Сталин. Товарищи, в том, что военно-политический заговор существовал против
Советской власти, теперь, я надеюсь, никто не сомневается. Факт, такая уйма
показаний самих преступников и наблюдения со стороны товарищей, которые работают
на местах, такая масса их, что несомненно здесь имеет место военно-политический
заговор против Советской власти, стимулировавшийся и финансировавшийся
германскими фашистами.

Ругают людей: одних – мерзавцами, других – чудаками, третьих – помещиками.

Но сама по себе ругань ничего не дает. Для того, чтобы это зло с корнем вырвать
и положить ему конец, надо его изучить, спокойно изучить, изучить его корни,
вскрыть и наметить средства, чтобы впредь таких безобразий ни в нашей стране, ни
вокруг нас не повторялось.

Я хотел как раз по вопросам такого порядка несколько слов сказать.

Прежде всего обратите внимание, что за люди стояли во главе военно-политического
заговора. Я не беру тех, которые уже расстреляны, я беру тех, которые недавно
еще были на воле. Троцкий, Рыков, Бухарин – это, так сказать, политические
руководители. К ним я отношу также Рудзутака, который также стоял во главе и
очень хитро работал, путал все, а всего-навсего оказался немецким шпионом,
Карахан, Енукидзе. Дальше идут: Ягода, Тухачевский – по военной линии, Якир,
Уборевич, Корк, Эйдеман, Гамарник – 13 человек. Что это за люди? Это очень
интересно знать. Это – ядро военно-политического заговора, ядро, которое имело
систематические сношения с германскими фашистами, особенно с германским
рейхсвером, и которое приспосабливало всю свою работу к вкусам и заказам со
стороны германских фашистов. Что это за люди?

Говорят, Тухачевский – помещик, кто-то другой – попович. Такой подход, товарищи,
ничего не решает, абсолютно не решает. Когда говорят о дворянах как о враждебном
классе трудовому народу, имеют в виду класс, сословие, прослойку, но это не
значит, что некоторые отдельные лица из дворян не могут служить рабочему классу.
Ленин был дворянского происхождения – вы это знаете?

Голос. Известно.

Сталин. Энгельс был сын фабриканта – непролетарские элементы, как хотите. Сам
Энгельс управлял своей фабрикой и кормил этим Маркса. Чернышевский был сын попа
– неплохой был человек. И наоборот. Серебряков был рабочий, а вы знаете, каким
мерзавцем он оказался. Лившиц был рабочим, малограмотным рабочим, а оказался
шпионом.

Когда говорят о враждебных силах, имеют в виду класс, сословие, прослойку, но не
каждое лицо из данного класса может вредить. Отдельные лица из дворян, из
буржуазии работали на Пользу рабочему классу, и работали неплохо. Из такой
прослойки, как адвокаты, скажем, было много революционеров. Маркс был сын
адвоката, не сын батрака и не сын рабочего. Из этих прослоек всегда могут быть
лица, которые могут служить делу рабочего класса не хуже, а лучше, чем чистые
кровные пролетарии. Поэтому общая мерка, что это не сын батрака, – это старая
мерка, к отдельным лицам не применимая. Это не марксистский подход.

Это не марксистский подход. Это, я бы сказал, биологический подход, не
марксистский. Мы марксизм считаем не биологической наукой, а социологической
наукой. Так что эта общая мерка, совершенно верная в отношении сословий, групп,
прослоек, она не применима ко всяким отдельным лицам, имеющим не пролетарское
или не крестьянское происхождение. Я не с этой стороны буду анализировать этих
людей.

Есть у вас еще другая, тоже неправильная ходячая точка зрения. Часто говорят, в
1922 году такой-то голосовал за Троцкого. Тоже неправильно. Человек мог быть
молодым, просто не разобрался, был задира. Дзержинский голосовал за Троцкого, не
просто голосовал, а открыто Троцкого поддерживал при Ленине против Ленина. Вы
это знаете? Он не был человеком, который мог бы оставаться пассивным в
чем-либо. Это был очень активный троцкист, и все ГПУ он хотел поднять на защиту
Троцкого. Это ему не удалось. Андреев был очень активным троцкистом в 1921 году.

Голос с места. Какой Андреев?

Сталин. Секретарь ЦК, Андрей Андреевич Андреев. Так что видите, общее мнение о
том, что такой-то тогда-то голосовал или такой-то тогда-то колебался, тоже не
абсолютно и не всегда правильно.

Так что эта вторая причина, имеющая большое распространение среди вас и в партии
вообще точка зрения, она тоже неправильна. Я бы сказал, не всегда правильна, и
очень часто она подводит.

Значит при характеристике этого ядра и его членов я также эту точку зрения как
неправильную не буду применять.

Самое лучшее – судить о людях по их делам, по их работе. Были люди, которые
колебались, потом отошли, отошли открыто, честно и в одних рядах с нами очень
хорошо дерутся с троцкистами. Дрался очень хорошо Дзержинский, дерется очень
хорошо товарищ Андреев. Есть и еще такие люди. Я бы мог сосчитать десятка
два-три людей, которые отошли от троцкизма, отошли крепко и дерутся с ним очень
хорошо. Иначе и не могло быть, потому что на протяжении истории нашей партии
факты показали, что линия Ленина, поскольку с ним начали открытую войну
троцкисты, оказалась правильной. Факты показали, что впоследствии, после Ленина
линия ЦК нашей партии, линия партии в целом оказалась правильной. Это не могло
не повлиять на некоторых бывших троцкистов. И нет ничего удивительного, что
такие люди, как Дзержинский, Андреев и десятка два-три бывших троцкистов,
разобрались, увидели, что линия партии правильна и перешли на нашу сторону.

Скажу больше. Я знаю некоторых нетроцкистов, они не были троцкистами, но и нам
от них большой пользы не было. Они по-казенному голосовали за партию. Большая ли
цена такому “ленинцу”? И наоборот, были люди, которые топорщились, сомневались,
не все признали правильным и не было у них достаточной доли трусости, чтобы
скрыть свои колебания, они голосовали против линии партии, а потом перешли на
нашу сторону.

Стало быть, и эту вторую точку зрения, ходячую и распространенную среди вас, я
отвергаю как абсолютную.

Нужна третья точка зрения при характеристике лидеров этого ядра заговора. Это
точка зрения характеристики людей по их делам за ряд лет.

Перехожу к этому. Я пересчитал 13 человек. Повторяю: Троцкий, Рыков, Бухарин,
Енукидзе, Карахан, Рудзутак, Ягода, Тухачевский, Якир, Уборевич, Корк, Эйдеман,
Гамарник. Из них 10 человек – шпионы. Троцкий организовал группу, которую прямо
натаскивал, поучал: давайте сведения немцам, чтобы они поверили, что у меня,
Троцкого, есть люди. Делайте диверсии, крушения, чтобы мне, Троцкому, японцы и
немцы поверили, что у меня есть сила. Человек, который проповедовал среди своих
людей необходимость заниматься шпионажем, потому что мы, дескать, троцкисты
должны иметь блок с немецкими фашистами, стало быть, у нас должно быть
сотрудничество, стало быть, мы должны помогать так же, как они нам помогают в
случае нужды. Сейчас от них требуют помощи по части информации – давайте
информацию. Вы помните показания Радека, вы помните показания Лившица, вы
помните показания Сокольникова – давали информацию. Это и есть шпионаж. Троцкий
– организатор шпионов из людей, либо состоявших в нашей партии, либо находящихся
вокруг нашей партии, – обер-шпион.

Рыков. У нас нет данных, что он сам информировал немцев, но он поощрял эту
информацию через своих людей. С ним очень тесно были связаны Енукидзе и Карахан,
оба оказались шпионами. Карахан с 1927 года и с 1927 года – Енукидзе. Мы знаем,
через кого они доставляли секретные сведения, через кого доставляли эти
сведения, – через такого-то человека из германского посольства в Москве. Знаем.
Рыков знал все это. У нас нет данных, что он сам шпион.

Бухарин. У нас нет данных, что он сам информировал, но с ним были связаны очень
крепко и Енукидзе, и Карахан, и Рудзутак, они им советовали – информируйте, сами
не доставляли.

Гамарник. У нас нет данных, что он сам информировал, но все его друзья,
ближайшие друзья: Уборевич, особенно Якир, Тухачевский – занимались
систематической информацией немецкого генерального штаба.

Остальные. Енукидзе, Карахан – я уже сказал. Ягода – шпион и у себя в ГПУ
разводил шпионов. Он сообщал немцам, кто из работников ГПУ имеет такие-то
пороки. Чекистов таких он посылал за границу для отдыха. За эти пороки хватала
этих людей немецкая разведка и завербовывала, возвращались они завербованными.
Ягода говорил им: я знаю, что вас немцы завербовали, как хотите, либо вы мои
люди, личные и работаете так, как я хочу, слепо, либо я передаю в ЦК, что вы –
германские шпионы. Те завербовывались и подчинялись Ягоде как его личные люди.
Так он поступил с Гаем – немецко-японским шпионом. Он это сам признал. Эти люди
признаются. Так он поступил с Воловичем – шпион немецкий, сам признается. Так он
поступил с Паукером – шпион немецкий, давнишний, с 1923 года. Значит, Ягода.
Дальше, Тухачевский. Вы читали его показания.

Голоса. Да, читали.

Сталин. Он оперативный план наш, оперативный план – наше святое-святых передал
немецкому рейхсверу. Имел свидание с представителями немецкого рейхсвера. Шпион?
Шпион. Для благовидности на Западе этих жуликов из западноевропейских
цивилизованных стран называют информаторами, а мы-то по-русски знаем, что это
просто шпион. Якир систематически информировал немецкий штаб. Он выдумал себе
эту болезнь печени. Может быть, он выдумал себе эту болезнь, а может быть, она у
него действительно была. Он ездил туда лечиться. Уборевич не только с друзьями,
с товарищами, но он отдельно сам лично информировал. Карахан – немецкий шпион.
Эйдеман – немецкий шпион. Карахан информировал немецкий штаб, начиная с того
времени, когда он был у них военным атташе в Германии. Рудзутак. Я уже говорил о
том, что он не признает, что он шпион, но у нас есть все данные. Знаем, кому он
передавал сведения. Есть одна разведчица опытная в Германии, в Берлине. Вот
когда вам, может быть, придется побывать в Берлине, Жозефина Гензи, может быть,
кто-нибудь из вас знает. Она красивая женщина. Разведчица старая. Она
завербовала Карахана. Завербовала на базе бабской части. Она завербовала
Енукидзе. Она помогла завербовать Тухачевского. Она же держит в руках Рудзутака.
Это очень опытная разведчица, Жозефина Гензи. Будто бы она сама датчанка на
службе у немецкого рейхсвера. Красивая, очень охотно на всякие предложения
мужчин идет, а потом гробит. Вы, может быть, читали статью в “Правде” о
некоторых коварных приемах вербовщиков. Вот она одна из отличившихся на этом
поприще разведчиц германского рейхсвера. Вот вам люди. Десять определенных
шпионов и трое организаторов и потакателей шпионажа в пользу германского
рейхсвера. Вот они, эти люди.

Могут спросить, естественно, такой вопрос – как это так, эти люди, вчера еще
коммунисты, вдруг стали сами оголтелым орудием в руках германского шпионажа? А
так, что они завербованы. Сегодня от них требуют – дай информацию. Не дашь, у
нас есть уже твоя расписка, что ты завербован, опубликуем. Под страхом
разоблачения они дают информацию. Завтра требуют: нет, этого мало, давай больше
и получи деньги, дай расписку. После этого требуют – начинайте заговор,
вредительство. Сначала вредительство, диверсии, покажите, что вы действуете на
нашу сторону. Не покажете – разоблачим, завтра же передаем агентам Советской
власти и у вас головы летят. Начинают они диверсии. После этого говорят – нет,
вы как-нибудь в Кремле Попытайтесь что-нибудь устроить или в Московском
гарнизоне В вообще займите командные посты. И они начинают стараться, как только
могут. Дальше и этого мало. Дайте реальные факты, чего-нибудь стоющие. И они
убивают Кирова. Вот получайте, говорят. А им говорят – идите дальше, нельзя ли
все правительство снять. И они организуют через Енукидзе, через Горбачева,
Егорова, который был тогда начальником школы ВЦИК, а школа стояла в Кремле,
Петерсона. Им говорят – организуйте группу, которая должна арестовать
правительство. Летят донесения, что есть группа, все сделаем, арестуем и прочее.
Но этого дало – арестовать, перебить несколько человек, а народ, а армия. Ну,
значит они сообщают, что у нас такие-то командные посты заняты, мы сами занимаем
большие командные посты – я, Тухачевский, а он, Уборевич, а здесь Якир. Требуют
– а вот насчет Японии, Дальнего Востока как? И вот начинается кампания, очень
серьезная кампания. Хотят Блюхера снять. И там же есть кандидатура. Ну, уж,
конечно, Тухачевский. Если не он, так кого же. Почему снять? Агитацию ведет
Гамарник, ведет Аронштам. Так они ловко ведут, что подняли почти все окружение
Блюхера Против него. Более того, они убедили руководящий состав военного центра,
что надо снять. Почему, спрашивается, объясните, в чем дело? Вот он выпивает.
Ну, хорошо. Ну, еще что? Вот он рано утром не встает, не ходит по войскам. Еще
что? Устарел, новых методов работы не понимает. Ну, сегодня не понимает, завтра
поймет, опыт старого бойца не пропадает. Посмотрите, ЦК встает перед фактом
всякой гадости, которую говорят о Блюхере. Путна бомбардирует, Аронштам
бомбардирует нас в Москве, бомбардирует Гамарник. Наконец, созываем совещание.
Когда он приезжает, видимся с ним. Мужик, как мужик, неплохой. Мы его не знаем,
в чем тут дело? Даем ему произнести речь – великолепно. Проверяем его и таким
порядком. Люди с мест сигнализировали, созываем совещание в зале ЦК.

Он, конечно, разумнее, опытнее, чем любой Тухачевский, чем любой Уборевич,
который является паникером, и чем любой Якир, который в военном деле ничем не
отличается. Была маленькая группа. Возьмем Котовского, он никогда ни армией, ни
фронтом не командовал. Если люди не знают своего дела, мы их обругаем – подите к
черту, у нас не монастырь. Поставьте людей на командную должность, которые не
пьют и воевать не умеют, – нехорошо. Есть люди с 10–летним командующим опытом,
действительно, из них сыплется песок, но их не снимают, наоборот, держат. Мы
тогда Гамарника ругали, а Тухачевский его поддерживал. Это единственный случай
сговоренности. Должно быть, немцы донесли, приняли все меры. Хотели поставить
другого, но не выходит.

Ядро, состоящее из 10 патентованных шпионов и 3–х патентованных подстрекателей
шпионов. Ясно, что сама логика этих людей зависит от германского рейхсвера. Если
они будут выполнять приказания германского рейхсвера, ясно, что рейхсвер будет
толкать этих людей сюда. Вот подоплека заговора. Это военно-политический
заговор. Это собственноручное сочинение германского рейхсвера. Я думаю, эти люди
являются марионетками и куклами в руках рейхсвера. Рейхсвер хочет, чтобы у нас
был заговор, и эти господа взялись за заговор. Рейхсвер хочет, чтобы эти господа
систематически доставляли им военные секреты, и эти господа сообщали им военные
секреты. Рейхсвер хочет, чтобы существующее правительство было снято, перебито,
и они взялись за это дело, но не удалось. Рейхсвер хотел, чтобы в случае войны
было все готово, чтобы армия перешла к вредительству с тем, чтобы армия не была
готова к обороне, этого хотел рейхсвер, и они это дело готовили. Это агентура,
руководящее ядро военно-политического заговора в СССР, состоящее из 10
патентованных шпиков и 3–х патентованных подстрекателей шпионов. Это агентура
германского рейхсвера. Вот основное. Заговор этот имеет, стало быть, не столько
внутреннюю почву, сколько внешние условия, не столько политику по внутренней
линии в нашей стране, сколько политику германского рейхсвера. Хотели из СССР
сделать вторую Испанию и нашли себе и завербовали шпиков, орудовавших в этом
деле. Вот обстановка.

Тухачевский особенно, который играл благородного человека, на мелкие пакости не
способного, воспитанного человека. Мы его считали неплохим военным, я его считал
неплохим военным. Я его спрашивал: как вы могли в течение 3–х месяцев довести
численность дивизии до 7 тысяч человек. Что это? Профан, не военный человек. Что
за дивизия в 7 тысяч человек? Это либо дивизия без артиллерии, либо это дивизия
с артиллерией без прикрытия. Вообще это не дивизия, это – срам. Как может быть
такая дивизия? Я у Тухачевского спрашивал: как Вы, человек, называющий себя
знатоком этого дела, как Вы можете настаивать, чтобы численность дивизии довести
до 7 тысяч человек и вместе с тем требовать, чтобы у нас дивизия была 60–40
гаубиц и 20 пушек, чтобы мы имели столько-то танкового вооружения, такую-то
артиллерию, столько-то минометов. Здесь одно из двух – либо Вы должны всю эту
технику к черту убрать и одних стрелков поставить, либо Вы должны только технику
поставить. Он мне говорит: “Товарищ Сталин, это увлечение”. Это не увлечение,
это вредительство, проводимое по заказам германского рейхсвера.

Вот ядро, и что оно собой представляет? Голосовали ли они за Троцкого? Рудзутак
никогда не голосовал за Троцкого, а шпиком оказался. Енукидзе никогда не
голосовал за Троцкого, а шпиком оказался. Вот ваша точка зрения – кто за кого
голосовал.

Помещичье происхождение. Я не знаю, кто там еще есть из помещичьей семьи,
кажется, только один Тухачевский. Классовое происхождение не меняет дела. В
каждом отдельном случае нужно судить по делам. Целый ряд лет люди имели связь с
германским рейхсвером, ходили в шпионах. Должно быть, они часто колебались и не
всегда вели свою работу. Я думаю, мало кто из них вел свое дело от начала до
конца. Я вижу, как они плачут, когда их привели в тюрьму. Вот тот же Гамарник.
Видите ли, если бы он был контрреволюционером от начала до конца, то он не
поступил бы так, потому что я бы на его месте, будучи последовательным
контрреволюционером, попросил бы сначала свидания со Сталиным, сначала уложил бы
его, а потом бы убил себя. Так контрреволюционеры поступают. Эти же люди были не
что иное, как невольники германского рейхсвера, завербованные шпионы, и эти
невольники должны были катиться по пути заговора, по пути шпионажа, по пути
отдачи Ленинграда, Украины и т.д. Рейхсвер как могучая сила берет себе в
невольники, в рабы слабых людей, а слабые люди должны действовать, как им
прикажут. Невольник есть невольник. Вот что значит попасть в орбиту шпионажа.
Попал ты в это колесо, хочешь ты или не хочешь, оно тебя завернет и будешь
катиться по наклонной плоскости. Вот основа. Не в том, что у них политика и
прочее, никто их не спрашивал о политике. Это просто люди идут на милость.

Колхозы. Да какое им дело до колхозов? Видите, им стало жалко крестьян. Вот
этому мерзавцу Енукидзе, который в 1918 году согнал крестьян и восстановил
помещичье хозяйство, ему теперь стадо жалко крестьян. Но так как он мог
прикидываться простачком и заплакать, этот верзила, то ему поверили.

Второй раз, в Крыму, когда пришли к нему какие-то бабенки, жены, так же как и в
Белоруссии, пришли и поплакали, то он согнал мужиков, вот этот мерзавец согнал
крестьян и восстановил какого-то дворянина. Я его еще тогда представлял к
исключению из партии, мне не верили, считали, что я как грузин очень строго
отношусь к грузинам. А русские, видите ли, поставили перед собой задачу защищать
“этого грузина”. Какое ему дело, вот этому мерзавцу, который восстанавливал
помещиков, какое ему дело до крестьян.

Тут дело не в политике, никто его о политике не спрашивал. Они были невольниками
в руках германского рейхсвера.

Те командовали, давали приказы, а эти в поте лица выполняли. Этим дуракам
казалось, что мы такие слепые, что ничего не видим. Они, видите ли, хотят
арестовать правительство в Кремле. Оказалось, что мы кое-что видели. Они хотят в
Московском гарнизоне иметь своих людей и вообще поднять войска. Они полагали,
что никто ничего не заметит, что у нас пустыня Сахара, а не страна, где есть
население, где есть рабочие, крестьяне, интеллигенция, где есть правительство и
партия. Оказалось, что мы кое-что видели.

И вот эти невольники германского рейхсвера сидят теперь в тюрьме и плачут.” Политики! Руководители!

Второй вопрос – почему этим господам так легко удавалось завербовать людей. Вот
мы человек 300–400 по военной линии арестовали. Среди них есть хорошие люди. Как
их завербовали?

Сказать, что это способные, талантливые люди, я не могу. Сколько раз они
поднимали открытую борьбу против Ленина, против партии при Ленине и после Ленина
и каждый раз были биты. И теперь подняли большую кампанию и тоже провалились. Не
очень уж талантливые люди, которые то и дело проваливались, начиная с 1921 года
и кончая 1937-м. Не очень талантливые, не очень гениальные.

Как это им удалось так легко вербовать людей? Это очень серьезный вопрос. Я
думаю, что они тут действовали таким путем. Недоволен человек чем-либо,
например, недоволен тем, что он бывший троцкист или зиновьевец и его не так
свободно выдвигают, либо недоволен тем, что он человек неспособный, не
управляется с делами и его за это снижают, а он себя считает очень способным.
Очень трудно иногда человеку понять меру своих сил, меру своих плюсов и минусов.
Иногда человек думает, что он гениален, и поэтому обижен, когда его не
выдвигают.

Начали с малого – с идеологической группки, а потом шли дальше. Вели разговоры
такие: вот, ребята, дело какое. ГПУ у нас в руках, Ягода в руках, Кремль у нас в
руках, так как Петерсон с нами, Московский округ, Корк и Горбачев тоже у нас.
Все у нас. Либо сейчас выдвинуться, либо завтра, когда придем к власти, остаться
на бобах. И многие слабые, нестойкие люди думали, что это дело реальное, черт
побери, оно будто бы даже выгодное. Этак прозеваешь, за это время арестуют
правительство, захватят Московский гарнизон и всякая такая штука, а ты
останешься на мели.

Точно так рассуждает в своих показаниях Петерсон. Он разводит руками и говорит:
дело это реальное, как тут не завербоваться?

Оказалось, дело не такое уж реальное. Но эти слабые люди рассуждали именно так:
как бы, черт побери, не остаться позади всех. Давай-ка скорей прикладываться к
этому делу, а то останешься на мели.

Конечно, так можно завербовать только нескольких людей. Конечно, стойкость тоже
дело наживное, от характера кое-что зависит, но и от самого воспитания. Вот эти
малостойкие, я бы сказал, товарищи, они и послужили материалом для вербовки. Вот
почему этим мерзавцам так легко удавалось малостойких людей вовлекать. На них
гипнозом действовали: завтра все будут у нас в руках, немцы с нами, Кремль с
нами, мы изнутри будем действовать, они – извне. Вербовали таким образом этих
людей.

Третий вопрос – почему мы так странно прошляпили это дело? Сигналы были. В
феврале был пленум ЦК. Все-таки как никак дело это наворачивалось, а вот
все-таки прошляпили, мало кого мы сами открыли из военных. В чем тут дело? Может
быть, мы малоспособные люди или совсем уже ослепли? Тут причина общая. Конечно,
армия не оторвана от страны, от партии, а в партии вам известно, что эти успехи
несколько вскружили голову, когда каждый день успехи, планы перевыполняются,
жизнь улучшается, политика будто бы неплохая, международный вес нашей страны
растет бесспорно, армия сама внизу и в средних звеньях, отчасти в верхних
звеньях, очень здоровая и колоссальная сила, все это дело идет вперед, поневоле
развинчивается, острота зрения пропадает, начинают люди думать: какого рожна еще
нужно? Чего не хватает? Политика неплохая. Рабоче-Крестьянская Красная Армия за
нас, международный вес нашей страны растет, всякому из нас открыт путь для того,
чтобы двигаться вперед, неужели же еще при этих условиях кто-нибудь будет думать
о контрреволюции? Есть такие мыслишки в головах. Мы-то не знали, что это ядро
уже завербовано германцами, и они даже при желании отойти от пути контрреволюции
не могут отойти, потому что живут под страхом того, что их разоблачат и они
головы сложат. Но общая обстановка, рост наших сил, поступательный рост и в
армии, и в стране, и в партии, вот они у нас притупили чувство политической
бдительности и несколько ослабили остроту нашего зрения. И вот в этой-то как раз
области мы и оказались разбитыми.

Нужно проверять людей – и чужих, которые приезжают, и своих. Это значит надо
иметь широко разветвленную разведку, чтобы каждый партиец и каждый непартийный
большевик, особенно органы ОГПУ, рядом с органами разведки, чтобы они свою сеть
расширяли и бдительнее смотрели. Во всех областях разбили мы буржуазию, только в
области разведки оказались битыми, как мальчишки, как ребята. Вот наша основная
слабость. Разведки нет, настоящей разведки. Я беру это слово в широком смысле
слова, в смысле бдительности и в узком смысле слова также – в смысле хорошей
организации разведки. Наша разведка по военной линии плоха, слаба, она засорена
шпионажем. Наша разведка по линии ГПУ возглавлялась шпионом Гаем, и внутри
чекистской разведки у нас нашлась целая группа хозяев этого дела, работавшая на
Германию, на Японию, на Польшу сколько угодно, только не для нас. Разведка – это
та область, где мы впервые за 20 лет потерпели жесточайшее поражение. И вот
задача состоит в том, чтобы разведку поставить на ноги. Это наши глаза, это наши
уши. Слишком большие победы одержали, товарищи, слишком лакомым куском стал СССР
для всех хищников. Громадная страна, великолепные железные дороги, флот растет,
производство хлеба растет, сельское хозяйство процветает и будет процветать,
промышленность идет в гору. Это такой лакомый кусок для империалистических
хищников, что он, этот кусок, обязывает нас быть бдительными. Судьба, история
доверили этакое богатство, эту великолепную и великую страну, а мы оказались
спящими, забыли, что этакое богатство, как наша страна, не может не вызывать
жадности, алчности, зависти и желания захватить эту страну. Вот Германия первая
серьезно протягивает руку. Япония вторая – заводит своих разведчиков, имеет свое
повстанческое ядро. Те хотят получить Приморье, эти хотят получить Ленинград. Мы
это прозевали, не понимали. Имея эти успехи, мы превратили СССР в богатейшую
страну и вместе с тем в лакомый кусок для всех хищников, которые не успокоятся
до тех пор, пока не испробуют всех мер к тому, чтобы отхватить от этого куска
кое-что. Мы эту сторону прозевали. Вот почему у нас разведка плоха, и в этой
области мы оказались битыми, как ребятишки, как мальчишки.

Но это не все, разведка плохая. Очень хорошо. Ну, успокоение пошло. Факт. Успехи
одни. Это очень большое дело – успехи, и мы стремимся к ним. Но у этих успехов
есть своя теневая сторона – самодовольство ослепляет. Но есть у нас и другие
такие недостатки, которые помимо всяких успехов или неуспехов существуют и с
которыми надо распроститься. Вот тут говорили о сигнализации, сигнализировали. Я
должен сказать, что сигнализировали очень плохо с мест. Плохо. Если бы
сигнализировали больше, если бы у нас было поставлено дело так, как этого хотел
Ленин, то каждый коммунист, каждый беспартийный считал бы себя обязанным о
недостатках, которые замечает, написать свое личное мнение. Он так хотел. Ильич
к этому стремился, ни ему, ни его птенцам не удалось это дело наладить. Нужно,
чтобы не только смотрели, наблюдали, замечали недостатки и прорывы, замечали
врага, но и все остальные товарищи чтобы смотрели на это дело. Нам отсюда не
видно. Думают, что центр должен все знать, все видеть. Нет, центр не все видит,
ничего подобного. Центр видит только часть, остальное видят на местах. Он
посылает людей, но он не знает этих людей на 100%, вы должны их проверять. Есть
одно средство настоящей проверки – это проверка людей на работе, по результатам
их работы. А это только местные люди могут видеть.

Вот товарищ Горячев рассказывал о делах головокружительной практики. Если бы мы
это дело знали, конечно, приняли бы меры. Разговаривали о том, о сем, что у нас
дело с винтовкой плохое, что наша боевая винтовка имеет тенденцию превратиться в
спортивную.

(Голос. Махновский обрез).

Не только обрез, ослабляли пружину, чтобы напряжения не требовалось. Один из
рядовых красноармейцев сказал мне, что плохо дело, – поручили кому следует
рассмотреть. Один защищает Василенко, другой – не защищает. В конце концов
выяснилось, что он действительно грешен. Мы не могли знать, что это
вредительство. А кто же он оказывается? Оказывается, он шпион. Он сам рассказал.
С какого года, товарищ Ежов?

Ежов. С 1926 года.

Сталин. Конечно, он себя троцкистом называет, куда лучше ходить в троцкистах, чем просто в шпионах.

Плохо сигнализируете, а без ваших сигналов ни военком, ни ЦК ничего не могут
знать. Людей посылают не на 100% обсосанных, в центре таких людей мало. Посылают
людей, которые могут пригодиться. Ваша обязанность проверять людей на деле, на
работе, и если неувязки будут, вы сообщайте. Каждый член партии, честный
беспартийный, гражданин СССР не только имеет право, но обязан о недостатках,
которые он замечает, сообщать. Если будет правда хотя бы на 5%, то и это хлеб.
Обязаны посылать письма своему наркому, копию в ЦК. Как хотите. Кто сказал, что
обязывают только наркому писать? Неправильно.

Я расскажу один инцидент, который был у Ильича с Троцким. Это было, когда Совет
Обороны организовывался. Это было, кажется, в конце 1918 или 1919 года.

Троцкий пришел жаловаться: получаются в ЦК письма от коммунистов, иногда в копии
посылаются ему как наркому, а иногда даже и копии не посылается, и письма
посылаются в ЦК через его голову. “Это не годится”. Ленин спрашивает: почему?
“Как же так, я нарком, я тогда не могу отвечать”. Ленин его отбрил как мальчишку
и сказал: “Вы не думайте, что Вы один имеете заботу о военном деле. Война – это
дело всей страны, дело партии”. Если коммунист по забывчивости или почему-либо
прямо в ЦК напишет, то ничего особенного в этом нет. Он должен жаловаться в ЦК.
Что же вы думаете, что ЦК уступит вам свое дело? Нет. А вы потрудитесь разобрать
по существу эту жалобу. Вы думаете, вам ЦК не расскажет, – расскажет. Вас должно
интересовать существо этого письма – правильно оно или нет. Даже и в копии можно
наркому не посылать

Разве вам когда Ворошилов запрещал письма посылать в ЦК? (Голоса. Нет, никогда).
Кто из вас может сказать, что вам запрещали письма писать в ЦК? (Голоса. Нет,
никто). Поскольку вы отказываетесь писать в ЦК и даже наркому не пишете о делах,
которые оказываются плохими, то вы продолжаете старую троцкистскую линию. Борьба
с пережитками троцкизма в головах должна вестись и ныне, надо отказаться от этой
троцкистской практики. Член партии, повторяю, беспартийный, у которого болит
сердце о непорядках, – а некоторые беспартийные лучше пишут, честнее, чем другие
коммунисты, – обязаны писать своим наркомам, писать заместителям наркомов,
писать в ЦК о делах, которые им кажутся угрожающими.

Вот если бы это правило выполнялось, – а это ленинское правило, – вы не найдете
в Политбюро ни одного человека, который бы что-нибудь против этого сказал, –
если бы это правило проводили, мы гораздо раньше разоблачили бы это дело. Вот
это насчет сигналов.

Еще недостаток в отношении проверки людей сверху. Не проверяют. Мы для чего
организовали Генеральный штаб? Для того, чтобы он проверял командующих округами.
А чем он занимается? Я не слыхал, чтобы Генеральный штаб проверял людей, чтобы
Генеральный штаб нашел у Уборевича что-нибудь и раскрыл все его махинации. Вот
тут выступал один товарищ и рассказывал насчет кавалерии, как тут дело ставили,
где же был Генеральный штаб. Вы что думаете, что Генеральный штаб для украшения
существует? Нет, он должен проверять людей на работе сверху. Командующие
округами не Чжан Цзолин, которому отдали округ на откуп…

Голоса. А это было так.

Сталин. Такая практика не годится. Конечно, не любят иногда, когда против шерсти
гладят, но это не большевизм. Конечно, бывает иногда, что идут люди против
течения и против шерсти гладят. Но бывает и так, что не хотят обидеть
командующего округом. Это неправильно, это гибельное дело. Генеральный штаб
существует для того, чтобы он изо дня в день проверял людей, давал бы ему
советы, поправлял. Может, какой командующий округом имеет мало опыта, просто сам
сочинил что-нибудь, его надо поправить и придти ему на помощь. Проверить, как
следует.

Так могли происходить все эти художества – на Украине Якир, здесь, в Белоруссии – Уборевич.

И вообще нам не все их художества известны, потому что люди эти были
предоставлены сами себе, и что они там вытворяли, бог их знает!

Генштаб должен знать все это, если он хочет действительно практически руководить
делом. Я не вижу признаков того, чтобы Генштаб стоял на высоте с точки зрения
подбора людей.

Дальше. Не обращали достаточного внимания, по-моему, на дело назначения на посты
начальствующего состава. Вы смотрите, что получается. Ведь очень важным вопросом
является, как расставить кадры. В военном деле принято так: есть приказ – должен
подчиниться. Если во главе этого дела стоит мерзавец, он может все запутать. Он
может хороших солдат, хороших красноармейцев, великолепных бойцов направить не
туда, куда нужно, не в обход, а навстречу врагу. Военная дисциплина строже, чем
дисциплина в партии. Человека назначили на пост, он командует, он главная сила,
его должны слушаться все. Тут надо проявлять особую осторожность при назначении
людей.

Я сторонний человек и то заметил недавно. Каким-то образом дело обернулось так,
что в механизированных бригадах, чуть ли не везде, стоят люди непроверенные,
нестойкие. Почему это, в чем дело? Взять хотя бы Абошидзе – забулдыга, мерзавец
большой, я слышал краем уха об этом. Почему-то обязательно надо дать ему
механизированную бригаду. Правильно я говорю, товарищ Ворошилов?

Ворошилов. Он начальник АБТ войск корпуса.

Сталин. Я не знаю, что такое АБТ.

Голос с места. Начальник автобронетанковых войск корпуса.

Сталин. Поздравляю! Поздравляю! Очень хорошо! Почему он должен быть там? Какие у
него достоинства? Стали проверять. Оказалось, несколько раз его исключали из
партии, но потом восстановили, потому что кто-то ему помогал. На Кавказ послали
телеграмму, проверили, оказывается, бывший каратель в Грузии, пьяница, бьет
красноармейцев. Но с выправкой!

Стали копаться дальше. Кто же его рекомендовал, черт побери! И представьте себе,
оказалось, рекомендовали его Элиава, товарищи Буденный и Егоров. И Буденный и
Егоров его не знают. Человек, как видно, не дурак выпить, умеет быть тамадой, но
с выправкой! Сегодня он произнесет декларацию за Советскую власть, завтра –
против Советской власти, – какую угодно! Разве можно такого непроверенного
человека рекомендовать? Ну, вышибли его, конечно.

Стали смотреть дальше. Оказалось, везде такое положение. В Москве, например, Ольшанский…

Голос с места. Проходимец!

Голоса с мест. Ольшанский или Ольшевский?

Сталин. Есть Ольшанский и есть Ольшевский. Я говорю об Ольшанском. Спрашивал я
Гамарника насчет его. Я знаю грузинских князей, это большая сволочь. Они многое
потеряли и никогда с Советской властью не примирятся, особенно эта фамилия
Абошидзе сволочная, как он у вас попал? Говорят: как так, товарищ Сталин, не
может быть. Как не может быть, когда он командует. Поймали за хвост бывшего
начальника бронетанкового управления Халепского, – не знаю, как он попал, он
пьяница, нехороший человек, я его вышиб из Москвы, как он попал? Потом
докопались до товарищей Егорова, Буденного, Элиава, – говорят – Серго
рекомендовал. Оказывается, он осторожно поступил – не подписал (голос. Он только
просил). У меня нет рекомендации, чтобы вам прочитать.

Егоров. В этот период в Академии находился.

Сталин. Рекомендуется он как человек с ясным умом, выправкой, волевой. Вот и
все, а кто он в политике – не знали, а ему доверяют танковые части. Спустя
рукава на это дело смотрели. Также не обращали должного внимания на то, что на
посту начальника командного управления подряд за ряд лет сидели Гарькавый,
Савицкий, Фельдман, Ефимов. Ну, уж, конечно, они старались, но многое не от них
все-таки зависит. Нарком должен подписать. У них какая уловка практиковалась?
Требуется военный атташе, представляют семь кандидатур, шесть дураков и один
свой, он среди дураков выглядит умницей. Возвращают бумаги на этих шесть человек
– не годятся, а седьмого посылают. У них было много возможностей. Когда
представляют кандидатуры 16–ти дураков и одного умного, поневоле его подпишешь.
На это дело нужно обратить особое внимание.

Затем не обращали должного внимания на военные школы, по-моему, на воспитание
хорошее, валили туда всех. Это надо исправить, вычистить.

Голос. Десять раз ставили вопрос, товарищ Сталин.

Сталин. Ставить вопрос мало, надо решать.

Голос. Я не имею права.

Сталин. Ставят вопросы не для постановки, а для того, чтобы их решать.

Не обращалось также должного внимания на органы печати Военведа. Я кое-какие
журналы читаю, появляются иногда очень сомнительные такие штуки. Имейте в виду,
что молодежь наша военная читает журналы и по-серьезному понимает. Для нас,
может быть, это не совсем серьезная вещь – журналы, а молодежь смотрит на это
дело свято, она читает и хочет учиться, и если дрянь пропускают в печать – это
не годится.

Вот такой инцидент, такой случай был. Прислал Кутяков свою брошюру – не
печатают. Я на основании своего опыта и прочего и прочего знаю, что раз человек
пишет, командир, бывший партизан, нужно обратить на это внимание. Я не знаю –
хороший он или плохой, но что он путанный, я это знал. Я ему написал, что
ленинградцы всякие люди имеются – Деникин тоже ленинградец, есть Милюков – тоже
ленинградец. Однако наберется немало людей, которые разочаровались в старом и не
прочь приехать. Мы бы их пустили, зачем для этого манифестацию делать всякую.
Напишем своим послам, и они их пустят. Только они не хотят, и если даже приедут
– они не вояки. Надоела им возня, они хотят просто похозяйничать. Объяснили ему
очень спокойно, он доволен остался. Затем второе письмо – затирают меня. Книгу я
написал насчет опыта советско-польской войны.

Голоса. “Киевские Канны”.

Сталин. “Киевские Канны” о 1920 годе. И они не печатают. Прочти. Я очень занят,
спросил военных. Говорят – дрянная. Клима спросил – дрянная штука. Прочитал
все-таки. Действительно, дрянная штука. Воспевает чрезвычайно польское
командование, чернит чрезмерно наше общее командование. И я вижу, что весь
прицел в брошюре состоит в том, чтобы разоблачить конную армию, которая там
решала дело тогда, и поставить во главу угла 28-ю, кажется, дивизию.

Голос. 25-ю.

Сталин. У него там дивизий много было. Знаю одно, что там мужики были довольны,
что вот башкиры пришли и падаль, лошадей едят, подбирать не приходится. Вот
хорошие мужики. А чтобы дивизия особенно отличилась, этого не видно. И вот
интересно, что товарищ Седякин написал предисловие к этой книге. Я товарища
Седякина мало знаю. Может быть, это плохо, что я его мало знаю, но если судить
по этому предисловию, очень подозрительное предисловие. Я не знаю, человек он
военный, как он не мог раскусить орех этой брошюры. Печатается брошюра, где
запятнали наших командиров, до небес возвели командование Польши. Цель брошюры –
развенчать Конную армию. Я знаю, что без нее ни один серьезный вопрос не
разрешался на Юго-Западном фронте. Что он свою 28-ю дивизию восхвалял, ну, бог с
ним, это простительно, но что польское командование возводил до небес
незаслуженно и что он в грязь растоптал наше командование, что он Конную армию
хочет развенчать – это неправильно. Как этого товарищ Седякин не заметил.
Предисловие говорит – есть недостатки вообще и всякие такие штуки, но в общем
интересный, говорит, опыт. Сомнительное предисловие и даже подозрительное.

Голос. Я согласен.

Сталин. Что согласен, не обращали внимания на печать, печать надо прибрать к рукам обязательно.

Теперь еще один вопрос. Вот эти недостатки надо ликвидировать, я их не буду повторять.

В чем основная слабость заговорщиков, и в чем наша основная сила? Вот эти
господа нанялись в невольники германского вредительства. Хотят они или не хотят,
они катятся по пути заговора, размена СССР. Их не спрашивают, а заказывают, и
они должны выполнять.

В чем их слабость? В том, что нет связи с народом. Боялись они народа, старались
сверху проводить: там одну точку установить, здесь один командный пост
захватить, там – другой, там какого-либо застрявшего прицепить, недовольного
прицепить. Они на свои силы не рассчитывали, а рассчитывали на силы германцев,
полагали, что германцы их поддержат, а германцы не хотели поддерживать. Они
думали: ну-ка заваривай кашу, а мы поглядим. Здесь дело трудное, они хотели,
чтобы им показали успехи, говорили, что поляки не пропустят, здесь лимитрофы,
вот если бы на север, в Ленинград, там дело хорошее. Причем знали, что на
севере, в Ленинграде они не так сильны. Они рассчитывали на германцев, не
понимали, что германцы играют с ними, заигрывают с ними. Они боялись народа.
Если бы прочитали план, как они хотели захватить Кремль, как они хотели обмануть
школу ВЦИК. Одних они хотели обмануть, сунуть одних в одно место, других – в
другое, третьих – в третье и сказать, чтобы охраняли Кремль, что надо защищать
Кремль, а внутри они должны арестовать правительство. Днем, конечно, лучше,
когда собираются арестовывать, но как это делать днем? “Вы знаете, Сталин какой!
Люди начнут стрелять, а это опасно”. Поэтому решили лучше ночью. Но ночью тоже
опасно, опять начнут стрелять.

Слабенькие, несчастные люди, оторванные от народных масс, не рассчитывающие на
поддержку народа, на поддержку армии, боящиеся армии и прятавшиеся от армии и от
народа. Они рассчитывали на германцев и на всякие свои махинации: как бы школу
ВЦИК в Кремле надуть, как бы охрану надуть, шум в гарнизоне произвести. На армию
они не рассчитывали – вот в чем их слабость. В этом же и наша сила.

Говорят, как же такая масса командного состава выбывает из строя. Я вижу кое у
кого смущение, как их заменить.

(Голоса. Чепуха, чудесные люди есть).

В нашей армии непочатый край талантов. В нашей стране, в нашей партии, в нашей
армии непочатый край талантов. Не надо бояться выдвигать людей, смелее
выдвигайте снизу. Вот вам испанский пример.

Тухачевский и Уборевич просили отпустить их в Испанию. Мы говорим: “Нет, нам
имен не надо. В Испанию мы пошлем людей малоизвестных”. Посмотрите, что из этого
вышло. Мы им говорили – если вас послать, все заметят, не стоит. И послали людей
малозаметных, они же там чудеса творят. Кто такое был Павлов? Разве он был
известен?

Голос. Командир полка.

Голос. Командир мехбригады.

Буденный. Командир 6-й дивизии мехполка.

Ворошилов. Там два Павловых: старший лейтенант…

Сталин. Павлов отличился особенно.

Ворошилов. Ты хотел сказать о молодом Павлове?

Голос. Там Гурьев и капитан Павлов.

Сталин. Никто не думал, и я не слыхал о способностях командующего у Берзина. А
посмотрите, как он дело наладил. Замечательно вел дело.

Штерна вы знаете? Всего-навсего был секретарем у товарища Ворошилова. Я думаю,
что Штерн не намного хуже, чем Берзин, может быть, не только хуже, а лучше. Вот
где наша сила – люди без имен. “Пошлите, – говорят, – нас, людей с именами, в
Испанию”. Нет, давайте пошлем людей без имени, низший и средний офицерский наш
состав. Вот сила, она и связана с армией, она будет творить чудеса, уверяю вас.
Вот из этих людей смелее выдвигайте, все перекроят, камня на камне не оставят.
Выдвигайте людей смелее снизу. Смелее – не бойтесь.

Ворошилов. Работать будем до 4-х часов.

Голоса. Перерыв устроить, чтобы покурить.

Ворошилов. Объявляю перерыв на 10 минут… Нужно будет раздать стенограмму, как у нас было принято.

Блюхер. Нам сейчас, вернувшись в войска, придется начать с того, что собрать
небольшой актив, потому что в войсках говорят и больше, и меньше, и не так, как
нужно. Словом, нужно войскам рассказать, в чем тут дело.

Сталин. То есть пересчитать, кто арестован?

Блюхер. Нет, не совсем так.

Сталин. Я бы на Вашем месте, будучи командующим ОКДВА, поступил бы так: собрал
бы более высший состав и им подробно доложил. А потом тоже я, в моем
присутствии, собрал бы командный состав пониже и объяснил бы более коротко, но
достаточно вразумительно, чтобы они поняли, что враг затесался в нашу армию, он
хотел подорвать нашу мощь, что это наемные люди наших врагов, японцев и немцев.
Мы очищаем нашу армию от них, не бойтесь, расшибем в лепешку всех, кто на дороге
стоит. Вот я бы так сказал. Верхним сказал бы шире.

Блюхер. Красноармейцам нужно сказать то, что для узкого круга?

Сталин. То, что для широкого круга.

Ворошилов. Может быть, для облегчения издать специальный приказ о том, что в
армии обнаружено такое-то дело. А с этим приказом вышел бы начальствующий состав
и прочитал во всех частях.

Сталин. Да. И объяснить надо. А для того, чтобы верхний командный состав и
политические руководители знали все-таки, стенограмму раздать.

Ворошилов. Да, это будет очень хорошо. В стенограмме я много цитировал. Тут
будет полное представление.

Сталин. Хорошо, если бы товарищи взялись и наметили в каждой определенной
организации двух своих заместителей и начали выращивать их как по политической
части, так и по командной части.

Ворошилов. Давайте это примем. По партийной линии это принято.

Сталин. Это даст возможность и изучать людей.

Ворошилов. Вот этот самый господинчик Фельдман, я в течение рада лет требовал от
него: дай мне человек 150 людей, которых можно наметить к выдвижению. Он писал
командующим, ждал в течение 2Ѕ, почти 3-х лет. Этот список есть где-то. Нужно
разыскать.

Буденный. Я его видел, – там все троцкисты, одни взяты уже, другие – под подозрением.

Сталин. Так как половину из них арестовали, то значит нечего тут смотреть.

Буденный. Не нужно этот приказ печатать, а просто сказать – не подлежит оглашению.

Сталин. Только для армии и затем вернуть его. Стенограмму тоже вернуть. Будет
еще вот что хорошо. Вы как собираетесь – в два месяца раз?

Ворошилов. В три месяца раз.

Сталин. Так как у вас открытой критики нет, то хорошо бы критику здесь
разворачивать внутри вашего Совета, иметь человека от оборонной промышленности,
которую вы будете критиковать.

(Голоса. Правильно).

И от вас будут представители в Совет оборонной промышленности человек пять.

(Голоса. Правильно).

Начиная, может быть, с командира полка, а лучше было бы еще ниже, иметь заместителем.

Ворошилов. Командира дивизии или командира полка я его назначаю заместителем.

(Голоса. Есть такое распоряжение).

Распоряжение есть. Но мы должны иметь лучших людей, каждый должен найти у себя,
и тогда уже трогать не буду. Я буду знать, что у Кожанова командир подводной
лодки № 22 или командир “Червоной Украины” является избранником, которого он
будет выращивать. Я его трогать не буду.

Голос. Такое же распоряжение отдано.

Ворошилов. Совсем не такое.

Сталин. Может быть, у вас нет таких людей, которые могут быть заместителями.

Ворошилов. Есть. У нас известная градация по росту. Командир Ефимов, он командир
корпуса, он будет искать среди командиров дивизии, но так как командиров дивизии
мало и он не может оттуда наметить, он будет искать из командиров батальонов.

Сталин. Не будет боязни, что отменят тех, которые намечены?

Голос. Эта боязнь есть.

Сталин. Поэтому надо искать и выращивать, если будут хорошие люди.

Ворошилов. Значит, в 8 часов у меня в зале заседание.

Сталин. Нескромный вопрос. Я думаю, что среди наших людей как по линии
командной, так и по линии политической есть еще такие товарищи, которые случайно
задеты. Рассказали ему что-нибудь, хотели вовлечь, пугали, шантажом брали.
Хорошо внедрить такую практику, чтобы если такие люди придут и сами расскажут
обо всем – простить их. Есть такие люди?

Голоса. Безусловно. Правильно.

Щаденко. Как прежде бандитам обещали прощение, если он сдаст оружие и придет с повинной.

Сталин. У этих и оружия нет, может быть, они только знают о врагах, но не сообщают.

Ворошилов. Положение их, между прочим, неприглядное; когда вы будете
рассказывать и разъяснять, то надо рассказать, что теперь не один, так другой,
не другой, так третий – все равно расскажут, пусть лучше сами придут.

Сталин. Простить надо, даем слово простить, честное слово даем.

Источник. 1994. № 3