы, религия, политика у буржуа и
пролетариев прямо противоположны. Но причем здесь национальный язык или
“классовость” языка? Разве наличие классовых противоречий в обществе может
служить доводом в пользу “классовости” языка, или против необходимости единого
национального языка? Марксизм говорит, что общность языка является одним из
важнейших признаков нации, хорошо зная при этом, что внутри нации имеются
классовые противоречия. Признают ли упомянутые товарищи этот марксистский тезис?

Ссылаются на Лафарга, указывая на то, что Лафарг в своей брошюре “Язык и
революция” признает “классовость” языка, что он отрицает будто бы необходимость
общенародного, национального языка. Это неверно. Лафарг действительно говорит о
“дворянском” или “аристократическом языке” и о “жаргонах” различных слоев
общества. Но эти товарищи забывают о том, что Лафарг, не интересуясь вопросом о
разнице между языком и жаргоном и называя диалекты то “искусственной речью”, то
“жаргоном”, определенно заявляет в своей брошюре, что “искусственная речь,
отличающая аристократию... выделилась из языка общенародного, на котором
говорили и буржуа, и ремесленники, город и деревня”.

Следовательно, Лафарг признает наличие и необходимость общенародного языка,
вполне понимая подчиненный характер и зависимость “аристократического языка” и
других диалектов и жаргонов от общенародного языка.

Выходит, что ссылка на Лафарга бьет мимо цели.

Ссылаются на то, что в одно время в Англии английские феодалы “в течение
столетий” говорили на французском языке, тогда как английский народ говорил на
английском языке, что это обстоятельство является будто бы доводом в пользу
“классовости” языка и против необходимости общенародного языка. Но это не довод,
а анекдот какой-то. Во-первых, на французском языке говорили тогда не все
феодалы, а незначительная верхушка английских феодалов при королевском дворе и в
графствах. Во-вторых, они говорили не на каком-то “классовом языке”, а на
обыкновенном общенародном французском языке. В-третьих, как известно, это
баловство французским языком исчезло потом бесследно, уступив место
общенародному английскому языку. Думают ли эти товарищи, что английские феодалы
“в течение столетий” объяснялись с английским народом через переводчиков, что
они не пользовались английским языком, что общенародного английского языка не
существовало тогда, что французский язык представлял тогда в Англии что-нибудь
более серьезное, чем салонный язык, имеющий хождение лишь в узком кругу верхушки
английской аристократии? Как можно на основании таких анекдотических “доводов”
отрицать наличие и необходимость общенародного языка?

Русские аристократы одно время тоже баловались французским языком при царском
дворе и в салонах. Они кичились тем, что, говоря по-русски, заикаются
по-французски, что они умеют говорить по-русски лишь с французским акцентом.
Значит ли это, что в России не было тогда общенародного русского языка, что
общенародный язык был тогда фикцией, а “классовые языки” – реальностью?

Наши товарищи допускают здесь по крайней мере две ошибки.

Первая ошибка состоит в том, что они смешивают язык с надстройкой. Они думают,
что если надстройка имеет классовый характер, то и язык должен быть не
общенародным, а классовым. Но я уже говорил выше, что язык и надстройка
представляют два различных понятия, что марксист не может допускать их смешения.

Вторая ошибка состоит в том, что эти товарищи воспринимают противоположность
интересов буржуазии и пролетариата, их ожесточенную классовую борьбу как распад
общества, как разрыв всяких связей между враждебными классами. Они считают, что
поскольку общество распалось и нет больше единого общества, а есть только
классы, то не нужно и единого для общества языка, не нужно национального языка.
Что же остается, если общество распалось и нет больше общенародного,
национального языка? Остаются классы и “классовые языки”. Понятно, что у каждого
“классового языка” будет своя “классовая” грамматика – “пролетарская”
грамматика, “буржуазная” грамматика. Правда, таких грамматик не существует в
природе, но это не смущает этих товарищей: они верят, что такие грамматики
появятся.

У нас были одно время “марксисты”, которые утверждали, что железные дороги,
оставшиеся в нашей стране после Октябрьского переворота, являются буржуазными,
что не пристало нам, марксистам, пользоваться ими, что нужно их срыть и
построить новые, “пролетарские” дороги. Они получили за это прозвище
“троглодитов”…

Понятно, что такой примитивно-анархический взгляд на общество, классы, язык не
имеет ничего общего с марксизмом. Но он безусловно существует и продолжает жить
в головах некоторых наших запутавшихся товарищей.

Конечно, неверно, что ввиду наличия ожесточенной классовой борьбы общество якобы
распалось на классы, не связанные больше друг с другом экономически в одном
обществе. Наоборот. Пока существует капитализм, буржуа и пролетарии будут
связаны между собой всеми нитями экономики как части единого капиталистического
общества. Буржуа не могут жить и обогащаться, не имея в своем распоряжении
наемных рабочих, – пролетарии не могут продолжать свое существование, не
нанимаясь к капиталистам. Прекращение всяких экономических связей между ними
означает прекращение всякого производства, прекращение же всякого производства
ведет к гибели общества, к гибели самих классов. Понятно, что ни один класс не
захочет подвергнуть себя уничтожению. Поэтому классовая борьба, какая бы она ни
была острая, не может привести к распаду общества. Только невежество в вопросах
марксизма и полное непонимание природы языка могли подсказать некоторым нашим
товарищам сказку о распаде общества, о “классовых” языках, о “классовых”
грамматиках.

Ссылаются, далее, на Ленина и напоминают о том, что Ленин признавал наличие двух
культур при капитализме – буржуазной и пролетарской, что лозунг национальной
культуры при капитализме есть националистический лозунг. Все это верно, и Ленин
здесь абсолютно прав. Но причем тут “классовость” языка? Ссылаясь на слова
Ленина о двух культурах при капитализме, эти товарищи, как видно, хотят внушить
читателю, что наличие двух культур в обществе – буржуазной и пролетарской –
означает, что языков тоже должно быть два, так как язык связан с культурой, –
следовательно, Ленин отрицает необходимость единого национального языка,
следовательно, Ленин стоит за “классовые” языки. Ошибка этих товарищей состоит
здесь в том, что они отождествляют и смешивают язык с культурой. Между тем
культура и язык – две разные вещи. Культура может быть и буржуазной и
социалистической, язык же как средство общения является всегда общенародным
языком, и он может обслуживать и буржуазную и социалистическую культуру. Разве
это не факт, что русский, украинский, узбекский языки обслуживают ныне
социалистическую культуру этих наций так же неплохо, как обслуживали они перед
Октябрьским переворотом их буржуазные культуры? Значит глубоко ошибаются эти
товарищи, утверждая, что наличие двух разных культур ведет к образованию двух
разных языков и к отрицанию необходимости единого языка.

Говоря о двух культурах, Ленин исходил из того именно положения, что наличие
двух культур не может вести к отрицанию единого языка и образованию двух языков,
что язык должен быть единый. Когда бундовцы стали обвинять Ленина в том, что он
отрицает необходимость национального языка и трактует культуру как
“безнациональную”, Ленин, как известно, резко протестовал против этого, заявив,
что он воюет против буржуазной культуры, а не против национального языка,
необходимость которого он считает бесспорной. Странно, что некоторые наши
товарищи поплелись по стопам бундовцев.

Что касается единого языка, необходимость которого будто бы отрицает Ленин, то
следовало бы заслушать следующие слова Ленина:

“Язык есть важнейшее средство человеческого общения; единство языка и
беспрепятственное его развитие есть одно из важнейших условий действительно
свободного и широкого, соответствующего современному капитализму, торгового
оборота, свободной и широкой группировки населения по всем отдельным классам”.

Выходит, что уважаемые товарищи исказили взгляды Ленина.

Ссылаются, наконец, на Сталина. Приводят цитату из Сталина о том, что “буржуазия
и ее националистические партии были и остаются в этот период главной руководящей
силой таких наций”. Это все правильно. Буржуазия и ее националистическая партия
действительно руководят буржуазной культурой, так же как пролетариат и его
интернационалистическая партия руководят пролетарской культурой. Но причем тут
“классовость” языка? Разве этим товарищам не известно, что национальный язык
есть форма национальной культуры, что национальный язык может обслуживать и
буржуазную и социалистическую культуру? Неужели наши товарищи не знакомы с
известной формулой марксистов о том, что нынешняя русская, украинская,
белорусская и другие культуры являются социалистическими по содержанию и
национальными по форме, то есть по языку? Согласны ли они с этой марксистской
формулой?

Ошибка наших товарищей состоит здесь в том, что они не видят разницы между
культурой и языком и не понимают, что культура по своему содержанию меняется с
каждым новым периодом развития общества, тогда как язык остается в основном тем
же языком в течение нескольких периодов, одинаково обслуживая как новую
культуру, так и старую.

Итак:
а) язык как средство общения всегда был и остается единым для общества и общим
для его членов языком;
б) наличие диалектов и жаргонов не отрицает, а подтверждает наличие
общенародного языка, ответвлениями которого они являются и которому они
подчинены;
в) формула о “классовости” языка есть ошибочная, немарксистская формула.

Вопрос. Каковы характерные признаки языка?

Ответ. Язык относится к числу общественных явлений, действующих за все время
существования общества. Он рождается и развивается с рождением и развитием
общества. Он умирает вместе со смертью общества. Вне общества нет языка. Поэтому
язык и законы его развития можно понять лишь в том случае, если он изучается в
неразрывной связи с историей общества, с историей народа, которому принадлежит
изучаемый язык и который является творцом и носителем этого языка.

Язык есть средство, орудие, при помощи которого люди общаются друг с другом,
обмениваются мыслями и добиваются взаимного понимания. Будучи непосредственно
связан с мышлением, язык регистрирует и закрепляет в словах и в соединении слов
в предложениях результаты работы мышления, успехи познавательной работы человека
и, таким образом, делает возможным обмен мыслями в человеческом обществе.

Обмен мыслями является постоянной и жизненной необходимостью, так как без него
невозможно наладить совместные действия людей в борьбе с силами природы, в
борьбе за производство необходимых материальных благ, невозможно добиться
успехов в производственной деятельности общества, следовательно, невозможно само
существование общественного производства. Следовательно, без языка, понятного
для общества и общего для его членов, общество прекращает производство,
распадается и перестает существовать как общество. В этом смысле язык, будучи
орудием общения, является вместе с тем орудием борьбы и развития общества.

Как известно, все слова, имеющиеся в языке, составляют вместе так называемый
словарный состав языка. Главное в словарном составе языка – основной словарный
фонд, куда входят и все корневые слова как его ядро. Он гораздо менее обширен,
чем словарный состав языка, но он живет очень долго, в продолжение веков и дает
языку базу для образования новых слов. Словарный состав отражает картину
состояния языка: чем богаче и разностороннее словарный состав, тем богаче и
развитее язык.

Однако словарный состав, взятый сам по себе, не составляет еще языка, – он
скорее всего является строительным материалом для языка. Подобно тому, как
строительные материалы в строительном деле не составляют здания, хотя без них и
невозможно построить здание, так же и словарный состав языка не составляет
самого языка, хотя без него и немыслим никакой язык. Но словарный состав языка
получает величайшее значение, когда он поступает в распоряжение грамматики
языка, которая определяет правила изменения слова, правила соединения слов в
предложения и, таким образом, придает языку стройный, осмысленный характер.
Грамматика (морфология, синтаксис) является собранием правил об изменении слов и
сочетании слов в предложении. Следовательно, именно благодаря грамматике язык
получает возможность облечь человеческие мысли в материальную языковую оболочку.

Отличительная черта грамматики состоит в том, что она дает правила об изменении
слов, имея в виду не конкретные слова, а вообще слова без какой-либо
конкретности, она дает правила для составления предложений, имея в виду не
какие-либо конкретные предложения, скажем, конкретное подлежащее, конкретное
сказуемое и т.п., а вообще всякие предложения, безотносительно к конкретной
форме того или иного предложения. Следовательно, абстрагируясь от частного и
конкретного как в словах, так и в предложениях, грамматика берет то общее, что
лежит в основе изменений слов и сочетании слов в предложениях, и строит из него
грамматические правила, грамматические законы. Грамматика есть результат
длительной абстрагирующей работы человеческого мышления, показатель громадных
успехов мышления.

В этом отношении грамматика напоминает геометрию, которая дает свои законы,
абстрагируясь от конкретных предметов, рассматривая предметы как тела, лишенные
конкретности, и определяя отношения между ними не как конкретные отношения
таких-то конкретных предметов, а как отношения тел вообще, лишенные всякой
конкретности.

В отличие от надстройки, которая связана с производством не прямо, а через
посредство экономики, язык непосредственно связан с производственной
деятельностью человека так же, как и со всякой иной деятельностью во всех без
исключения сферах его работы. Поэтому словарный состав языка как наиболее
чувствительный к изменениям находится в состоянии почти непрерывного изменения,
при этом языку в отличие от надстройки не приходится дожидаться ликвидации
базиса, он вносит изменения в свой словарный состав до ликвидации базиса и
безотносительно к состоянию базиса.

Однако словарный состав языка изменяется не как надстройка, не путем отмены
старого и постройки нового, а путем пополнения существующего словаря новыми
словами, возникшими в связи с изменениями социального строя, с развитием
производства, с развитием культуры, науки и т.п. При этом, несмотря на то, что
из словарного состава языка выпадает обычно некоторое количество устаревших
слов, к нему прибавляется гораздо большее количество новых слов. Что же касается
основного словарного фонда, то он сохраняется во всем основном и используется
как основа словарного состава языка.

Это и понятно. Нет никакой необходимости уничтожать основной словарный фонд,
если он может быть с успехом использован в течение ряда исторических периодов,
не говоря уже о том, что уничтожение основного словарного фонда, накопленного в
течение веков, при невозможности создать новый основной словарный фонд в течение
короткого срока привело бы к параличу языка, к полному расстройству дела общения
людей между собой.

Грамматический строй языка изменяется еще более медленно, чем его основной
словарный фонд. Выработанный в течение эпох и вошедший в плоть и кровь языка,
грамматический строй изменяется еще медленнее, чем основной словарный фонд. Он,
конечно, претерпевает с течением времени изменения, он совершенствуется,
улучшает и уточняет свои правила, обогащается новыми правилами, но основы
грамматического строя сохраняются в течение очень долгого времени, так как они,
как показывает история, могут с успехом обслуживать общество в течение ряда
эпох.

Таким образом, грамматический строй языка и его основной словарный фонд
составляют основу языка, сущность его специфики.

История отмечает большую устойчивость и колоссальную сопротивляемость языка
насильственной ассимиляции. Некоторые историки вместо того, чтобы объяснить это
явление, ограничиваются удивлением. Но для удивления нет здесь каких-либо
оснований. Устойчивость языка объясняется устойчивостью его грамматического
строя и основного словарного фонда. Сотни лет турецкие ассимиляторы старались
искалечить, разрушить и уничтожить языки балканских народов. За этот период
словарный состав балканских языков претерпел серьезные изменения, было
воспринято немало турецких слов и выражений, были и “схождения” и “расхождения”,
однако балканские языки выстояли и выжили. Почему? Потому, что грамматический
строй и основной словарный фонд этих языков в основном сохранились.

Из всего этого следует, что язык, его структуру нельзя рассматривать как продукт
одной какой-либо эпохи. Структура языка, его грамматический строй и основной
словарный фонд есть продукта ряда эпох.

Надо полагать, что элементы современного языка были заложены еще в глубокой
древности, до эпохи рабства. Это был язык несложный, е очень скудным словарным
фондом, но со своим грамматическим строем, правда, примитивным, но все же
грамматическим строем.

Дальнейшее развитие производства, появление классов, появление письменности,
зарождение государства, нуждающегося для управления в более или менее
упорядоченной переписке, развитие торговли, еще более нуждавшейся в
упорядоченной переписке, появление печатного станка, развитие литературы – все
это внесло большие изменения в развитие языка. За это время племена и народности
дробились и расходились, смешивались и скрещивались, а в дальнейшем появились
национальные языки и государства, произошли революционные перевороты, сменились
старые общественные строи новыми. Все это внесло еще больше изменений в язык и
его развитие.

Однако было бы глубоко ошибочно думать, что развитие языка происходило так же,
как развитие надстройки: путем уничтожения существующего и построения нового. На
самом деле развитие языка происходило не путем уничтожения существующего языка и
построения нового, а путем развертывания и совершенствования основных элементов
существующего языка. При этом переход от одного качества языка к другому
качеству происходил не путем взрыва, не путем разового уничтожения старого и
построения нового, а путем постепенного и длительного накопления элементов
нового качества, новой структуры языка, путем постепенного отмирания элементов
старого качества.

Говорят, что теория стадиального развития языка является марксистской теорией,
так как она признает необходимость внезапных взрывов как условия перехода языка
от старого качества к новому. Это, конечно, неверно, ибо трудно найти что-либо
марксистское в этой теории. И если теория стадиальности действительно признает
внезапные взрывы в истории развития языка, то тем хуже для нее. Марксизм не
признает внезапных взрывов в развитии языка, внезапной смерти существующего
языка и внезапного построения нового языка. Лафарг был не прав, когда он говорил
о “внезапной языковой революции, совершившейся между 1789 и 1794 годами” во
Франции (см. брошюру Лафарга “Язык и революция”). Никакой языковой революции, да
еще внезапной, не было тогда во Франции. Конечно, за этот период словарный
состав французского языка пополнился новыми словами и выражениями, выпало
некоторое количество устаревших слов, изменилось смысловое значение некоторых
слов – и только. Но такие изменения ни в какой мере не решают судьбу языка.
Главное в языке – его грамматический строй и основной словарный фонд. Но
грамматический строй и основной словарный фонд французского языка не только не
исчезли в период Французской революции, а сохранились без существенных
изменений, и не только сохранились, а продолжают жить и поныне в современном
французском языке. Я уже не говорю о том, что для ликвидации существующего языка
и построения нового национального языка (“внезапная языковая революция”!) до
смешного мал пяти-шестилетний срок, – для этого нужны столетия.

Марксизм считает, что переход языка от старого качества к новому происходит не
путем взрыва, не путем уничтожения существующего языка и создания нового, а
путем постепенного накопления элементов нового качества, следовательно, путем
постепенного отмирания элементов старого качества.

Вообще нужно сказать к сведению товарищей, увлекающихся взрывами, что закон
перехода от старого качества к новому путем взрыва неприменим не только к
истории развития языка, – он не всегда применим также и к другим общественным
явлениям базисного или надстроечного порядка. Он обязателен для общества,
разделенного на враждебные классы. Но он вовсе не обязателен для общества, не
имеющего враждебных классов. В течение 8–10 лет мы осуществили в сельском
хозяйстве нашей страны переход от буржуазного индивидуально-крестьянского строя
к социалистическому, колхозному строю. Это была революция, ликвидировавшая
старый буржуазный хозяйственный строй в деревне и создавшая новый,
социалистический строй. Однако этот переворот совершился не путем взрыва, то
есть не путем свержения существующей власти и создания новой власти, а путем
постепенного перехода от старого, буржуазного строя в деревне к новому. А
удалось это проделать потому, что это была революция сверху, что переворот был
совершен по инициативе существующей власти при поддержке основных масс
крестьянства.

Говорят, что многочисленные факты скрещивания языков, имевшие место в истории,
дают основание предполагать, что при скрещивании происходит образование нового
языка путем взрыва, путем внезапного перехода от старого качества к новому
качеству. Это совершенно неверно.

Скрещивание языков нельзя рассматривать как единичный акт решающего удара,
дающий свои результаты в течение нескольких лет. Скрещивание языков есть
длительный процесс, продолжающийся сотни лет. Поэтому ни о каких взрывах не
может быть здесь речи.

Далее. Совершенно неправильно было бы думать, что в результате скрещивания,
скажем, двух языков получается новый, третий язык, не похожий ни на один из
скрещенных языков и качественно отличающийся от каждого из них. На самом деле
при скрещивании один из языков обычно выходит победителем, сохраняет свой
грамматический строй, сохраняет свой основной словарный фонд и продолжает
развиваться по внутренним законам своего развития, а другой язык теряет
постепенно свое качество и постепенно отмирает.

Следовательно, скрещивание дает не какой-то новый, третий язык, а сохраняет один
из языков, сохраняет его грамматический строй и основной словарный фонд и дает
ему возможность развиваться по внутренним законам своего развития.

Правда, при этом происходит некоторое обогащение словарного состава победившего
языка за счет побежденного языка, но это не ослабляет, а, наоборот, усиливает
его.

Так было, например, с русским языком, с которым скрещивались в ходе
исторического развития языки ряда других народов и который выходил всегда
победителем.

Конечно, словарный состав русского языка пополнялся при этом за счет словарного
состава других языков, но это не только не ослабило, а, наоборот, обогатило и
усилило русский язык.

Что касается национальной самобытности русского языка, то она не испытала ни
малейшего ущерба, ибо, сохранив свой грамматический строй и основной словарный
фонд, русский язык продолжал продвигаться вперед и совершенствоваться по
внутренним законам своего развития.

Не может быть сомнения, что теория скрещивания не может дать чего-либо
серьезного советскому языкознанию. Если верно, что главной задачей языкознания
является изучение внутренних законов развития языка, то нужно признать, что
теория скрещивания не только не решает этой задачи, но даже не ставит ее, – она
просто не замечает или не понимает ее.

Вопрос. Правильно ли поступила “Правда”, открыв свободную дискуссию по вопросам языкознания?

Ответ. Правильно поступила.

В каком направлении будут решены вопросы языкознания, – это станет ясно в конце
дискуссии. Но уже теперь можно сказать, что дискуссия принесла большую пользу.

Дискуссия выяснила прежде всего, что в органах языкознания как в центре, так и в
республиках господствовал режим, не свойственный науке и людям науки. Малейшая
критика положения дел в советском языкознании, даже самые робкие попытки критики
так называемого “нового учения” в языкознании преследовались и пресекались со
стороны руководящих кругов языкознания. За критическое отношение к наследству
Н.Я. Марра, за малейшее неодобрение учения Н.Я. Марра снимались с должностей или
снижались по должности ценные работники и исследователи в области языкознания.
Деятели языкознания выдвигались на ответственные должности не по деловому
признаку, а по признаку безоговорочного признания учения Н.Я. Марра.

Общепризнано, что никакая наука не может развиваться и преуспевать без борьбы
мнений, без свободы критики. Но это общепризнанное правило игнорировалось и
попиралось самым бесцеремонным образом. Создалась замкнутая группа непогрешимых
руководителей, которая, обезопасив себя от всякой возможной критики, стала
самовольничать и бесчинствовать.

Один из примеров: так называемый “Бакинский курс” (лекции Н.Я. Марра, читанные в
Баку), забракованный и запрещенный к переизданию самим автором, был, однако, по
распоряжению касты руководителей (товарищ Мещанинов называет их “учениками” Н.Я.
Марра) переиздан и включен в число рекомендуемых студентам пособий без всяких
оговорок. Это значит, что студентов обманули, выдав им забракованный “Курс” за
полноценное пособие. Если бы я не был убежден в честности товарища Мещанинова и
других деятелей языкознания, я бы сказал, что подобное поведение равносильно
вредительству.

Как могло это случиться? А случилось это потому, что аракчеевский режим,
созданный в языкознании, культивирует безответственность и поощряет такие
бесчинства.

Дискуссия оказалась весьма полезной прежде всего потому, что она выставила на
свет божий этот аракчеевский режим и разбила его вдребезги.

Но польза дискуссии этим не исчерпывается. Дискуссия не только разбила старый
режим в языкознании, но она выявила еще ту невероятную путаницу взглядов по
самым важным вопросам языкознания, которая царит среди руководящих кругов этой
отрасли науки. До начала дискуссии они молчали и замалчивали неблагополучное
положение в языкознании. Но после начала дискуссии стало уже невозможным
молчать, – они были вынуждены выступить на страницах печати. И что же?
Оказалось, что в учении Н.Я. Марра имеется целый ряд прорех, ошибок,
неуточненных проблем, неразработанных положений. Спрашивается, почему об этом
заговорили “ученики” Н.Я. Марра только теперь, после открытия дискуссии? Почему
они не позаботились об этом раньше? Почему они в свое время не сказали об этом
открыто и честно, как это подобает деятелям науки?

Признав “некоторые” ошибки Н.Я. Марра, “ученики” Н.Я. Марра, оказывается,
думают, что развивать дальше языкознание можно лишь на базе “уточненной” теории
Н.Я. Марра, которую они считают марксистской. Нет уж, избавьте нас от
“марксизма” Н.Я. Марра. Н.Я. Марр действительно хотел быть и старался быть
марксистом, но он не сумел стать марксистом. Он был всего лишь упростителем и
вульгаризатором марксизма, вроде “пролеткультовцев” или “рапповцов”.

Н.Я. Марр внес в языкознание неправильную, немарксистскую формулу насчет языка
как надстройки и запутал себя, запутал языкознание. Невозможно на базе
неправильной формулы развивать советское языкознание.

Н.Я. Марр внес в языкознание другую, тоже неправильную и немарксистскую формулу
насчет “классовости” языка и запутал себя, запутал языкознание. Невозможно на
базе неправильной формулы, противоречащей всему ходу истории народов и языков,
развивать советское языкознание.

Н.Я. Марр внес в языкознание не свойственный марксизму нескромный, кичливый,
высокомерный тон, ведущий к голому и легкомысленному отрицанию всего того, что
было в языкознании до Н.Я. Марра.

Н.Я. Марр крикливо шельмует сравнительно-исторический метод как
“идеалистический”. А между тем нужно сказать, что сравнительно-исторический
метод, несмотря на его серьезные недостатки, все же лучше, чем действительно
идеалистический четырех – элементный анализ Н.Я. Марра, ибо первый толкает к
работе, к изучению языков, а второй толкает лишь к тому, чтобы лежать на печке и
гадать на кофейной гуще вокруг пресловутых четырех элементов.

Н.Я. Марр высокомерно третирует всякую попытку изучения групп (семей) языков как
проявление теории “праязыка”. А между тем нельзя отрицать, что языковое
родство, например, таких наций, как славянские, не подлежит сомнению, что
изучение языкового родства этих наций могло бы принести языкознанию большую
пользу в деле изучения законов развития языка. Понятно, что теория “праязыка” не
имеет к этому делу никакого отношения.

Послушать Н.Я. Марра и особенно его “учеников” – можно подумать, что до Н.Я.
Марра не было никакого языкознания, что языкознание началось с появлением
“нового учения” Н.Я. Марра. Маркс и Энгельс были куда скромнее: они считали, что
их диалектический материализм является продуктом развития наук, в том числе
философии, за предыдущие периоды.

Таким образом, дискуссия помогла делу также и в том отношении, что она вскрыла
идеологические прорехи в советском языкознании.

Я думаю, что чем скорее освободится наше языкознание от ошибок Н.Я. Марра, тем
скорее можно вывести его из кризиса, который оно переживает теперь.

Ликвидация аракчеевского режима в языкознании, отказ от ошибок Н.Я. Марра,
внедрение марксизма в языкознание – таков, по-моему, путь, на котором можно было
бы оздоровить советское языкознание.

И. СТАЛИН

Правда, 20 июня 1950 года

К некоторым вопросам языкознания Ответ товарищу Е. Крашенинниковой

Товарищ Крашенинникова!

Отвечаю на Ваши вопросы.

1. Вопрос. В Вашей статье убедительно показано, что язык не есть ни базис, ни
надстройка. Правомерно ли было бы считать, что язык есть явление, свойственное и
базису и надстройке, или же правильнее было бы считать язык явлением
промежуточным?

Ответ. Конечно, языку как общественному явлению свойственно то общее, что
присуще всем общественным явлениям, в том числе базису и надстройке, а именно:
он обслуживает общество так же, как обслуживают его все другие общественные
явления, в том числе базис и надстройка. Но этим собственно и исчерпывается то
общее, что присуще всем общественным явлениям. Дальше начинаются серьезные
различия между общественными явлениями.

Дело в том, что у общественных явлений, кроме этого общего, имеются свои
специфические особенности, которые отличают их друг от друга и которые более
всего важны для науки. Специфические особенности базиса состоят в том, что он
обслуживает общество экономически. Специфические особенности надстройки состоят
в том, что она обслуживает общество политическими, юридическими, эстетическими и
другими идеями и создает для общества соответствующие политические, юридические
и другие учреждения. В чем же состоят специфические особенности языка,
отличающие его от других общественных явлений? Они состоят в том, что язык
обслуживает общество как средство общения людей, как средство обмена мыслями в
обществе, как средство, дающее людям возможность понять друг друга и наладить
совместную работу во всех сферах человеческой деятельности – как в области
производства, так и в области экономических отношений, как в области политики,
так и в области культуры, как в общественной жизни, так и в быту. Эти
особенности свойственны только языку, и именно потому, что они свойственны
только языку, язык является объектом изучения самостоятельной науки –
языкознания. Без этих особенностей языка языкознание потеряло бы право на
самостоятельное существование.

Короче: язык нельзя причислить ни к разряду базисов, ни к разряду надстроек.

Его нельзя также причислить к разряду “промежуточных” явлений между базисом и
надстройкой, так как таких “промежуточных” явлений не существует.

Но, может быть, язык можно было бы причислить к разряду производительных сил
общества, к разряду, скажем, орудий производства? Действительно, между языком и
орудиями производства существует некоторая аналогия: орудия производства, так же
как и язык, проявляют своего рода безразличие к классам и могут одинаково
обслуживать различные классы общества – как старые, так и новые. Дает ли это
обстоятельство основание для того, чтобы причислить язык к разряду орудий
производства? Нет, не дает.

Одно время Н.Я. Марр, видя, что его формула “язык есть надстройка над базисом”
встречает возражения, решил “перестроиться” и объявил, что “язык есть орудие
производства”. Был ли прав Н.Я. Марр, причислив язык к разряду орудий
производства? Нет, он был безусловно не прав.

Дело в том, что сходство между языком и орудиями производства исчерпывается той
аналогией, о которой я говорил только что. Но зато между языком и орудиями
производства существует коренная разница. Разница эта состоит в том, что орудия
производства производят материальные блага, а язык ничего не производит или
“производит” всего лишь слова. Точнее говоря, люди, имеющие орудия производства,
могут производить материальные блага, но те же люди, имея язык, но не имея
орудий производства, не могут производить материальных благ. Нетрудно понять,
что если бы язык мог производить материальные блага, болтуны были бы самыми
богатыми людьми в мире.

2. Вопрос. Маркс и Энгельс определяют язык как “непосредственную
действительность мысли”, как “практическое,.. действительное сознание”. “Идеи –
говорит Маркс, – не существуют оторванно от языка”. В какой мере, по Вашему
мнению, языкознание должно заниматься смысловой стороной языка, семантикой и
исторической семасиологией и стилистикой, или предметом языкознания должна быть
только форма?

Ответ. Семантика (семасиология) является одной из важных частей языкознания.
Смысловая сторона слов и выражений имеет серьезное значение в деле изучения
языка. Поэтому семантике (семасиологии) должно быть обеспечено в языкознании
подобающее ей место.

Однако, разрабатывая вопросы семантики и используя ее данные, никоим образом
нельзя переоценивать ее значение, и тем более – нельзя злоупотреблять ею. Я имею
в виду некоторых языковедов, которые, чрезмерно увлекаясь семантикой,
пренебрегают языком как “непосредственной действительностью мысли”, неразрывно
связанной с мышлением, отрывают мышление от языка и утверждают, что язык
отживает свой век, что можно обойтись и без языка. Обратите внимание на
следующие слова Н.Я. Марра:

“Язык существует, лишь поскольку он выявляется в звуках, действие мышления
происходит и без выявления... Язык (звуковой) стал ныне уже сдавать свои функции
новейшим изобретениям, побеждающим безоговорочно пространство, а мышление идет в
гору от неиспользованных его накоплений в прошлом и новых стяжаний и имеет
сместить и заменить полностью язык. Будущий язык – мышление, растущее в
свободной от природной материи технике. Перед ним не устоять никакому языку,
даже звуковому, все-таки связанному с нормами природы” (см. “Избранные работы”
Н.Я. Марра).

Если эту “труд-магическую” тарабарщину перевести на простой человеческий язык,
то можно придти к выводу, что:
а) Н.Я. Марр отрывает мышление от языка;
б) Н.Я. Марр считает, что общение людей можно осуществить и без языка, при
помощи самого мышления, свободного от “природной материи” языка, свободного от
“норм природы”;
в) отрывая мышление от языка и “освободив” его от языковой “природной материи”,
Н.Я. Марр попадает в болото идеализма.

Говорят, что мысли возникают в голове человека до того, как они будут высказаны
в речи, возникают без языкового материала, без языковой оболочки, так сказать, в
оголенном виде. Но это совершенно неверно. Какие бы мысли ни возникли в голове
человека, они могут возникнуть и существовать лишь на базе языкового материала,
на базе языковых терминов и фраз. Оголенных мыслей, свободных от языкового
материала, свободных от языковой “природной материи”, не существует. “Язык есть
непосредственная действительность мысли” (Маркс). Реальность мысли проявляется в
языке. Только идеалисты могут говорить о мышлении, не связанном с “природной
материей” языка, о мышлении без языка.

Короче: переоценка семантики и злоупотребление последней привели Н.Я. Марра к идеализму.

Следовательно, если уберечь семантику (семасиологию) от преувеличений и
злоупотреблений, вроде тех, которые допускают Н.Я. Марр и некоторые его
“ученики”, то она может принести языкознанию большую пользу.

3. Вопрос. Вы совершенно справедливо говорите о том, что идеи, представления,
нравы и нравственные принципы у буржуа и у пролетариев прямо противоположны.
Классовый характер этих явлений безусловно отразился на семантической стороне
языка (а иногда и на его форме – на словарном составе, как правильно указывается
в Вашей статье). Можно ли, анализируя конкретный языковой материал, и в первую
очередь смысловую сторону языка, говорить о классовой сущности выраженных им
понятий, особенно в тех случаях, когда речь идет о языковом выражении не только
мысли человека, но и его отношения к действительности, где особенно ярко
проявляется его классовая принадлежность?

Ответ. Короче говоря, Вы хотите знать, влияют ли классы на язык, вносят ли они в
язык свои специфические слова и выражения, бывают ли случаи, чтобы люди
придавали одним и тем же словам и выражениям различное смысловое значение в
зависимости от классовой принадлежности?

Да, классы влияют на язык, вносят в язык свои специфические слова и выражения и
иногда по-разному понимают одни и те же слова и выражения. Это не подлежит
сомнению.

Из этого, однако, не следует, что специфические слова и выражения, равно как
различие в семантике, могут иметь серьезное значение для развития единого
общенародного языка, что они способны ослабить его значение или изменить его
характер.

Во-первых, таких специфических слов и выражений, как и случаев различия в
семантике, до того мало в языке, что они едва ли составляют один процент всего
языкового материала. Следовательно, вся остальная подавляющая масса слов и
выражений, как и их семантика, являются общими для всех классов общества.

Во-вторых, специфические слова и выражения, имеющие классовый оттенок,
используются в речи не по правилам какой-либо “классовой” грамматики, которой не
существует в природе, а по правилам грамматики существующего общенародного
языка.

Стало быть, наличие специфических слов и выражений и факты различия в семантике
языка не опровергают, а, наоборот, подтверждают наличие и необходимость единого
общенародного языка.

4. Вопрос. В своей статье Вы совершенно правильно оцениваете Марра как
вульгаризатора марксизма. Значит ли это, что лингвисты, в том числе и мы,
молодежь, должны отбросить все лингвистическое наследие Марра, у которого все же
имеется ряд ценных языковых исследований (о них писали в дискуссии товарищи
Чикобава, Санжеев и другие)? Можем ли мы, подходя к Марру критически, все же
брать у него полезное и ценное?

Ответ. Конечно, произведения Н.Я. Марра состоят не только из ошибок. Н.Я. Марр
допускал грубейшие ошибки, когда он вносил в языкознание элементы марксизма в
искаженном виде, когда он пытался создать самостоятельную теорию языка. Но у
Н.Я. Марра есть отдельные хорошие, талантливо написанные произведения, где он,
забыв о своих теоретических претензиях, добросовестно и, нужно сказать, умело
исследует отдельные языки. В таких произведениях можно найти немало ценного и
поучительного. Понятно, что это ценное и поучительное должно быть взято у Н.Я.
Марра и использовано.

5. Вопрос. Одной из основных причин застоя в советском языкознании многие
лингвисты считают формализм. Очень хотелось бы знать Ваше мнение о том, в чем
заключается формализм в языкознании и как его преодолеть?

Ответ. Н.Я. Марр и его “ученики” обвиняют в “формализме” всех языковедов, не
разделяющих “новое учение” Н.Я. Марра. Это, конечно, несерьезно и неумно.

Н.Я. Марр считал грамматику пустой “формальностью”, а людей, считающих
грамматический строй основой языка, – формалистами. Это и вовсе глупо.

Я думаю, что “формализм” выдуман авторами “нового учения” для облегчения борьбы
со своими противниками в языкознании.

Причиной застоя в советском языкознании является не “формализм”, изобретенный
Н.Я. Марром и его “учениками”, а аракчеевский режим и теоретические прорехи в
языкознании. Аракчеевский режим создали “ученики” Н.Я. Марра. Теоретическую
неразбериху внесли в языкознание Н.Я. Марр и его ближайшие соратники. Чтобы не
было застоя, надо ликвидировать и то и другое. Ликвидация этих язв, оздоровит
советское языкознание, выведет его на широкую дорогу и даст возможность
советскому языкознанию занять первое место в мировом языкознании.

И. СТАЛИН

29 июня 1950 года

Правда. 4 июля 1950 года

Ответ товарищам

Товарищу Санжееву

Уважаемый товарищ Санжеев!

Отвечаю на Ваше письмо с большим опозданием, так как только вчера передали мне
Ваше письмо из аппарата ЦК.

Вы безусловно правильно толкуете мою позицию в вопросе о диалектах.

“Классовые” диалекты, которые правильнее было бы назвать жаргонами, обслуживают
не народные массы, а узкую социальную верхушку. К тому же они не имеют своего
собственного грамматического строя и основного словарного фонда. Ввиду этого они
никак не могут развиться в самостоятельные языки.

Диалекты местные (“территориальные”), наоборот, обслуживают народные массы и
имеют свой грамматический строй и основной словарный фонд. Ввиду этого некоторые
местные диалекты в процессе образования наций могут лечь в основу национальных
языков и развиться в самостоятельные национальные языки. Так было, например, с
курско-орловским диалектом (курско-орловская “речь”) русского языка, который лег
в основу русского национального языка. То же самое нужно сказать о
полтавско-киевском диалекте украинского языка, который лег в основу украинского
национального языка. Что касается остальных диалектов таких языков, то они
теряют свою самобытность, вливаются в эти языки и исчезают в них.

Бывают и обратные процессы, когда единый язык народности, не ставшей еще нацией
в силу отсутствия экономических условий развития, терпит крах вследствие
государственного распада этой народности, а местные диалекты, не успевшие еще
перемолоться в едином языке, оживают и дают начало образованию отдельных
самостоятельных языков. Возможно, что так именно обстояло дело, например, с
единым монгольским языком.

И. СТАЛИН

1950 год. 11 июля

Правда. 2 августа 1950 года

Товарищам Д. Белкину и С. Фуреру

Ваши письма получил.

Ваша ошибка состоит в том, что вы смешали две разные вещи и подменили предмет,
рассматриваемый в моем ответе товарищу Крашенинниковой, другим предметом.

1. Я критикую в этом ответе Н.Я. Марра, который, говоря об языке (звуковом) и
мышлении, отрывает язык от мышления и впадает таким образом в идеализм. Стало
быть, речь идет в моем ответе о нормальных людях, владеющих языком. Я утверждаю
при этом, что мысли могут возникнуть у таких людей на базе языкового материала,
что оголенных мыслей, не связанных с языковым материалом, не существует у людей,
владеющих языком.

Вместо того, чтобы принять или отвергнуть это положение, вы подставляете
аномальных, безъязычных людей, глухонемых, у которых нет языка и мысли которых,
конечно, не могут возникнуть на базе языкового материала. Как видите, это
совершенно другая тема, которой я не касался и не мог коснуться, так как
языкознание занимается нормальными людьми, владеющими языком, а не аномальными,
глухонемыми, не имеющими языка.

Вы подменили обсуждаемую тему другой темой, которая не обсуждалась.

2. Из письма товарища Белкина видно, что он ставит на одну доску “язык слов”
(звуковой язык) и “язык жестов” (по Н.Я. Марру, “ручной” язык). Он думает,
по-видимому, что язык жестов и язык слов равнозначны, что одно время
человеческое общество не имело языка слов, что “ручной” язык заменял тогда
появившийся потом язык слов.

Но если действительно так думает товарищ Белкин, то он допускает серьезную
ошибку. Звуковой язык, или язык слов, был всегда единственным языком
человеческого общества, способным служить полноценным средством общения людей.
История не знает ни одного человеческого общества, будь оно самое отсталое,
которое не имело бы своего звукового языка. Этнография не знает ни одного
отсталого народа, будь он таким же или еще более первобытным, чем, скажем,
австралийцы или огнеземельцы прошлого века, который не имел бы своего звукового
языка. Звуковой язык в истории человечества является одной из тех сил, которые
помогли людям выделиться из животного мира, объединиться в общества, развить
свое мышление, организовать общественное производство, вести успешную борьбу с
силами природы и дойти до того прогресса, который мы имеем в настоящее время.

В этом отношении значение так называемого языка жестов ввиду его крайней
бедности и ограниченности ничтожно. Это, собственно, не язык и даже не суррогат
языка, могущий так или иначе заменить звуковой язык, а вспомогательное средство
с крайне ограниченными средствами, которым пользуется иногда человек для
подчеркивания тех или иных моментов в его речи. Язык жестов так же нельзя
приравнивать к звуковому языку, как нельзя приравнивать первобытную деревянную
мотыгу к современному гусеничному трактору с пятикорпусным плугом и рядовой
тракторной сеялкой.

3. Как видно, вы интересуетесь прежде всего глухонемыми, а потом уж проблемами
языкознания. Видимо, это именно обстоятельство и заставило вас обратиться ко мне
с рядом вопросов. Что же, если вы настаиваете, я не прочь удовлетворить вашу
просьбу. Итак, как обстоит дело с глухонемыми? Работает ли у них мышление,
возникают ли мысли? Да, работает у них мышление, возникают мысли. Ясно, что коль
скоро глухонемые лишены языка, их мысли не могут возникать на базе языкового
материала. Не значит ли это, что мысли глухонемых являются оголенными, не
связанными с “нормами природы” (выражение Н.Я. Марра)? Нет, не значит. Мысли
глухонемых возникают и могут существовать лишь на базе тех образов, восприятий,
представлений, которые складываются у них в быту о предметах внешнего мира и их
отношениях собой благодаря чувствам зрения, осязания, вкуса, обоняния. Вне этих
образов, восприятий, представлений мысль пуста, лишена какого бы то ни было
содержания, то есть она не существует.

И. СТАЛИН

22 июля 1950 года

Правда. 2 августа 1950 года

Товарищу А. Холопову

Ваше письмо получил.

Опоздал немного с ответом ввиду перегруженности работой.

Ваше письмо молчаливо исходит из двух предположений: из предположения о том, что
допустимо цитировать произведения того или иного автора в отрыве от того
исторического периода, о котором трактует цитата, и, во-вторых, из того
предположения, что те или иные выводы и формулы марксизма, полученные в
результате изучения одного из периодов исторического развития, являются
правильными для всех периодов развития и потому должны остаться неизменными.

Должен сказать, что оба эти предположения глубоко ошибочны.

Несколько примеров.

1. В сороковых годах прошлого века, когда не было еще монополистического
капитализма, когда капитализм развивался более или менее плавно по восходящей
линии, распространяясь на новые, еще не занятые им территории, а закон
неравномерности развития не мог еще действовать с полной силой, Маркс и Энгельс
пришли к выводу, что социалистическая революция не может победить в одной
какой-либо стране, что она может победить лишь в результате общего удара во всех
или в большинстве цивилизованных стран. Этот вывод стал потом руководящим
положением для всех марксистов.

Однако в начале XX века, особенно в период первой мировой войны, когда для всех
стало ясно, что капитализм домонополистический явным образом перерос в
капитализм монополистический, когда капитализм восходящий превратился в
капитализм умирающий, когда война вскрыла неизлечимые слабости мирового
империалистического фронта, а закон неравномерности развития предопределил
разновременность созревания пролетарской революции в разных странах, Ленин,
исходя из марксистской теории, пришел к выводу, что в новых условиях развития
социалистическая революция вполне может победить в одной, отдельно взятой
стране, что одновременная победа социалистической революции во всех странах или
в большинстве цивилизованных стран невозможна ввиду неравномерности вызревания
революции в этих странах, что старая формула Маркса и Энгельса уже не
соответствует новым историческим условиям.

Как видно, мы имеем здесь два различных вывода по вопросу о победе социализма,
которые не только противоречат друг другу, но и исключают друг друга.

Какие-нибудь начетчики я талмудисты, которые, не вникая в существо дела,
цитируют формально, в отрыве от исторических условий, могут сказать, что один из
этих выводов как безусловно неправильный должен быть отброшен, а другой вывод
как безусловно правильный должен быть распространен на все периоды развития. Но
марксисты не могут не знать, что начетчики и талмудисты ошибаются, они не могут
не знать, что оба эти вывода правильны, но не безусловно, а каждый для своего
времени: вывод Маркса и Энгельса – для периода домонополистического капитализма,
а вывод Ленина – для периода монополистического капитализма.

2. Энгельс в своем “Анти-Дюринге” говорил, что после победы социалистической
революции государство должно отмереть. На этом основании после победы
социалистической революции в нашей стране начетчики и талмудисты из нашей партии
стали требовать, чтобы партия приняла меры к скорейшему отмиранию нашего
государства, к роспуску государственных органов, к отказу от постоянной армии.

Однако советские марксисты на основании изучения мировой обстановки в наше время
пришли к выводу, что при наличии капиталистического окружения, когда победа
социалистической революции имеет место только в одной стране, а во всех других
странах господствует капитализм, страна победившей революции должна не
ослаблять, а всемерно усиливать свое государство, органы государства, органы
разведки, армию, если эта страна не хочет быть разгромленной капиталистическим
окружением. Русские марксисты пришли к выводу, что формула Энгельса имеет в виду
победу социализма во всех странах или в большинстве стран, что она неприменима к
тому случаю, когда социализм побеждает в одной, отдельно взятой стране, а во
всех других странах господствует капитализм.

Как видно, мы имеем здесь две различные формулы по вопросу о судьбах
социалистического государства, исключающие друг друга.

Начетчики и талмудисты могут сказать, что это обстоятельство создает невыносимое
положение, что нужно одну из формул отбросить как безусловно ошибочную, а другую
как безусловно правильную – распространить на все периоды развития
социалистического государства. Но марксисты не могут не знать, что начетчики и
талмудисты ошибаются, ибо обе эти формулы правильны, но не абсолютно, а каждая
для своего времени: формула советских марксистов – для периода победы социализма
в одной или нескольких странах, а формула Энгельса – для того периода, когда
последовательная победа социализма в отдельных странах приведет к победе
социализма в большинстве стран и когда создадутся, таким образом, необходимые
условия для применения формулы Энгельса.

Число таких примеров можно было бы увеличить.

То же самое нужно сказать о двух различных формулах по вопросу об языке, взятых
из разных произведений Сталина и приведенных товарищем Холоповым в его письме.

Товарищ Холопов ссылается на произведение Сталина “Относительно марксизма в
языкознании”, где делается вывод, что в результате скрещивания, скажем, двух
языков один из языков обычно выходит победителем, а другой отмирает, что,
следовательно, скрещивание дает не какой-либо новый, третий язык, а сохраняет
один из языков. Далее он ссылается на другой вывод, взятый из доклада Сталина на
XVI съезде ВКП(б), где говорится, что в период победы социализма в мировом
масштабе, когда социализм окрепнет и войдет в быт, национальные языки неминуемо
должны слиться в один общий язык, который, конечно, не будет ни великорусским,
ни немецким, а чем-то новым. Сличив эти две формулы и видя, что они не только не
совпадают друг с другом, а исключают друг друга, товарищ Холопов приходит в
отчаяние. “Из статьи Вашей, – пишет он в письме, – я понял, что от скрещивания
языков никогда не может получиться новый какой-то язык, а до статьи твердо был
уверен, согласно Вашему выступлению на XVI съезде ВКП(б), что при коммунизме
языки сольются в один общий”.

Очевидно, что товарищ Холопов, открыв противоречие между этими двумя формулами и
глубоко веря, что противоречие должно быть ликвидировано, считает нужным
избавиться от одной из формул как неправильной и уцепиться за другую формулу как
правильную для всех времен и стран, но за какую именно формулу уцепиться, он не
знает. Получается нечто вроде безвыходного положения. Товарищ Холопов и не
догадывается, что обе формулы могут быть правильными, – каждая для своего
времени.

Так бывает всегда с начетчиками и талмудистами, которые, не вникая в существо
дела и цитируя формально, безотносительно к тем историческим условиям, о
которых трактуют цитаты, неизменно попадают в безвыходное положение.

А между тем, если разобраться в вопросе по существу, нет никаких оснований для
безвыходного положения. Дело в том, что брошюра Сталина “Относительно марксизма
в языкознании” и выступление Сталина на XVI съезде партии имеют в виду две
совершенно различные эпохи, вследствие чего и формулы получаются различные.

Формула Сталина в его брошюре в части, касающейся скрещивания языков, имеет в
виду эпоху до победы социализма в мировом масштабе, когда эксплуататорские
классы являются господствующей силой в мире, когда национальный и колониальный
гнет остается в силе, когда национальная обособленность и взаимное недоверие
наций закреплены государственными различиями, когда нет еще национального
равноправия, когда скрещивание языков происходит в порядке борьбы за господство
одного из языков, когда нет еще условий для мирного и дружественного
сотрудничества наций и языков, когда на очереди стоит не сотрудничество и
взаимное обогащение языков, а ассимиляция одних и победа других языков. Понятно,
что в таких условиях могут быть лишь победившие и побежденные языки. Именно эти
условия имеет в виду формула Сталина, когда она говорит, что скрещивание,
скажем, двух языков дает в результате не образование нового языка, а победу
одного из языков и поражение другого.

Что же касается другой формулы Сталина, взятой из выступления на XVI съезде
партии, в части, касающейся слияния языков в один общий язык, то здесь имеется в
виду другая эпоха, а именно эпоха после победы социализма во всемирном масштабе,
когда мирового империализма не будет уже в наличии, эксплуататорские классы
будут низвергнуты, национальный и колониальный гнет будет ликвидирован,
национальная обособленность и взаимное недоверие наций будут заменены взаимным
доверием и сближением наций, национальное равноправие будет претворено в жизнь,
политика подавления и ассимиляции языков будет ликвидирована, сотрудничество
наций будет налажено, а национальные языки будут иметь возможность свободно
обогащать друг друга в порядке сотрудничества. Понятно, что в этих условиях не
может быть и речи о подавлении и поражении одних и победе других языков. Здесь
мы будем иметь дело не с двумя языками, из которых один терпит поражение, а
другой выходит из борьбы победителем, а с сотнями национальных языков, из
которых в результате длительного экономического, политического и культурного
сотрудничества наций будут выделяться сначала наиболее обогащенные единые
зональные языки, а потом зональные языки сольются в один общий международный
язык, который, конечно, не будет ни немецким, ни русским, ни английским, а новым
языком, вобравшим в себя лучшие элементы национальных и зональных языков.

Следовательно, две различные формулы соответствуют двум различным эпохам
развития общества, и именно потому, что они соответствуют им, обе формулы
правильны, – каждая для своей эпохи.

Требовать, чтобы эти формулы не находились в противоречии друг с другом, чтобы
они не исключали друг друга, так же нелепо, как было бы нелепо требовать, чтобы
эпоха господства капитализма не находилась в противоречии с эпохой господства
социализма, чтобы социализм и капитализм не исключали друг друга.

Начетчики и талмудисты рассматривают марксизм, отдельные выводы и формулы
марксизма как собрание догматов, которые “никогда” не изменяются, несмотря на
изменение условий развития общества. Они думают, что если они звучат наизусть
эти выводы и формулы и начнут их цитировать вкривь и вкось, то они будут в
состоянии решать любые вопросы в расчете, что заученные выводы и формулы
пригодятся им для всех времен и стран, для всех случаев в жизни. Но так могут
думать лишь такие люди, которые видят букву марксизма, но не видят его существа,
заучивают тексты выводов и формул марксизма, но не понимают их содержания.

Марксизм есть наука о законах развития природы и общества, наука о революции
угнетенных и эксплуатируемых масс, наука о победе социализма во всех странах,
наука о строительстве коммунистического общества. Марксизм как наука не может
стоять на одном месте, – он развивается и совершенствуется. В своем развитии
марксизм не может не обогащаться новым опытом, новыми знаниями, – следовательно,
отдельные его формулы и выводы не могут не изменяться с течением времени, не
могут не заменяться новыми формулами и выводами, соответствующими новым
историческим задачам. Марксизм не признает неизменных выводов и формул,
обязательных для всех эпох и периодов. Марксизм является врагом всякого
догматизма.

И. СТАЛИН

28 июля 1950 года

Правда. 2 августа 1950 года