Людвиг. Я Вам чрезвычайно признателен за то, что Вы нашли возможным меня
принять. В течение более 20 лет я изучаю жизнь и деятельность выдающихся
исторических личностей. Мне кажется, что я хорошо разбираюсь в людях, но зато я
ничего не понимаю в социально-экономических условиях.

Сталин. Вы скромничаете.

Людвиг. Нет, это действительно так. И именно поэтому я буду задавать вопросы,
которые быть может Вам покажутся странными. Сегодня, здесь, в Кремле, я видел
некоторые реликвии Петра Великого, и первый вопрос, который я хочу Вам задать,
следующий: допускаете ли Вы параллель между собой и Петром Великим? Считаете ли
Вы себя продолжателем дела Петра Великого?

Сталин. Ни в каком роде. Исторические параллели всегда рискованны. Данная параллель бессмысленна.

Людвиг. Но ведь Петр Великий очень много сделал для развития своей страны, для
того, чтобы перенести в Россию западную культуру.

Сталин. Да, конечно, Петр Великий сделал много для возвышения класса помещиков и
развития нарождавшегося купеческого класса. Петр сделал очень много для создания
и укрепления национального государства помещиков и торговцев. Надо сказать
также, что возвышение класса помещиков, содействие нарождавшемуся классу
торговцев и укрепление национального государства этих классов происходило за
счет крепостного крестьянства, с которого драли три шкуры.

Что касается меня, то я только ученик Ленина и цель моей жизни – быть достойным его учеником.

Задача, которой я посвящаю свою жизнь, состоит в возвышении другого класса, а
именно – рабочего класса. Задачей этой является не укрепление какого-либо
“национального” государства, а укрепление государства социалистического, и
значит – интернационального, причем всякое укрепление этого государства
содействует укреплению всего международного рабочего класса. Если бы каждый шаг
в моей работе по возвышению рабочего класса и укреплению социалистического
государства этого класса не был направлен на то, чтобы укреплять и улучшать
положение рабочего класса, то я считал бы свою жизнь бесцельной.

Вы видите, что Ваша параллель не подходит.

Что касается Ленина и Петра Великого, то последний был каплей в море, а Ленин – целый океан.

Людвиг. Марксизм отрицает выдающуюся роль личности в истории. Не видите ли Вы
противоречия между материалистическим пониманием истории и тем, что Вы все-таки
признаете выдающуюся роль исторических личностей?

Сталин. Нет, противоречия здесь нет. Марксизм вовсе не отрицает роли выдающихся
личностей или того, что люди делают историю. У Маркса, в его “Нищете
философии”[26] и других произведениях, Вы можете найти слова о том, что именно
люди делают историю. Но, конечно, люди делают историю не так, как им
подсказывает какая-нибудь фантазия, не так, как им придет в голову. Каждое новое
поколение встречается с определенными условиями, уже имевшимися в готовом виде в
момент, когда это поколение народилось. И великие люди стоят чего-нибудь только
постольку, поскольку они умеют правильно понять эти условия, понять, как их
изменить. Если они этих условий не понимают и хотят эти условия изменить так,
как им подсказывает их фантазия, то они, эти люди, попадают в положение
Дон-Кихота. Таким образом, именно по Марксу вовсе не следует противопоставлять
людей условиям. Именно люди, но лишь поскольку они правильно понимают условия,
которые они застали в готовом виде, и лишь поскольку они понимают, как эти
условия изменить, – делают историю. Так, по крайней мере, понимаем Маркса мы,
русские большевики. А мы изучали Маркса не один десяток лет.

Людвиг. Лет 30 тому назад, когда я учился в университете, многочисленные
немецкие профессора, считавшие себя сторонниками материалистического понимания
истории, внушали нам, что марксизм отрицает роль героев, роль героических
личностей в истории.

Сталин. Это были вульгаризаторы марксизма. Марксизм никогда не отрицал роли
героев. Наоборот, роль эту он признает значительной, однако, с теми оговорками,
о которых я только что говорил.

Людвиг. Вокруг стола, за которым мы сидим, 16 стульев. За границей, с одной
стороны, знают, что СССР – страна, в которой все должно решаться коллегиально, а
с другой стороны знают, что все решается единолично. Кто же решает?

Сталин. Нет, единолично нельзя решать. Единоличные решения всегда или почти
всегда – однобокие решения. Во всякой коллегии, во всяком коллективе, имеются
люди, с мнением которых надо считаться. Во всякой коллегии, во всяком
коллективе, имеются люди, могущие высказать и неправильные мнения. На основании
опыта трех революций, мы знаем, что приблизительно из 100 единоличных решений,
не проверенных, не исправленных коллективно, 90 решений – однобокие.

В нашем руководящем органе, в Центральном Комитете нашей партии, который
руководит всеми нашими советскими и партийными организациями, имеется около 70
членов. Среди этих 70 членов ЦК имеются наши лучшие промышленники, наши лучшие
кооператоры, наши лучшие снабженцы, наши лучшие военные, наши лучшие
пропагандисты, наши лучшие агитаторы, наши лучшие знатоки совхозов, наши лучшие
знатоки колхозов, наши лучшие знатоки индивидуального крестьянского хозяйства,
наши лучшие знатоки наций Советского Союза и национальной политики. В этом
ареопаге сосредоточена мудрость нашей партии. Каждый имеет возможность исправить
чье-либо единоличное мнение, предложение. Каждый имеет возможность внести свой
опыт. Если бы этого не было, если бы решения принимались единолично, мы имели бы
в своей работе серьезнейшие ошибки. Поскольку же каждый имеет
возможность исправлять ошибки отдельных лиц, и поскольку мы считаемся с этими
исправлениями, наши решения получаются более или менее правильными.

Людвиг. За Вами десятки лет подпольной работы. Вам приходилось подпольно
перевозить и оружие, и литературу, и т.д. Не считаете ли Вы, что враги Советской
власти могут заимствовать Ваш опыт и бороться с Советской властью теми же
методами?

Сталин. Это, конечно, вполне возможно.

Людвиг. Не в этом ли причина строгости и беспощадности вашей власти в борьбе с ее врагами?

Сталин. Нет, главная причина не в этом. Можно привести некоторые исторические
примеры. Когда большевики пришли к власти, они сначала проявляли по отношению к
своим врагам мягкость. Меньшевики продолжали существовать легально и выпускали
свою газету. Эсеры также продолжали существовать легально и имели свою газету.
Даже кадеты продолжали издавать свою газету. Когда генерал Краснов организовал
контрреволюционный поход на Ленинград и попал в наши руки, то по условиям
военного времени мы могли его по меньшей мере держать в плену, более того, мы
должны были бы его расстрелять. А мы его выпустили “на честное слово”. И что же?
Вскоре выяснилось, что подобная мягкость только подрывает крепость Советской
власти. Мы совершили ошибку, проявляя подобную мягкость по отношению к врагам
рабочего класса. Если бы мы повторили и дальше эту ошибку, мы совершили бы
преступление по отношению к рабочему классу, мы предали бы его интересы. И это
вскоре стало совершенно ясно. Очень скоро выяснилось, что чем мягче мы относимся
к нашим врагам, тем больше сопротивления эти враги оказывают. Вскоре правые
эсеры – Гоц и другие и правые меньшевики организовали в Ленинграде
контрреволюционное выступление юнкеров, в результате которого погибло много
наших революционных матросов. Тот же Краснов, которого мы выпустили “на честное
слово”, организовал белогвардейских казаков. Он объединился с Мамонтовым и в
течение двух лет вел вооруженную борьбу против Советской власти. Вскоре
оказалось, что за спиной этих белых генералов стояли агенты западных
капиталистических государств – Франции, Англии, Америки, а также Японии. Мы
убедились в том, как мы ошибались, проявляя мягкость. Мы поняли из опыта, что с
этими врагами можно справиться лишь в том случае, если применять к ним самую
беспощадную политику подавления.

Людвиг. Мне кажется, что значительная часть населения Советского Союза
испытывает чувство страха, боязни перед Советской властью, и что на этом чувстве
страха в определенной мере покоится устойчивость Советской власти. Мне хотелось
бы знать, какое душевное состояние создается у Вас лично при сознании, что в
интересах укрепления власти надо внушать страх. Ведь в общении с Вашими
товарищами, с Вашими друзьями Вы действуете совсем иными методами, не методами
внушения боязни, а населению внушается страх.

Сталин. Вы ошибаетесь. Впрочем, Ваша ошибка – ошибка многих. Неужели Вы думаете,
что можно было бы в течение 14 лет удерживать власть и иметь поддержку
миллионных масс благодаря методу запугивания, устрашения? Нет, это невозможно.
Лучше всех умело запугивать царское правительство. Оно обладало в этой области
громадным старым опытом. Европейская, в частности французская, буржуазия
всячески помогала в этом царизму и учила его устрашать народ. Несмотря на этот
опыт, несмотря на помощь европейской буржуазии, политика устрашения привела к
разгрому царизма.

Людвиг. Но ведь Романовы продержались 300 лет.

Сталин. Да, но сколько было восстаний и возмущений на протяжении этих 300 лет:
восстание Степана Разина, восстание Емельяна Пугачева, восстание декабристов,
революция 1905 года, революция в феврале 1917 года, Октябрьская революция. Я уже
не говорю о том, что нынешние условия политической и культурной жизни страны в
корне отличаются от условий старого времени, когда темнота, некультурность,
покорность и политическая забитость масс давали возможность тогдашним
“правителям” оставаться у власти на более или менее продолжительный срок.

Что касается народа, что касается рабочих и крестьян СССР, то они вовсе не такие
смирные, покорные и запуганные, какими Вы себе их представляете. В Европе многие
представляют себе людей в СССР по старинке, думая, что в России живут люди,
во-первых, покорные, во-вторых, ленивые. Это устарелое и в корне неправильное
представление. Оно создалось в Европе с тех времен, когда стали наезжать в Париж
русские помещики, транжирили там награбленные деньги и бездельничали. Это были
действительно безвольные и никчемные люди. Отсюда делались выводы о “русской
лени”. Но это ни в какой мере не может касаться русских рабочих и крестьян,
которые добывали и добывают средства к жизни своим собственным трудом. Довольно
странно считать покорными и ленивыми русских крестьян и рабочих, проделавших в
короткий срок три революции, разгромивших царизм и буржуазию и победоносно
строящих ныне социализм.

Вы только что спрашивали меня, решает ли у нас все один человек. Никогда, ни при
каких условиях, наши рабочие не потерпели бы теперь власти одного лица. Самые
крупные авторитеты сходят у нас на нет, превращаются в ничто, как только им
перестают доверять рабочие массы, как только они теряют контакт с рабочими
массами. Плеханов пользовался совершенно исключительным авторитетом. И что же?
Как только он стал политически хромать, рабочие забыли его, отошли от него и
забыли его. Другой пример: Троцкий. Троцкий тоже пользовался большим
авторитетом, конечно, далеко не таким, как Плеханов. И что же? Как только он
отошел от рабочих, его забыли.

Людвиг. Совсем забыли?

Сталин. Вспоминают иногда, – со злобой.

Людвиг. Все со злобой?

Сталин. Что касается наших рабочих, то они вспоминают о Троцком со злобой, с
раздражением, с ненавистью.

Конечно, имеется некоторая небольшая часть населения, которая действительно
боится Советской власти и борется с ней. Я имею в виду остатки умирающих,
ликвидируемых классов и, прежде всего, незначительную часть крестьянства, –
кулачество. Но тут речь идет не только о политике устрашения этих групп, которая
действительно существует. Всем известно, что мы, большевики, не ограничиваемся
здесь устрашением и идем дальше, ведя дело к ликвидации этой буржуазной
прослойки.

Но если взять трудящееся население СССР, рабочих и трудящихся крестьян,
представляющих не менее 90% населения, то они стоят за Советскую власть и
подавляющее большинство их активно поддерживает советский режим. А поддерживают
они Советский строй потому, что этот строй обслуживает коренные интересы рабочих
и крестьян.

В этом основа прочности Советской власти, а не в политике так называемого устрашения.

Людвиг. Я Вам очень благодарен за этот ответ. Прошу Вас извинить меня, если я
Вам задам вопрос, могущий Вам показаться странным. В Вашей биографии имеются
моменты, так сказать, “разбойных” выступлений. Интересовались ли Вы личностью
Степана Разина? Каково Ваше отношение к нему, как “идейному разбойнику”?

Сталин. Мы, большевики, всегда интересовались такими историческими личностями,
как Болотников, Разин, Пугачев и др. Мы видели в выступлениях этих людей
отражение стихийного возмущения угнетенных классов, стихийного восстания
крестьянства против феодального гнета. Для нас всегда представляло интерес
изучение истории первых попыток подобных восстаний крестьянства. Но, конечно,
какую-нибудь аналогию с большевиками тут нельзя проводить. Отдельные
крестьянские восстания даже в том случае, если они не являются такими
“разбойными” и неорганизованными, как у Степана Разина, ни к чему серьезному не
могут привести. Крестьянские восстания могут приводить к успеху только в том
случае, если они сочетаются с рабочими восстаниями, и если рабочие руководят
крестьянскими восстаниями. Только комбинированное восстание во главе с рабочим
классом может привести к цели.

Кроме того, говоря о Разине и Пугачеве, никогда не надо забывать, что они были
царистами: они выступали против помещиков, но за “хорошего царя”. Ведь таков был
их лозунг.

Как видите, аналогия с большевиками никак не подходит.

Людвиг. Разрешите задать Вам несколько вопросов из Вашей биографии. Когда я был
у Масарика, то он мне заявил, что осознал себя социалистом уже с 6-летнего
возраста. Что и когда сделало Вас социалистом?

Сталин. Я не могу утверждать, что у меня уже с 6 лет была тяга к социализму. И
даже не с 10 или с 12 лет. В революционное движение я вступил с 15-летнего
возраста, когда я связался с подпольными группами русских марксистов,
проживавших тогда в Закавказье. Эти группы имели на меня большое влияние и
привили мне вкус к подпольной марксистской литературе.

Людвиг. Что Вас толкнуло на оппозиционность? Быть может, плохое обращение со стороны родителей?

Сталин. Нет. Мои родители были необразованные люди, но обращались они со мной
совсем не плохо. Другое дело православная духовная семинария, где я учился
тогда. Из протеста против издевательского режима и иезуитских методов, которые
имелись в семинарии, я готов был стать и действительно стал революционером,
сторонником марксизма как действительно революционного учения.

Людвиг. Но разве Вы не признаете положительных качеств иезуитов?

Сталин. Да, у них есть систематичность, настойчивость в работе для осуществления
дурных целей. Но основной их метод – это слежка, шпионаж, залезание в душу,
издевательство, – что может быть в этом положительного? Например, слежка в
пансионате: в 9 часов звонок к чаю, уходим в столовую, а когда возвращаемся к
себе в комнаты, оказывается, что уже за это время обыскали и перепотрошили все
наши вещевые ящики… Что может быть в этом положительного?

Людвиг. Я наблюдаю в Советском Союзе исключительное уважение ко всему
американскому, я бы сказал даже преклонение перед всем американским, т.е. перед
страной доллара, самой последовательной капиталистической страной. Эти чувства
имеются и в вашем рабочем классе, и относятся они не только к тракторам и
автомобилям, но и к американцам вообще. Чем Вы это объясняете?

Сталин. Вы преувеличиваете. У нас нет никакого особого уважения ко всему
американскому. Но мы уважаем американскую деловитость во всем, – в
промышленности, в технике, в литературе, в жизни. Никогда мы не забываем о том,
что САСШ – капиталистическая страна. Но среди американцев много здоровых людей в
духовном и физическом отношении, здоровых по всему своему подходу к работе, к
делу. Этой деловитости, этой простоте мы и сочувствуем. Несмотря на то, что
Америка высоко развитая капиталистическая страна, там нравы в промышленности,
навыки в производстве содержат нечто от демократизма, чего нельзя сказать о
старых европейских капиталистических странах, где все еще живет дух барства
феодальной аристократии.

Людвиг. Вы даже не подозреваете, как Вы правы.

Сталин. Как знать, может быть и подозреваю.

Несмотря на то, что феодализм как общественный порядок давно уже разбит в
Европе, значительные пережитки его продолжают существовать и в быту, и в нравах.
Феодальная среда продолжает выделять и техников, и специалистов, и ученых, и
писателей, которые вносят барские нравы в промышленность, в технику, науку,
литературу. Феодальные традиции не разбиты до конца.

Этого нельзя сказать об Америке, которая является страной “свободных
колонизаторов”, без помещиков, без аристократов. Отсюда крепкие и сравнительно
простые американские нравы в производстве. Наши рабочие-хозяйственники,
побывавшие в Америке, сразу подметили эту черту. Они не без некоторого приятного
удивления рассказывали, что в Америке в процессе производства трудно отличить с
внешней стороны инженера от рабочего. И это им нравится, конечно. Совсем другое
дело в Европе.

Но если уже говорить о наших симпатиях к какой-либо нации, или вернее к
большинству какой-либо нации, то, конечно, надо говорить о наших симпатиях к
немцам. С этими симпатиями не сравнить наших чувств к американцам!

Людвиг. Почему именно к немецкой нации?

Сталин. Хотя бы потому, что она дала миру таких людей, как Маркс и Энгельс.
Достаточно констатировать этот факт, именно как факт.

Людвиг. За последнее время среди некоторых немецких политиков наблюдаются
серьезные опасения, что политика традиционной дружбы СССР и Германии будет
оттеснена на задний план. Эти опасения возникли в связи с переговорами СССР с
Польшей. Если бы в результате этих переговоров признание нынешних границ Польши
со стороны СССР стало бы фактом, то это означало бы тяжелое разочарование для
всего германского народа, который до сих пор считает, что СССР борется против
версальской системы и не собирается ее признавать.

Сталин. Я знаю, что среди некоторых немецких государственных деятелей
наблюдается известное недовольство и тревога по поводу того, как бы Советский
Союз в своих переговорах или в каком-либо договоре с Польшей не совершил шаг,
который означал бы, что Советский Союз дает свою санкцию, гарантию владениям и
границам Польши.

По моему мнению, эти опасения ошибочны. Мы всегда заявляли о нашей готовности
заключить с любым государством пакт о ненападении. С рядом государств мы уже
заключили эти пакты. Мы заявляли открыто о своей готовности подписать подобный
пакт и с Польшей. Если мы заявляем, что мы готовы подписать пакт о ненападении с
Польшей, то мы это делаем не ради фразы, а для того, чтобы действительно такой
пакт подписать. Мы политики, если хотите, особого рода. Имеются политики,
которые сегодня обещают или заявляют одно, а на следующий день либо забывают,
либо отрицают то, о чем они заявляли, и при этом даже не краснеют. Так мы не
можем поступать. То, что делается вовне, неизбежно становится известным и внутри
страны, становится известным всем рабочим и крестьянам. Если бы мы говорили
одно, а делали другое, то мы потеряли бы наш авторитет в народных массах. В
момент, когда поляки заявили о своей готовности вести с нами переговоры о пакте
ненападения, мы, естественно, согласились и приступили к переговорам.

Что является с точки зрения немцев наиболее опасным из того, что может
произойти? Изменение отношений к немцам, их ухудшение? Но для этого нет никаких
оснований. Мы, точно так же, как и поляки, должны заявить в пакте, что не будем
применять насилия, нападения для того, чтобы изменить границы Польши, СССР или
нарушить их независимость. Так же, как мы даем это обещание полякам, точно так
же и они дают нам такое же обещание. Без такого пункта о том, что мы не
собираемся вести войны, чтобы нарушить независимость или целость границ наших
государств, без подобного пункта нельзя заключать пакт. Без этого нечего и
говорить о пакте. Таков максимум того, что мы можем сделать.

Является ли это признанием версальской системы[27]? Нет. Или, может быть, это
является гарантированием границ? Нет. Мы никогда не были гарантами Польши и
никогда ими не станем, так же как Польша не была и не будет гарантом наших
границ. Наши дружественные отношения к Германии остаются такими же, какими были
до сих пор. Таково мое твердое убеждение.

Таким образом, опасения, о которых Вы говорите, совершенно необоснованны.
Опасения эти возникли на основании слухов, которые распространялись некоторыми
поляками и французами. Эти опасения исчезнут, когда мы опубликуем пакт, если он
будет подписан Польшей. Все увидят, что он не содержит ничего против Германии.

Людвиг. Я Вам очень благодарен за это заявление. Разрешите задать Вам следующий
вопрос: Вы говорите об “уравниловке”, причем это слово имеет определенный
иронический оттенок по отношению ко всеобщему уравнению. Но ведь всеобщее
уравнение является социалистическим идеалом.

Сталин. Такого социализма, при котором все люди получали бы одну и ту же плату,
одинаковое количество мяса, одинаковое количество хлеба, носили бы одни и те же
костюмы, получали бы одни и те же продукты в одном и том же количестве, – такого
социализма марксизм не знает.

Марксизм говорит лишь одно: пока окончательно не уничтожены классы, и пока труд
не стал из средства для существования первой потребностью людей, добровольным
трудом на общество, люди будут оплачиваться за свою работу по труду. “От каждого
по его способностям, каждому по его труду”, – такова марксистская формула
социализма, т.е. формула первой стадии коммунизма, первой стадии
коммунистического общества.

Только на высшей стадии коммунизма, только при высшей фазе коммунизма каждый,
трудясь в соответствии со своими способностями, будет получать за свой труд в
соответствии со своими потребностями. “От каждого по способностям, каждому по
потребностям”.

Совершенно ясно, что разные люди имеют и будут иметь при социализме разные
потребности. Социализм никогда не отрицал разницу во вкусах, в количестве и
качестве потребностей. Прочтите, как Маркс критиковал Штирнера[28] за его
тенденции к уравниловке, прочтите марксову критику Готской программы 1875
г.[29], прочтите последующие труды Маркса, Энгельса, Ленина, и Вы увидите, с
какой резкостью они нападают на уравниловку. Уравниловка имеет своим источником
индивидуально-крестьянский образ мышления, психологию дележки всех благ поровну,
психологию примитивного крестьянского “коммунизма”. Уравниловка не имеет ничего
общего с марксистским социализмом. Только люди, не знакомые с марксизмом, могут
представлять себе дело так примитивно, будто русские большевики хотят собрать
воедино все блага и затем разделить их поровну. Так представляют себе дело люди,
не имеющие ничего общего с марксизмом. Так представляли себе коммунизм люди
вроде примитивных “коммунистов” времен Кромвеля и французской революции. Но
марксизм и русские большевики не имеют ничего общего с подобными уравниловскими
“коммунистами”.

Людвиг. Вы курите папиросу. Где Ваша легендарная трубка, г-н Сталин? Вы сказали
когда-то, что слова и легенды проходят, дела остаются. Но поверьте, что миллионы
за границей, не знающие о некоторых Ваших словах и делах, знают о Вашей
легендарной трубке.

Сталин. Я забыл трубку дома.

Людвиг. Я задам Вам один вопрос, который Вас может сильно поразить.

Сталин. Мы, русские большевики, давно разучились поражаться.

Людвиг. Да и мы в Германии тоже.

Сталин. Да, Вы скоро перестанете поражаться в Германии.

Людвиг. Мой вопрос следующий: Вы неоднократно подвергались риску и опасности,
Вас преследовали. Вы участвовали в боях. Ряд Ваших близких друзей погиб. Вы
остались в живых. Чем Вы это объясняете? И верите ли Вы в судьбу?

Сталин. Нет, не верю. Большевики, марксисты в “судьбу” не верят. Само понятие
судьбы, понятие “шикзаля” – предрассудок, ерунда, пережиток мифологии, вроде
мифологии древних греков, у которых богиня судьбы направляла судьбы людей.

Людвиг. Значит тот факт, что Вы не погибли, является случайностью?

Сталин. Имеются и внутренние и внешние причины, совокупность которых привела к
тому, что я не погиб. Но совершенно независимо от этого на моем месте мог быть
другой, ибо кто-то должен был здесь сидеть. “Судьба” это нечто незакономерное,
нечто мистическое. В мистику я не верю. Конечно, были причины того, что
опасности прошли мимо меня. Но мог иметь место ряд других случайностей, ряд
других причин, которые могли привести к прямо противоположному результату. Так
называемая судьба тут не при чем.

Людвиг. Ленин провел долгие годы за границей, в эмиграции. Вам пришлось быть за
границей очень недолго. Считаете ли Вы это Вашим недостатком, считаете ли Вы,
что больше пользы для революции приносили те, которые, находясь в заграничной
эмиграции, имели возможность вплотную изучать Европу, но зато отрывались от
непосредственного контакта с народом, или те из революционеров, которые работали
здесь, впали настроение народа, но зато мало знали Европу?

Сталин. Ленина из этого сравнения надо исключить. Очень немногие из тех, которые
оставались в России, были так тесно связаны с русской действительностью, с
рабочим движением внутри страны, как Ленин, хотя он и находился долго за
границей. Всегда, когда я к нему приезжал за границу – в 1906, 1907, 1912, 1913
годах[30], я видел у него груды писем от практиков из России, и всегда Ленин
знал больше, чем те, которые оставались в России. Он всегда считал свое
пребывание за границей бременем для себя.

Тех товарищей, которые оставались в России, которые не уезжали за границу,
конечно, гораздо больше в нашей партии и ее руководстве, чем бывших эмигрантов,
и они, конечно, имели возможность принести больше пользы для революции, чем
находившиеся за границей эмигранты. Ведь у нас в партии осталось мало
эмигрантов. На 2 миллиона членов партии их наберется 100–200. Из числа 70 членов
ЦК едва ли больше 3–4 жили в эмиграции.

Что касается знакомства с Европой, изучения Европы, то, конечно, те, которые
хотели изучать Европу, имели больше возможностей сделать это, находясь в Европе.
И в этом смысле те из нас, которые не жили долго за границей, кое-что потеряли.
Но пребывание за границей вовсе не имеет решающего значения для изучения
европейской экономики, техники, кадров рабочего движения, литературы всякого
рода, беллетристической или научной. При прочих равных условиях, конечно, легче
изучить Европу, побывав там. Но тот минус, который получается у людей, не живших
в Европе, не имеет большого значения. Наоборот, я знаю многих товарищей, которые
прожили по 20 лет за границей, жили где-нибудь в Шарлоттенбурге или в Латинском
квартале, сидели в кафе годами, пили пиво и все же не сумели изучить Европу и не
поняли ее.

Людвиг. Не считаете ли Вы, что у немцев как нации любовь к порядку развита
больше, чем любовь к свободе?

Сталин. Когда-то в Германии действительно очень уважали законы. В 1907 году,
когда мне пришлось прожить в Берлине 2–3 месяца, мы, русские большевики, нередко
смеялись над некоторыми немецкими друзьями по поводу этого уважения к законам.
Ходил, например, анекдот о том, что когда берлинский социал-демократический
форштанд назначил на определенный день и час какую-то манифестацию, на которую
должны были прибыть члены организации со всех пригородов, то группа в 200
человек из одного пригорода, хотя и прибыла своевременно в назначенный час в
город, но на демонстрацию не попала, так как в течение двух часов стояла на
перроне вокзала и не решалась его покинуть: отсутствовал контролер, отбирающий
билеты при выходе, и некому было сдать билеты. Рассказывали шутя, что
понадобился русский товарищ, который указал немцам простой выход из положения:
выйти с перрона, не сдав билетов…

Но разве теперь в Германии есть что-нибудь похожее? Разве теперь в Германии
уважают законы? Разве те самые национал-социалисты, которые, казалось бы, должны
больше всех стоять на страже буржуазной законности, не ломают эти законы, не
разрушают рабочие клубы и не убивают безнаказанно рабочих?

Я уже не говорю о рабочих, которые, как мне кажется, давно уже потеряли уважение
к буржуазной законности.

Да, немцы значительно изменились за последнее время.

Людвиг. При каких условиях возможно окончательное и полное объединение рабочего
класса под руководством одной партии? Почему, как говорят коммунисты, подобное
объединение рабочего класса возможно только после пролетарской революции?

Сталин. Подобное объединение рабочего класса вокруг коммунистической партии
легче всего может быть осуществлено в результате победоносной пролетарской
революции. Но оно несомненно будет осуществлено в основном еще до революции.

Людвиг. Является ли честолюбие стимулом или помехой для деятельности крупной исторической личности?

Сталин. При различных условиях роль честолюбия различна. В зависимости от
условий честолюбие может быть стимулом или помехой для деятельности крупной
исторической личности. Чаще всего оно бывает помехой.

Людвиг. Является ли Октябрьская революция в каком-либо смысле продолжением и
завершением великой французской революции?

Сталин. Октябрьская революция не является ни продолжением, ни завершением
великой французской революции. Целью французской революции была ликвидация
феодализма для утверждения капитализма. Целью же Октябрьской революции является
ликвидация капитализма для утверждения социализма.

“Большевик” № 8,

30 апреля 1932 г.