Рассылая членам Политбюро ЦК статью Энгельса “Внешняя политика русского
царизма”, считаю нужным предпослать ей следующие замечания.

Товарищ Адоратский предлагает напечатать в ближайшем номере “Большевика”,
посвященном двадцатилетию мировой империалистической войны, известную статью
Энгельса “Внешняя политика русского царизма”, впервые опубликованную за границей
в 1890 году. Я считал бы вполне нормальным, если бы предлагали напечатать эту
статью в сборнике сочинений Энгельса или в одном из исторических журналов. Но
нам предлагают напечатать ее в нашем боевом журнале, в “Большевике”, в номере,
посвященном двадцатилетию мировой империалистической войны. Стало быть, считают,
что статья эта может быть рассматриваема как руководящая или, во всяком случае,
глубоко поучительная для наших партийных работников с точки зрения выяснения
проблем империализма и империалистических войн. Но статья Энгельса, как видно из
ее содержания, несмотря на ее достоинства, не обладает, к сожалению, этими
качествами. Более того, она имеет ряд таких недостатков, которые, если она будет
опубликована без критических замечаний, могут запутать читателя.

Поэтому я считал бы нецелесообразным опубликование статьи Энгельса в ближайшем номере “Большевика”.

Но что это за недостатки?

1. Характеризуя завоевательную политику русского царизма и воздавая должное
мерзостям этой политики, Энгельс объясняет ее не столько “потребностью”
военно-феодально-купеческой верхушки России в выходах к морям, морских портах, в
расширении внешней торговли и овладении стратегическими пунктами, сколько тем,
что во главе внешней политики России стояла якобы всемогущая и очень талантливая
шайка иностранных авантюристов, которой везло почему-то везде и во всем, которой
удивительным образом удавалось преодолевать все и всякие препятствия на пути к
своей авантюристической цели, которая удивительно ловко надувала всех
европейских правителей и добилась, наконец, того, что сделала Россию самым
могучим в военном отношении государством.

Такая трактовка вопроса в устах Энгельса может показаться более чем невероятной,
но она, к сожалению, факт.

Вот соответствующие места из статьи Энгельса.

“Внешняя политика, – говорит Энгельс, – это безусловно та область, в которой
царизм очень и очень силен. Русская дипломатия образует своего рода новый
иезуитский орден, достаточно мощный, чтобы превозмочь в случае надобности даже
царские прихоти и, широко распространяя коррупцию вокруг себя, пресечь ее в
своей собственной среде. Вначале этот орден вербовался по преимуществу из
иностранцев: корсиканцев, как, например, Поццо-ди-Борго, немцев, как
Нессельроде, остзейских немцев, как Ливен. Иностранкою была и его
основательница, Екатерина II”.

“До сих пор только один чистокровный русский, Горчаков, занимал высший пост в
этом ордене. Его преемник фон-Гирс опять уже носит иностранную фамилию”.

'Это тайное общество, вербовавшееся первоначально из иностранных авантюристов, и
подняло русское государство до его нынешнего могущества. С железной
настойчивостью, неуклонно преследуя намеченную цепь, не останавливаясь ни перед
вероломством, ни перед предательством, ни перед убийством из-за угла, ни перед
низкопоклонством, не скупясь на подкупы, не опьяняясь победами, не падая духом
при поражениях, шагая через миллионы солдатских трупов и по меньшей мере через
один царский труп, эта шайка, настолько же бессовестная, насколько и
талантливая, сделала больше, чем все русские армии, для того, чтобы расширить
границы России от Днепра и Двины за Вислу, к Пруту, Дунаю, к Черному морю, от
Дона и Волги за Кавказ, к истокам Аму-Дарьи и Сыр-Дарьи. Это она сделала Россию
великой, могущественной, внушающей страх, и открыла ей путь к мировому
господству”. (См. вышеупомянутую статью Энгельса).

Можно подумать, что в истории России, в ее внешней истории, дипломатия
составляла все, а цари, феодалы, купцы и другие социальные группы – ничего, или
почти ничего.

Можно подумать, что если бы во главе внешней политики России стояли не
иностранные авантюристы, вроде Нессельроде или Гирса, а русские авантюристы,
вроде Горчакова и других, то внешняя политика России пошла бы другим путем.

Я уже не говорю о том, что завоевательная политика со всеми ее мерзостями и
грязью вовсе не составляла монополию русских царей. Всякому известно, что
завоевательная политика была также присуща – не в меньшей, если не в большей
степени – королям и дипломатам всех стран Европы, в том числе такому императору
буржуазной формации, как Наполеон, который, несмотря на свое нецарское
происхождение, с успехом практиковал в своей внешней политике и интриги, и
обман, и вероломство, и лесть, и зверства, и подкупы, и убийства, и поджоги.

Понятно, что иначе и не могло быть.

Видимо, в своем памфлете против русского царизма (статья Энгельса – хороший
боевой памфлет) Энгельс несколько увлекся и, увлекшись, забыл на минуту о
некоторых элементарных, хорошо ему известных, вещах.

2. Характеризуя положение в Европе и вскрывая причины и перспективы
надвигающейся мировой войны, Энгельс пишет:

“Современное положение Европы определяется тремя фактами: 1) аннексией Эльзаса и
Лотарингии Германией, 2) стремлением царской России к Константинополю, 3)
борьбой между пролетариатом и буржуазией, все жарче разгорающейся во всех
странах, – борьбой, термометром которой служит повсеместный подъем
социалистического движения”.

“Двумя первыми фактами обусловливается современное разделение Европы на два
больших военных лагеря. Аннексия Эльзаса-Лотарингии превратила Францию в
союзницу России против Германии, царская угроза Константинополю превращает
Австрию и даже Италию в союзницу Германии. Оба лагеря готовятся к решительному
бою, – к войне, какой еще не видывал мир, к войне, в которой будут стоять друг
против друга от десяти до пятнадцати миллионов вооруженных бойцов. Только два
обстоятельства препятствовали до сих пор взрыву этой ужасной войны: во-первых,
неслыханно быстрое развитие военной техники, при котором каждый новоизобретенный
образец оружия, прежде чем его успеют ввести хотя бы только в одной армии,
обгоняется новыми изобретениями, и, во-вторых, абсолютная невозможность
рассчитать шансы, полная неизвестность, кто же в конце концов выйдет победителем
из этой гигантской борьбы”.

“Вся эта опасность мировой войны исчезнет в тот день, когда дела в России примут
такой оборот, что русский народ сможет поставить крест над традиционной
завоевательной политикой своих царей и вместо фантазий о мировом господстве
заняться своими собственными жизненными интересами внутри страны, интересами,
которым угрожает крайняя опасность”.

“...Русское Национальное собрание, которое захочет справиться хотя бы с самыми
неотложными внутренними задачами, должно будет решительно положить конец всяким
стремлениям к новым завоеваниям”.

“С возрастающей быстротой, как по наклонной плоскости, катится Европа в пропасть
мировой войны неслыханного размаха и силы. Одно только может остановить ее:
перемена строя в России. Что это должно произойти в ближайшие годы, – не
подлежит никакому сомнению”.

“...В тот день, когда падает царская власть, эта последняя твердыня
общеевропейской реакции, – в этот день совсем другой ветер подует в Европе”.
(См. там же).

Нельзя не заметить, что в этой характеристике положения Европы и перечне причин,
ведущих к мировой войне, упущен один важный момент, сыгравший потом решающую
роль, а именно – момент империалистической борьбы за колонии, за рынки сбыта, за
источники сырья, имевший уже тогда серьезнейшее значение, упущены роль Англии
как фактора грядущей мировой войны, момент противоречий между Германией и
Англией, противоречий, имевших уже тогда серьезное значение и сыгравших потом
почти определяющую роль в деле возникновения и развития мировой войны.

Я думаю, что это упущение составляет главный недостаток статьи Энгельса.

Из этого недостатка вытекают остальные недостатки, из коих не мешало бы отметить следующее:
а) Переоценку роли стремления России к Константинополю в деле назревания мировой
войны. Правда, первоначально Энгельс ставит на первое место как фактор войны
аннексию Эльзас-Лотарингии Германией, но потом он отодвигает этот момент на
задний план и выдвигает на первый план завоевательные стремления русского
царизма, утверждая, что “вся эта опасность мировой войны исчезнет в тот день,
когда дела в России примут такой оборот, что русский народ сможет поставить
крест над традиционной завоевательной политикой своих царей”.

Это, конечно, преувеличение.

б) Переоценку роли буржуазной революции в России, роли “русского Национального
собрания” (буржуазный парламент) в деле предотвращения надвигающейся мировой
войны. Энгельс утверждает, что падение русского царизма является единственным
средством предотвращения мировой войны. Это – явное преувеличение. Новый,
буржуазный строй в России с его “Национальным собранием” не мог бы предотвратить
войну хотя бы потому, что главные пружины войны лежали в плоскости
империалистической борьбы между основными империалистическими державами. Дело в
том, что со времени Крымского поражения России (пятидесятые годы прошлого
столетия) самостоятельная роль царизма в области внешней политики Европы стала
значительно падать, а к моменту перед мировой империалистической войной царская
Россия играла в сущности роль вспомогательного резерва для главных держав
Европы.

в) Переоценку роли царской власти как “последней твердыни общеевропейской
реакции” (слова Энгельса). Что царская власть в России была могучей твердыней
общеевропейской (а также азиатской) реакции – в этом не может быть сомнения. Но
чтобы она была последней твердыней этой реакции – в этом позволительно
сомневаться.

Нужно отметить, что эти недостатки статьи Энгельса представляют не только
“историческую ценность”. Они имеют или должны были иметь еще важнейшее
практическое значение. В самом деле: если империалистическая борьба за колонии и
сферы влияния упускается из виду как фактор надвигающейся мировой войны, если
империалистические противоречия между Англией и Германией также упускаются из
виду, если аннексия Эльзас-Лотарингии Германией как фактор войны отодвигается на
задний план перед стремлением русского царизма к Константинополю как более
важным и даже определяющим фактором войны, если, наконец, русский царизм
представляет последний оплот общеевропейской реакции, – то не ясно ли, что
война, скажем, буржуазной Германии с царской Россией является не
империалистической, не грабительской, не антинародной войной, а войной
освободительной или почти освободительной?

Едва ли можно сомневаться, что подобный ход мыслей должен был облегчить
грехопадение германской социал-демократии 4 августа 1914 года, когда она решила
голосовать за военные кредиты и провозгласила лозунг защиты буржуазного
отечества от царской России, от “русского варварства” и т.п.

Характерно, что в своих письмах на имя Бебеля, писанных в 1891 году (через год
после опубликования статьи Энгельса), где трактуется о перспективах
надвигающейся войны, Энгельс прямо говорит, что “победа Германии есть, стало
быть, победа революции”, что “если Россия начнет войну, – вперед на русских и их
союзников, кто бы они ни были!”.

Понятно, что при таком ходе мыслей не остается места для революционного
пораженчества, для ленинской политики превращения империалистической войны в
войну гражданскую.

Так обстоит дело с недостатками статьи Энгельса. Видимо, Энгельс, встревоженный
налаживавшимся тогда (1890–1891 годы) франко-русским союзом, направленным своим
острием против австро-германской коалиции, задался целью взять в атаку в своей
статье внешнюю политику русского царизма и лишить ее всякого доверия в глазах
общественного мнения Европы и прежде всего Англии, но, осуществляя эту цель, он
упустил из виду ряд других важнейших и даже определяющих моментов, результатом
чего явилась однобокость статьи.

Стоит ли после всего сказанного печатать статью Энгельса в нашем боевом органе,
в “Большевике”, как статью руководящую или, во всяком случае, глубоко
поучительную, ибо ясно, что напечатать ее в “Большевике” – значит дать ей
молчаливо такую именно рекомендацию?

Я думаю, не стоит.

И. СТАЛИН

19 июля 1934 года

Большевик. 1934. № 9