Товарищи! Основным фактом нашей общественно-хозяйственной жизни в настоящий
момент, фактом, который обращает на себя всеобщее внимание, является факт
колоссального роста колхозного движения.

Характерная черта нынешнего колхозного движения состоит в том, что в колхозы
вступают не только отдельные группы бедноты, как это было до сих пор, но в
колхозы пошел в своей массе и середняк. Это значит, это колхозное движение
превратилось из движения отдельных групп и прослоек трудящихся крестьян в
движение миллионов и миллионов основных масс крестьянства. Этим, между прочим, и
следует объяснить тот колоссальной важности факт, что колхозное движение,
принявшее характер мощной нарастающей антикулацкой лавины, сметает на своем пути
сопротивление кулака, ломает кулачество и прокладывает дорогу для широкого
социалистического строительства в деревне.

Но если мы имеем основание гордиться практическими успехами социалистического
строительства, то нельзя то же самое сказать об успехах нашей теоретической
работы в области экономики вообще, в области сельского хозяйства в особенности.
Более того: надо признать, что за нашими практическими успехами не поспевает
теоретическая мысль, что мы имеем некоторый разрыв между практическими успехами
и развитием теоретической мысли. Между тем необходимо, чтобы теоретическая
работа не только поспевала за практической, но и опережала ее, вооружая наших
практиков в их борьбе за победу социализма.

Я не буду здесь распространяться о значении теории. Вам оно достаточно хорошо
известно. Известно, что теория, если она является действительно теорией, дает
практикам силу ориентировки, ясность перспективы, уверенность в работе, веру в
победу нашего дела. Все это имеет, – и не может не иметь, – громадное значение в
деле нашего социалистического строительства. Беда в том, что мы начинаем хромать
именно в этой области, в области теоретической разработки вопросов нашей
экономики.

Чем же иначе объяснить тот факт, что у нас, в нашей общественно-политической
жизни, все еще имеют хождение различные буржуазные и мелкобуржуазные теории по
вопросам нашей экономики? Чем объяснить, что эти теории и теорийки не встречают
до сих пор должного отпора? Чем же объяснить, что ряд основных положений
марксистско-ленинской политической экономии, являющихся вернейшим противоядием
против буржуазных и мелкобуржуазных теорий, начинает забываться, не
популяризируется в нашей печати, не выдвигается почему-то на первый план? Разве
трудно понять, что без непримиримой борьбы с буржуазными теориями на базе
марксистско-ленинской теории невозможно добиться полной победы над классовыми
врагами?

Новая практика рождает новый подход к проблемам экономики переходного периода.
По-новому ставится теперь вопрос о нэпе, о классах, о темпах строительства, о
смычке, о политике партии. Чтобы не отстать от практики, надо заняться теперь же
разработкой всех этих проблем с точки зрения новой обстановки. Без этого
невозможно преодоление буржуазных теорий, засоряющих головы наших практиков. Без
этого невозможно выкорчевывание этих теорий, приобретающих прочность
предрассудков. Ибо только в борьбе с буржуазными предрассудками в теории можно
добиться укрепления позиций марксизма-ленинизма.

Позвольте перейти к характеристике хотя бы некоторых из этих буржуазных
предрассудков, называемых теориями, и продемонстрировать их несостоятельность в
порядке освещения некоторых узловых проблем нашего строительства.

I. Теория “равновесия”

Вы, конечно, знаете, что среди коммунистов все еще имеет хождение так называемая
теория “равновесия” секторов нашего народного хозяйства. Теория эта не имеет,
конечно, ничего общего с марксизмом. Однако она, эта самая теория,
пропагандируется рядом лиц из лагеря правых уклонистов.

По этой теории предполагается, что мы имеем прежде всего сектор
социалистический, – это своего рода ящик, – и мы кроме того имеем сектор
несоциалистический, если хотите – капиталистический, – это другой ящик. Оба эти
ящика лежат на различных рельсах и мирно катятся вперед, не задевая друг друга.
По геометрии известно, что параллельные линии не сходятся. Однако авторы этой
замечательной теории думают, что когда-нибудь эти параллели сойдутся и, когда
они сойдутся, у нас получится социализм. При этом теория эта упускает из виду,
что за так называемыми “ящиками” стоят классы, а движение этих “ящиков”
происходит в порядке ожесточенной классовой борьбы, борьбы не на жизнь, а на
смерть, борьбы по принципу “кто кого”.

Нетрудно понять, что эта теория не имеет ничего общего с ленинизмом. Нетрудно
понять, что эта теория имеет объективно своей целью отстоять позиции
индивидуального крестьянского хозяйства, вооружить кулацкие элементы “новым”
теоретическим оружием в их борьбе с колхозами и дискредитировать позиции
колхозов.

Однако она, эта теория, имеет до сих пор хождение в нашей печати. И нельзя
сказать, чтобы она встречала серьезный отпор, а тем более сокрушительный отпор
со стороны наших теоретиков. Чем же иначе объяснить эту несообразность, как не
отсталостью нашей теоретической мысли?

Между тем стоит только извлечь из сокровищницы марксизма теорию воспроизводства
и противопоставить ее теории равновесия секторов, чтобы от этой последней теории
не осталось и следа. В самом деле, марксистская теория воспроизводства учит, что
современное общество не может развиваться, не накопляя из года в год, а
накоплять невозможно без расширенного воспроизводства ив года в год. Это ясно и
понятно. Наша крупная централизованная социалистическая промышленность
развивается по марксистской теории расширенного воспроизводства, ибо она растет
ежегодно в своем объеме, имеет свои накопления и двигается вперед семимильными
шагами.

Но наша крупная промышленность не исчерпывает народного хозяйства. Наоборот, в
нашем народном хозяйстве все еще преобладает мелкое крестьянское хозяйство.
Можно ли сказать, что наше мелкокрестьянское хозяйство развивается по принципу
расширенного воспроизводства? Нет, нельзя этого сказать. Наше мелкокрестьянское
хозяйство не только не осуществляет в своей массе ежегодно расширенного
воспроизводства, но, наоборот, оно очень редко имеет возможность осуществлять
даже простое воспроизводство. Можно ли двигать дальше ускоренным темпом нашу
социализированную индустрию, имея такую сельскохозяйственную базу, как
мелкокрестьянское хозяйство, неспособное на расширенное воспроизводство и
представляющее к тому же преобладающую силу в нашем народном хозяйстве? Нет,
нельзя. Можно ли в продолжение более или менее долгого периода времени
базировать Советскую масть и социалистическое строительство на двух разных
основах – на основе самой крупной и объединенной социалистической промышленности
и на основе самого раздробленного и отсталого мелкотоварного крестьянского
хозяйства? Нет, нельзя. Это когда-либо должно кончиться полным развалом всего
народного хозяйства.

Где же выход? Выход в том, чтобы укрупнить сельское хозяйство, сделать его
способным к накоплению, к расширенному воспроизводству и преобразовать таким
образом сельскохозяйственную базу народного хозяйства.

Но как его укрупнить?

Для этого существуют два пути. Существует путь капиталистический, состоящий в
укрупнении сельского хозяйства посредством насаждения в нем капитализма, путь,
ведущий к обнищанию крестьянства и к развитию капиталистических предприятий в
сельском хозяйстве. Этот путь отвергается нами как путь, несовместимый с
советским хозяйством.

Существует другой путь, путь социалистический, состоящий в насаждении колхозов и
совхозов в сельском хозяйстве, путь, ведущий к объединению мелкокрестьянских
хозяйств в крупный коллективные хозяйства, вооруженные техникой и наукой и
имеющие возможность развиваться дальше, так как эти хозяйства могут осуществлять
расширенное воспроизводство.

Стало быть, вопрос стоит так: либо один путь, либо другой, либо назад – к
капитализму, либо вперед – к социализму. Никакого третьего пути нет и не может
быть.

Теория “равновесия” есть попытка наметить третий путь. И именно потому, что она
рассчитана на третий (несуществующий) путь, она является утопичной,
антимарксистской.

Так вот, стоило только противопоставить теорию воспроизводства Маркса теории
“равновесия” секторов, чтобы не осталось и следа от этой последней теории.

Почему же это не делается со стороны наших аграрников-марксистов? Кому это
нужно, чтобы смехотворная теория “равновесия” имела хождение в нашей печати, а
марксистская теория воспроизводства лежала под спудом?

II. Теория “самотека” в социалистическом строительстве

Перейдем ко второму предрассудку в политической экономии, ко второй теории
буржуазного типа. Я имею в виду теорию “самотека” в деле социалистического
строительства, теорию, не имеющую ничего общего о марксизмом, но усердно
проповедуемую нашими товарищами из правого лагеря.

Авторы этой теории утверждают приблизительно следующее. Был у нас капитализм,
развивалась индустрия на капиталистической базе, а деревня шла за
капиталистическим городом стихийно, самотеком, преобразуясь по образу и подобию
капиталистического города. Если так происходило дело при капитализме, почему не
может произойти то же самое и при советском хозяйстве? Почему не может деревня,
мелкокрестьянское хозяйство, пойти путем самотека за социалистическим городом,
стихийно преобразуясь по образу и подобию социалистического города? Авторы этой
теории утверждают на этом основании, что деревня может пойти за социалистическим
городом в порядке самотека. Отсюда вопрос: стоит ли нам горячиться насчет
образования совхозов и колхозов, стоит ли нам ломать копья, если деревня и так
может пойти за социалистическим городом?

Вот вам еще одна теория, имеющая объективно своей целью дать новое оружие в руки
капиталистических элементов деревни в их борьбе против колхозов.

Антимарксистская сущность этой теории не подлежит никакому сомнению.

Не странно ли, что наши теоретики все еще не удосужились расчихвостить эту
странную теорию, засоряющую головы наших практиков-колхозников?

Нет сомнения, что ведущая роль социалистического города в отношении
мелкокрестьянской индивидуалистической деревни велика и неоценима. На этом
именно и строится преобразующая роль индустрии в отношении сельского хозяйства.
Но достаточно ли этого фактора для того, чтобы мелкокрестьянская деревня сама
пошла самотеком за городом в деле социалистического строительства? Нет,
недостаточно.

При капитализме деревня шла стихийно за городом, потому что капиталистическое
хозяйство города и мелкотоварное индивидуальное хозяйство крестьянина являются в
своей основе однотипным хозяйством. Конечно, мелкокрестьянское товарное
хозяйство не есть еще капиталистическое хозяйство. Но оно в своей основе
однотипно с капиталистическим хозяйством, так как опирается на частную
собственность на средства производства. Ленин тысячу раз прав, когда он говорит
в своих заметках по поводу книжки Бухарина об “Экономике переходного периода” о
“товарно-капиталистической тенденции крестьянства” в противоположность
“социалистической тенденции пролетариата”[18] (курсив Ленина. – И. Ст.). Этим
именно и объясняется, что “мелкое производство рождает капитализм и буржуазию
постоянно, ежедневно, ежечасно, стихийно и в массовом масштабе”[19] (Ленин).

Можно ли сказать, что мелкотоварное крестьянское хозяйство в своей основе также
однотипно с социалистическим производством в городе? Очевидно, что нельзя этого
сказать, не разрывая с марксизмом. Иначе Ленин не говорил бы, что “пока мы живем
в мелкокрестьянской стране, для капитализма в России есть более прочная
экономическая база, чем для коммунизма”[20].

Стало быть, теория “самотека” в деле социалистического строительства есть теория
гнилая, антиленинская.

Стало быть, чтобы мелкокрестьянская деревня пошла за социалистическим городом,
необходимо еще, кроме всего прочего, насаждать в деревне крупные
социалистические хозяйства в виде совхозов и колхозов, как базы социализма,
могущие повести за собой во главе с социалистическим городом основные массы
крестьянства.

Следовательно, теория “самотека” в социалистическом строительстве есть теория
антимарксистская. Социалистический город может вести за собой мелкокрестьянскую
деревню не иначе, как насаждая в деревне колхозы и совхозы и преобразуя деревню
на новый, социалистический лад.

Странно, что антимарксистская теория “самотека” в социалистическом строительстве
не встречает до сих пор должного отпора со стороны наших теоретиков-аграрников.

III. Теория “устойчивости” мелкого крестьянского хозяйства

Перейдем к третьему предрассудку в политической экономии, к теории
“устойчивости” мелкокрестьянского хозяйства. Всем известны возражения буржуазной
политической экономии против известного тезиса марксизма о преимуществах
крупного хозяйства перед мелким, имеющего будто бы силу только в промышленности,
но не имеющего применения в сельском хозяйстве. Социал-демократические теоретики
типа Давида и Герца, проповедующие эту теорию, пытались при этом “опереться” на
тот факт, что мелкий крестьянин вынослив, терпелив, готов принять на себя любые
лишения, лишь бы отстоять свой клочок земли, что, ввиду этого, в борьбе с
крупным хозяйством в земледелии мелкокрестьянское хозяйство проявляет
устойчивость.

Нетрудно понять, что такая “устойчивость” хуже всякой неустойчивости. Нетрудно
понять, что эта антимарксистская теория имеет своей целью лишь одно: восхваление
и упрочение капиталистических порядков, разоряющих миллионные массы мелких
крестьян. И именно потому, что она имеет такую цель, именно поэтому удалось
марксистам так легко разбить эту теорию.

Но дело теперь не в этом. Дело в том, что наша практика, наша действительность
дает новые аргументы против этой теории, а наши теоретики странным образом не
хотят или не могут использовать это новое оружие против врагов рабочего класса.
Я имею в виду практику уничтожения частной собственности на землю, практику
национализации земли у нас, практику, освобождающую мелкого крестьянина от его
рабской приверженности к своему клочку земли и облегчающую тем самым переход от
мелкого крестьянского хозяйства к крупному, коллективному хозяйству.

В самом деле, что привязывало, привязывает и будет еще привязывать мелкого
крестьянина в Западной Европе к его мелкому товарному хозяйству? Прежде всего и
главным образом наличие своего собственного клочка земли, наличие частной
собственности на землю. Он копил деньги годами для того, чтобы купить клочок
земли, он его купил и, понятно, он не хочет с ним расстаться, предпочитая
переносить все и всякие лишения, предпочитая впасть в дикость, в нищету, лишь бы
отстоять свой клочок земли – основу его индивидуального хозяйства.

Можно ли сказать, что этот фактор в таком его виде продолжает действовать и у
нас, в условиях советских порядков? Нет, нельзя сказать. Нельзя сказать, так как
у нас нет частной собственности на землю. И именно потому, что у нас нет частной
собственности на, землю, у нас нет и той рабской приверженности крестьянина к
клочку земли, которая имеется на Западе. А это обстоятельство не может не
облегчать перехода мелкокрестьянского хозяйства на рельсы колхозов.

Вот где одна из причин того, что крупным хозяйствам в деревне, колхозам в
деревне, удается так легко демонстрировать у нас, в условиях национализации
земли, свое превосходство перед мелким крестьянским хозяйством.

Вот где великое революционное значение советских аграрных законов, уничтоживших
абсолютную ренту, отменивших частную собственность на землю и установивших
национализацию земли.

Но из этого следует, что мы имеем в своем распоряжении новый аргумент против
буржуазных экономистов, провозглашающих устойчивость мелкокрестьянского
хозяйства в его борьбе с крупным хозяйством.

Почему же этот новый аргумент не используется в достаточной мере нашими
теоретиками-аграрниками в их борьбе против всех и всяких буржуазных теорий?

Проводя национализацию земли, мы исходили, между прочим, из теоретических
предпосылок, данных в третьем томе “Капитала”, в известной книге Маркса “Теории
прибавочной стоимости” и в аграрных трудах Ленина, представляющих богатейшую
сокровищницу теоретической мысли. Я имею в виду теорию земельной ренты вообще,
теорию абсолютной земельной ренты в особенности. Теперь ясно, что теоретические
положения этих трудов блестяще подтвердились практикой нашего социалистического
строительства в городе и деревне.

Непонятно только, почему антинаучные теории “советских” экономистов типа
Чаяновых должны иметь свободное хождение в нашей печати, а гениальные труды
Маркса – Энгельса – Ленина о теории земельной ренты и абсолютной земельной ренты
не должны популяризироваться и выдвигаться на первый план, должны лежать под
спудом?

Вы помните, должно быть, известную брошюру Энгельса “Крестьянский вопрос”. Вы
помните, конечно, до чего осмотрительно подходит Энгельс к вопросу о переводе
мелких крестьян на путь товарищеского хозяйства, на путь коллективного
хозяйства. Позвольте процитировать соответствующее место из брошюры Энгельса:

“Мы решительно стоим на стороне мелкого крестьянина; мы будем делать все
возможное, чтобы ему было сноснее жить, чтобы облегчить ему переход к
товариществу, в случае, если он на это решится, в том же случае, если он еще не
будет в состоянии принять это решение, мы постараемся предоставить ему возможно
больше времени подумать об этом на своем клочке”[21] (курсив мой. – И. Ст.)

Вы видите, до чего осмотрительно подходит Энгельс к вопросу о переводе
индивидуального крестьянского хозяйства на рельсы коллективизма. Чем объяснить
такую с первого взгляда преувеличенную осмотрительность Энгельса? Из чего
исходил он при этом? Очевидно, что он исходил из наличия частной собственности
на землю, из того факта, что у крестьянина имеется “свой клочок” земли, с
которым ему, крестьянину, трудно будет расстаться. Таково крестьянство на
Западе. Таково крестьянство в капиталистических странах, где существует частная
собственность на землю. Понятно, что тут нужна большая осмотрительность.

Можно ли сказать, что у нас, в СССР, имеется такое же положение? Нет, нельзя
этого сказать. Нельзя, так как у нас нет частной собственности на землю,
приковывающей крестьянина к его индивидуальному хозяйству. Нельзя, так как у нас
имеется национализация земли, облегчающая дело перехода индивидуального
крестьянина на рельсы коллективизма.

Вот где одна из причин той сравнительной легкости) и быстроты, с какой у нас
развивается в последнее время) колхозное движение.

Досадно, что наши теоретики-аграрники не попытались еще вскрыть с должной
ясностью эту разницу между положением крестьянина у нас и на Западе. Между тем
такая работа имела бы величайшее значение не только для нас, советских
работников, но и для коммунистов всех стран. Ибо для пролетарской революции в
капиталистических странах не безразлично, придется ли там строить социализм с
первых же дней взятия власти пролетариатом на базе национализации земли или без
такой базы.

В своем недавнем выступлении в печати (“Год великого перелома”) (см. настоящий
том, стр. 118–135. – Ред.) я развивал известные аргументы за превосходство
крупного хозяйства в земледелии перед мелким хозяйством, имея в виду крупные
совхозы. Нечего и доказывать, что все эти аргументы относятся целиком и
полностью и к колхозам, как к крупным хозяйственным единицам. Я говорю не только
о колхозах развитых, имеющих машинно-тракторную базу, но и о колхозах первичных,
представляющих, так сказать, мануфактурный период колхозного строительства и
опирающихся на крестьянский инвентарь. Я имею в виду те первичные колхозы,
которые создаются ныне в районах сплошной коллективизации и которые опираются на
простое сложение крестьянских орудий производства.

Взять, например, колхозы в районе Хопра в бывшей Донской области. С виду эти
колхозы как будто бы не отличаются с точки зрения техники от мелкого
крестьянского хозяйства (мало машин, мало тракторов). А между тем простое
сложение крестьянских орудий в недрах колхозов дало такой эффект, о котором и не
мечтали наши практики. В чем выразился этот эффект? В том, что переход на рельсы
колхозов дал расширение посевной площади на 30, 40 и 50%. Чем объяснить этот
“головокружительный” эффект? Тем, что крестьяне, будучи бессильны в условиях
индивидуального труда, превратились в величайшую силу, сложив свои орудия и
объединившись в колхозы. Тем, что крестьяне получили возможность обработать
трудно обрабатываемые в условиях индивидуального труда заброшенные земли и
целину. Тем, что крестьяне получили возможность взять целину в свои руки. Тем,
что получилась возможность пустить в ход пустыри, отдельные клочки, межи и т.д.
и т.п.

Вопрос об обработке заброшенных земель и целины имеет громадное значение для
нашего сельского хозяйства. Вы знаете, что осью революционного движения в России
в старое время служил аграрный вопрос. Вы знаете, что аграрное движение имело
одной из своих целей уничтожение малоземелья. Многие думали тогда, что
малоземелье это является абсолютным, т.е. что в России не имеется больше
свободных земель, годных для обработки. А что выяснилось на деле? Теперь
совершенно ясно, что свободных земель было и осталось в СССР десятки миллионов
гектаров, но обработать их своими жалкими орудиями крестьянин не имел никакой
возможности. И именно потому, что крестьянин не имел возможности обработать
целину и заброшенные земли, именно поэтому тянулся он к “мягким землям”, к
землям, принадлежавшим помещикам, к землям, удобным для обработки силами
крестьянского инвентаря в условиях индивидуального труда. Вот в чем состояла
основа “малоземелья”. Неудивительно поэтому, что наш Зернотрест, вооруженный
тракторами, имеет теперь возможность пустить в ход миллионов двадцать гектаров
свободных земель, не занятых крестьянами и не могущих быть обработанными в
порядке индивидуального труда силами мелкокрестьянского инвентаря.

Значение колхозного движения во всех его фазах, – и в первичной его фазе, и в
более развитой фазе, когда оно вооружено тракторами, – состоит, между прочим, в
том, что крестьяне получают теперь возможность пустить в ход заброшенные земли и
целину. В этом секрет громадного расширения посевных площадей при переходе
крестьян на коллективный труд. В этом одна из основ превосходства колхозов над
индивидуальным крестьянским хозяйством.

Нечего и говорить, что превосходство колхозов перед индивидуальным крестьянским
хозяйством станет еще более бесспорным, когда на помощь первичным колхозам в
районах сплошной коллективизации подойдут наши машинно-тракторные станции и
колонны, когда сами колхозы получат возможность сосредоточить в своих руках
тракторы и комбайны.

IV. Город и деревня

Существует предрассудок, культивируемый буржуазными экономистами, насчет так
называемых “ножниц”, которому надо объявить беспощадную войну, как и всем другим
буржуазным теориям, имеющим, к сожалению, распространение в советской печати. Я
имею в виду теорию о том, что Октябрьская революция дала будто бы крестьянству
меньше, чем февральская революция, что Октябрьская революция, собственно говоря,
ничего не дала крестьянству.

Этот предрассудок одно время лессировался в нашей печати одним из “советских”
экономистов. Правда, он, этот “советский” экономист, впоследствии отказался от
своей теории. (Голос: “Кто же это?”) Это – Громан. Но эта теория была подхвачена
троцкистско-зиновьевской оппозицией и использована против партии. Причем нет
никаких оснований утверждать, что она не имеет хождения и в настоящее время в
кругах “советской” общественности.

Это очень важный вопрос, товарищи. Он затрагивает проблему взаимоотношений между
городом и деревней. Он затрагивает проблему уничтожения противоположности между
городом и деревней. Он затрагивает актуальнейший вопрос о “ножницах”. Я думаю
поэтому, что ст6ит заняться этой странной теорией.

Верно ли, что крестьяне ничего не получили от Октябрьской революции? Обратимся к фактам.

У меня в руках известная таблица известного статистика т. Немчинова,
опубликованная в моей статье “На хлебном фронте”[22]. Из этой таблицы видно, что
в дореволюционное время помещики “производили” не менее 600 млн. пудов зерновых
хлебов. Стало быть, помещики являлись тогда держателями 600 млн. пудов хлеба.

Кулаки по этой таблице “производили” тогда 1900 млн. пудов хлеба. Это очень
большая сила, которой владели тогда кулаки.

Беднота же и середняки по той же таблице производили 2500 млн. пудов хлеба.

Такова картина положения в старой деревне, деревне до Октябрьской революции.

Какие изменения произошли в деревне после Октября? Беру цифры из той же таблицы.
Взять, например, 1927 год. Сколько же производили в этом году помещики? Ясно,
что они ничего не производили и не могли производить, потому что помещики были
уничтожены Октябрьской революцией. Вы поймете, что это должно было послужить
большим облегчением для крестьянства, ибо крестьяне освободились от помещичьего
ярма. Это, конечно, большой выигрыш для крестьянства, полученный им в результате
Октябрьской революции.

Сколько производили кулаки в 1927 году? 600 млн. пудов хлеба вместо 1900 млн.
пудов. Стало быть, кулаки ослабли за период после Октябрьской революции более
чем втрое. Вы поймете, что это не могло не облегчить положения бедноты и
середняков.

А сколько производили в 1927 году беднота и середняки? 4 млрд. пудов вместо 2500
млн. пудов. Стало быть, беднота и середняки стали производить после Октябрьской
революции на 1,5 млрд. пудов хлеба больше, чем в дореволюционное время.

Вот вам факты, говорящие о том, что бедняки и середняки получили колоссальный
выигрыш от Октябрьской революции.

Вот что дала Октябрьская революция беднякам и середнякам.

Как можно после этого утверждать, что Октябрьская революция ничего не дала крестьянам?

Но это не все, товарищи. Октябрьская революция уничтожила частную собственность
на землю, уничтожила куплю-продажу земли, установила национализацию земли. Что
это значит? Это значит, что крестьянин, чтобы производить хлеб, вовсе не
нуждается теперь в том, чтобы покупать землю. Раньше он годами накоплял средства
для того, чтобы приобрести землю, влезал в долги, шел в кабалу, лишь бы купить
землю. Расходы на покупку земли, конечно, ложились на стоимость производства
хлеба. Теперь крестьянин в атом не нуждается. Теперь он может производить хлеб,
не покупая землю. Следовательно, сотни миллионов рублей, которые расходовали
крестьяне на покупку земли, остаются теперь в кармане у крестьян. Что это –
облегчает крестьян или не облегчает? Ясно, что облегчает.

Далее. До последнего времени крестьянин вынужден был ковырять землю старым
инвентарем в порядке индивидуального труда. Всякому известно, что индивидуальный
труд, вооруженный старыми, теперь уже негодными орудиями производства, не дает
того выигрыша, который необходим для того, чтобы жить сносно, систематически
поднимать свое материальное положение, развить свою культуру и выйти на широкую
дорогу социалистического строительства. Теперь, после усиленного развития
колхозного движения, крестьяне имеют возможность объединить свой труд с трудом
своих соседей, объединиться в колхоз, поднять целину, использовать заброшенную
землю, получить машину и трактор и поднять таким образом производительность
своего труда вдвое, если не втрое. А что это значит? Это значит, что крестьянин
имеет теперь возможность, благодаря объединению в колхозы, производить гораздо
больше, чем раньше, при той же затрате труда. Это влачит, стало быть, что
производство хлеба становится много дешевле, чем это имело место до последнего
времени. Это значит, наконец, что при стабильности цен крестьянин может получить
за хлеб гораздо больше, чем он получал до сих пор.

Как можно после всего этого утверждать, что Октябрьская революция не дала выигрыша крестьянству?

Разве не ясно, что люди, говорящие такую небылицу, явным образом лгут на партию,
на Советскую власть? Но что из всего этого следует?

Из этого следует, что вопрос о “ножницах”, вопрос о ликвидации “ножниц” должен
быть поставлен теперь по-новому. Из этого следует, что если колхозное движение
будет расти нынешним темпом, “ножницы” будут уничтожены в ближайшее время. Из
этого следует, что вопрос об отношениях между городом и деревней становится на
новую почву, что противоположность между городом и деревней будет размываться
ускоренным темпом.

Это обстоятельство имеет, товарищи, величайшее значение для всего нашего
строительства. Оно преобразует психологию крестьянина и поворачивает его лицом к
городу. Оно создает почву для уничтожения противоположности между городом и
деревней. Оно создает почву для того, чтобы лозунг партии “лицом к деревне”
дополнялся лозунгом крестьян-колхозников “лицом к городу”.

И в этом нет ничего удивительного, ибо крестьянин получает теперь от города
машину, трактор, агронома, организатора, наконец, прямую помощь для борьбы и
преодоления кулачества. Крестьянин старого типа с его зверским недоверием к
городу, как к грабителю, отходит на задний план. Его сменяет новый крестьянин,
крестьянин-колхозник, смотрящий на город с надеждой на получение оттуда реальной
производственной помощи. На смену крестьянину старого типа, боящемуся опуститься
до бедноты и лишь украдкой подымающемуся до положения кулака (могут лишить
избирательного права!), приходит новый крестьянин, имеющий новую перспективу –
пойти в колхоз и выбраться из нищеты и темноты на широкую дорогу хозяйственного
и культурного подъема.

Вот как оборачивается дело, товарищи.

Тем досаднее, товарищи, что наши теоретики-аграрники не приняли всех мер к тому,
чтобы расчихвостить и вырвать с корнями все и всякие буржуазные теории,
пытающиеся развенчать завоевания Октябрьской революции и растущее колхозное
движение.

V. О природе колхозов

Колхозы, как тип хозяйства, есть одна из форм социалистического хозяйства. В
атом не может быть никакого сомнения.

Один из ораторов выступал здесь и развенчивал колхозы. Он уверял, что колхозы,
как хозяйственные организации, не имеют ничего общего с социалистической формой
хозяйства. Я должен заявить, товарищи, что такая характеристика колхозов
совершенно неправильна. Не может быть сомнения, что она, эта характеристика, не
имеет ничего общего с действительностью.

Чем определяется тип хозяйства? Очевидно, отношениями людей в процессе
производства. Чем же иным можно определить тип хозяйства? Но разве в колхозе
имеется класс людей, являющихся собственниками средств производства, и класс
людей, лишенных этих средств производства? Разве в колхозе имеется класс
эксплуататоров и класс эксплуатируемых? Разве колхоз не представляет
обобществления основных орудий производства на земле, принадлежащей государству?
Какое имеется основание утверждать, что колхозы, как тип хозяйства, не
представляют ту из форм социалистического хозяйства?

Конечно, в колхозах имеются противоречия. Конечно, в колхозах имеются
индивидуалистические и даже кулацкие пережитки, которые еще не отпали, но
которые обязательно должны отпасть с течением времени, по мере укрепления
колхозов, по мере их машинизации. Но разве можно отрицать, что колхозы в целом,
взятые с их противоречиями и недостатками, колхозы, как хозяйственный факт,
представляют в основном новый путь развития деревни, путь социалистического
развития деревни в противоположность кулацкому, капиталистическому пути
развития? Разве можно отрицать, что колхозы (я говорю о колхозах, а не о
лжеколхозах) представляют при наших условиях базу и очаг социалистического
строительства в деревне, выросшие в отчаянных схватках с капиталистическими
элементами?

Не ясно ли, что попытки некоторых товарищей развенчать колхозы и объявить их
буржуазной формой хозяйства являются лишенными всякого основания?

В 1923 году у нас не было еще массового колхозного движения. Ленин в своей
брошюре “О кооперации” имел в виду все виды кооперации, и низшие ее формы
(снабженческо-сбытовые), и высшие (колхозная форма). Что же он говорил тогда о
кооперации, о кооперативных предприятиях? Вот одна цитата из брошюры Ленина “О
кооперации”:

“При нашем существующем строе предприятия кооперативные отличаются от
предприятий частнокапиталистических как предприятия коллективные, но не
отличаются (курсив мой. – И. Ст.) от предприятий социалистических, если они
основаны на земле, при средствах производства, принадлежащих государству, т. е.
рабочему классу” (т. XXVII, стр. 396).

Стало быть, Ленин берет кооперативные предприятия не сами по себе, а в связи с
нашим существующим строем, в связи с тем, что они функционируют на земле,
принадлежащей государству, в стране, где средства производства принадлежат
государству, и, рассматривая их в таком порядке, Ленин утверждает, что
кооперативные предприятия не отличаются от предприятий социалистических.

Так говорит Ленин о кооперативных предприятиях вообще.

Не ясно ли, что тем с большим основанием можно сказать то же самое о колхозах нашего периода?

Этим, между прочим, и объясняется, что Ленин считает “простой рост кооперации”
при наших условиях “тождественным с ростом социализма”.

Вы видите, что, развенчивая колхозы, вышеупомянутый оратор допустил грубейшую
ошибку против ленинизма.

Из этой ошибки вытекает другая его ошибка – насчет классовой борьбы в колхозах.
Оратор так красочно расписал классовую борьбу в колхозах, что можно подумать,
что классовая борьба в колхозах не отличается от классовой борьбы вне колхозов.
Более того, можно подумать, что она становится там еще более ожесточенной.
Впрочем, не один только упомянутый оратор грешен в этом деле. Болтовня о
классовой борьбе, писк и визг насчет классовой борьбы в колхозах представляют
теперь характерную черту всех наших “левых” крикунов. Причем наиболее комичным в
этом писке является то, что пискуны эти “видят” классовую борьбу там, где ее нет
или почти нет, но не видят ее там, где она существует и переливает через край.

Есть ли элементы классовой борьбы в колхозах? Да, есть. Не может не быть
элементов классовой борьбы в колхозах, если там сохраняются еще пережитки
индивидуалистической или даже кулацкой психологии, если там имеется еще
некоторое неравенство в материальном положении. Можно ли сказать, что классовая
борьба в колхозах равнозначна классовой борьбе вне колхозов? Нет, нельзя. В
том-то и состоит ошибка наших “левых” фразеров, что они не видят этой разницы.

Что значит классовая борьба вне колхозов, до образования колхозов? Это значит –
борьба с кулаком, владеющим орудиями и средствами производства и закабаляющим
себе бедноту при помощи этих орудий и средств производства. Эта борьба
представляет борьбу не на жизнь, а на смерть.

А что значит классовая борьба на базе колхозов? Это значит, прежде всего, что
кулак разбит и лишен орудий и средств производства. Это значит, во-вторых, что
бедняки и середняки объединены в колхозы, на базе обобществления основных орудий
и средств производства. Это значит, наконец, что дело идет о борьбе между
членами колхозов, из коих одни не освободились еще от индивидуалистических и
кулацких пережитков и пытаются использовать некоторое неравенство в колхозах в
свою выгоду, а другие желают изгнать из колхозов эти пережитки и это
неравенство. Не ясно ли, что только слепые не могут видеть разницы между
классовой борьбой на базе колхозов и классовой борьбой вне колхозов?

Было бы ошибочно думать, что ежели даны колхозы, то дано все необходимое для
построения социализма. Тем более ошибочно было бы думать, что члены колхозов уже
превратились в социалистов. Нет, придется еще много поработать над тем, чтобы
переделать крестьянина-колхозника, выправить его индивидуалистическую психологию
и сделать из него настоящего труженика социалистического общества. И это будет
сделано тем скорее, чем скорее будут колхозы машинизированы, чем скорее они
будут тракторизированы. Но это нисколько не умаляет величайшего значения
колхозов, как рычага социалистического преобразования деревни. Великое значение
колхозов в том именно и состоит, что они представляют основную базу для
применения машин и тракторов в земледелии, что они составляют основную базу для
переделки крестьянина, для переработки его психологии в духе социализма. Ленин
был прав, когда он говорил:

“Дело переработки мелкого земледельца, переработки всей его психологии и навыков
есть дело, требующее поколений. Решить этот вопрос по отношению к мелкому
земледельцу, оздоровить, так сказать, всю его психологию может только
материальная база, техника, применение тракторов и машин в земледелии в массовом
масштабе, электрификация в массовом масштабе” (т. XXVI, стр. 239).

Кто может отрицать, что колхозы являются той именно формой социалистического
хозяйства, через которую только и может приобщиться многомиллионное мелкое
индивидуальное крестьянство к крупному хозяйству с его машинами и тракторами,
как рычагами хозяйственного подъема, как рычагами социалистического развития
сельского хозяйства?

Обо всем этом забыли наши “левые” фразеры.

Забыл об этом и наш оратор.

VI. Классовые сдвиги и поворот в политике партии

Наконец, вопрос о классовых сдвигах в стране и наступлении социализма на
капиталистические элементы деревни.

Характерная черта работы нашей партии за последний год состоит в том, что мы,
как партия, как Советская власть:
а) развернули наступление по всему фронту против капиталистических элементов деревни,
б) это наступление дало и продолжает давать, как известно, весьма ощутительные
положительные результаты.

Что это значит? Это значит, что от политики ограничения эксплуататорских
тенденций кулачества мы перешли к политике ликвидации кулачества, как класса.
Это значит, что мы проделали и продолжаем проделывать один из решающих поворотов
во всей нашей политике.

До последнего времени партия стояла на позиции ограничения эксплуататорских
тенденций кулачества. Известно, что эта политика была провозглашена еще на VIII
съезде партии. Она, эта самая политика, была вновь возвещена при введении нэпа и
на XI съезде нашей партии. Всем памятно известное письмо Ленина о тезисах
Преображе нского[23] (1922 г.), где он вновь возвращается к вопросу о
необходимости проведения такой именно политики. Она была, наконец, подтверждена
XV съездом нашей партии. Ее и проводили мы до последнего времени.

Правильна ли была эта политика? Да, она была тогда безусловно правильна. Могли
ли мы лет пять или года три назад предпринять такое наступление на кулачество?
Могли ли мы тогда рассчитывать на успех такого наступления? Нет, не могли. Это
было бы опаснейшим авантюризмом. Это было бы опаснейшей игрой в наступление. Ибо
мы наверняка сорвались бы на этом и, сорвавшись, укрепили бы позиции кулачества.
Почему? Потому, что у нас не было еще тех опорных пунктов в деревне, в виде
широкой сети совхозов и колхозов, на которых можно было бы базироваться в
решительном наступлении против кулачества. Потому, что мы не имели тогда
возможности заменить капиталистическое производство кулака социалистическим
производством колхозов и совхозов.

В 1926–1927 годах зиновьевско-троцкистская оппозиция усиленно навязывала партии
политику немедленного наступления на кулачество. Партия не пошла на эту опасную
авантюру, ибо она знала, что серьезные люди не могут позволить себе игру в
наступление. Наступление на кулачество есть серьезное дело. Его нельзя смешивать
с декламацией против кулачества. Его нельзя также смешивать с политикой
царапанья с, кулачеством, которую усиленно навязывала партии
зиновьевско-троцкистская оппозиция. Наступать на кулачество – это значит сломить
кулачество и ликвидировать его, как класс. Вне этих целей наступление есть
декламация, царапанье, пустозвонство, все что угодно, только не настоящее
большевистское наступление. Наступать на кулачество – это значит подготовиться к
делу и ударить по кулачеству, но ударить по нему так, чтобы оно не могло больше
подняться на ноги. Это и называется у нас, большевиков, настоящим наступлением.
Могли ли мы предпринять лет пять или года три назад такое наступление с расчетом
на успех? Нет, не могли.

В самом деле, кулак производил в 1927 году более 600 млн. пудов хлеба, а
продавал из этой суммы в порядке внедеревенского обмена около 130 млн. пудов.
Это довольно серьезная сила, с которой нельзя не считаться. А сколько
производили тогда наши колхозы и совхозы? Около 80 млн. пудов, из коих вывезли
на рынок (товарный хлеб) около 35 млн. пудов. Судите сами, могли ли мы тогда
заменить кулацкое производство и кулацкий товарный хлеб производством и товарным
хлебом наших колхозов и совхозов? Ясно, что не могли.

Что значит при таких условиях предпринять решительное наступление на кулачество?
Это значит наверняка сорваться, усилить позиции кулачества и остаться без хлеба.
Вот почему мы не могли и не должны были предпринимать тогда решительного
наступления на кулачество вопреки авантюристским декламациям
зиновьевско-троцкистской оппозиции.

Ну, а теперь? Как теперь обстоит дело? Теперь у нас имеется достаточная
материальная база для того, чтобы ударить по кулачеству, сломить его
сопротивление, ликвидировать его, как класс, и заменить его производство
производством колхозов и совхозов. Известно, что в 1929 году производство хлеба
в колхозах и совхозах составляло не менее 400 млн. пудов (на 200 млн. пудов
меньше, чем валовая продукция кулацкого хозяйства в 1927 году). Известно, далее,
что в 1929 году колхозы и совхозы дали товарного хлеба более 130 млн. пудов
(т.е. больше, чем кулак в 1927 году). Известно, наконец, что в 1930 году валовая
хлебная продукция колхозов и совхозов будет составлять не менее 900 млн. пудов
(т. е. более, чем валовая продукция кулака в 1927 году), а товарного хлеба дадут
они не менее 400 млн. пудов (т. е. несравненно больше, чем кулак в 1927 году).

Так обстоит теперь дело у нас, товарищи.

Вот какая передвижка произошла у нас в экономике страны.

Теперь у нас имеется, как видите, материальная база для того, чтобы заменить
кулацкое производство производством колхозов и совхозов. Именно поэтому наше
решительное наступление на кулачество имеет теперь несомненный успех.

Вот как надо наступать на кулачество, если говорить о действительном и
решительном наступлении, а не ограничиваться пустопорожней декламацией против
кулачества.

Вот почему мы перешли в последнее время от политики ограничения эксплуататорских
тенденций кулачества к политике ликвидации кулачества как класса.

Ну, а как быть с политикой раскулачивания, можно ли допустить раскулачивание в
районах сплошной коллективизации? – спрашивают с равных сторон. Смешной вопрос!
Раскулачивания нельзя было допускать, пока мы стояли на точке зрения ограничения
эксплуататорских тенденций кулачества, пока мы не имели возможности перейти в
решительное наступление против кулачества, пока у нас не было возможности
заменить кулацкое производство производством колхозов и совхозов. Тогда политика
недопустимости раскулачивания была необходима и правильна. А теперь? Теперь –
другое дело. Теперь мы имеем возможность повести решительное наступление на
кулачество, сломить его сопротивление, ликвидировать его, как класс, и заменить
его производство производством колхозов и совхозов. Теперь раскулачивание
производится самими бедняцко-середняцкими массами, осуществляющими сплошную
коллективизацию. Теперь раскулачивание в районах сплошной коллективизации не
есть уже простая административная мера. Теперь раскулачивание представляет там
составную часть образования и развития колхозов. Поэтому смешно и несерьезно
распространяться теперь о раскулачивании. Снявши голову, по волосам не плачут.

Не менее смешным кажется другой вопрос: можно ли пустить кулака в колхоз.
Конечно, нельзя его пускать в колхоз. Нельзя, так как он является заклятым
врагом колхозного движения.

VII. Выводы

Таковы, товарищи, шесть узловых вопросов, мимо которых не может пройти
теоретическая работа наших аграрников-марксистов.

Значение этих вопросов состоит прежде всего в том, что марксистская их
разработка дает возможность выкорчевать с корнями все и всякие буржуазные
теории, распространяемые иногда – к стыду нашему – нашими же
товарищами-коммунистами и засоряющие головы нашим практикам. А выкорчевать эти
теории и отбросить их прочь давно бы следовало. Ибо только в беспощадной борьбе
с этими и подобными им теориями может вырасти и окрепнуть теоретическая мысль
аграрников-марксистов.

Значение этих вопросов состоит, наконец, в том, что они придают новый облик
старым проблемам экономики переходного периода.

По-новому ставится теперь вопрос о нэпе, о классах, о колхозах, об экономике переходного периода.

Надо вскрыть ошибку тех, которые НЭП понимают, как отступление, и только как
отступление. На самом деле Ленин еще при введении новой экономической политики
говорил, что НЭП не исчерпывается отступлением, что она означает вместе с тем
подготовку для нового решительного наступления на капиталистические элементы
города и деревни.

Надо вскрыть ошибку тех, которые думают, что нэп нужна лишь для связи между
городом и деревней. Нам нужна не всякая связь между городом и деревней. Нам
нужна такая связь, которая обеспечивает победу социализма. И если мы
придерживаемся нэпа, то потому, что она служит делу социализма. А когда она
перестанет служить делу социализма, мы ее отбросим к черту. Ленин говорил, что
НЭП введена всерьез и надолго. Но он никогда не говорил, что нэп введена
навсегда.

Надо также поставить вопрос о популяризации марксистской теории воспроизводства.
Надо разработать вопрос о схеме построения баланса нашего народного хозяйства.
То, что опубликовало ЦСУ в 1926 году в виде баланса народного хозяйства, есть не
баланс, а игра в цифири. Не подходит также к делу трактовка Базарова и Громана
проблемы баланса народного хозяйства. Схему баланса народного хозяйства СССР
должны выработать революционные марксисты, если они вообще хотят заниматься
разработкой вопросов экономики переходного периода.

Было бы хорошо, если бы наши марксисты-экономисты выделили специальную группу
работников для разработки проблем экономики переходного периода в новой их
постановке на нынешнем этапе развития.

“Правда” № 309,

29 декабря 1929 г.