I. Внешняя и внутренняя обстановка Октябрьской революции

Три обстоятельства внешнего порядка определили ту сравнительную легкость, с
какой удалось пролетарской революции в России разбить цепи империализма и
свергнуть, таким образом, власть буржуазии.

Во-первых, то обстоятельство, что Октябрьская революция началась в период
отчаянной борьбы двух основных империалистических групп, англо-французской и
австро-германской, когда эти группы, будучи заняты смертельной борьбой между
собой, не имели ни времени, ни средств уделить серьезное внимание борьбе с
Октябрьской революцией. Это обстоятельство имело громадное значение для
Октябрьской революции, ибо оно дало ей возможность использовать жестокие
столкновения внутри империализма для укрепления и организации своих сил.

Во-вторых, то обстоятельство, что Октябрьская революция началась в ходе
империалистической войны, когда измученные войной и жаждавшие мира трудящиеся
массы самой логикой вещей были подведены к пролетарской революции, как
единственному выходу из войны. Это обстоятельство имело серьезнейшее значение
для Октябрьской революции, ибо оно дало ей в руки мощное орудие мира, облегчило
ей возможность соединения советского переворота с окончанием ненавистной войны и
создало ей, ввиду этого, массовое сочувствие как на Западе, среди рабочих, так и
на Востоке, среди угнетенных народов.

В-третьих, наличие мощного рабочего движения в Европе и факт назревания
революционного кризиса на Западе и Востоке, созданного продолжительной
империалистической войной. Это обстоятельство имело для революции в России
неоценимое значение, ибо оно обеспечило ей верных союзников вне России в ее
борьбе с мировым империализмом.

Но кроме обстоятельств внешнего порядка, Октябрьская революция имела еще целый
ряд внутренних благоприятных условий, облегчивших ей победу.

Главным из этих условий нужно считать следующие.

Во-первых, Октябрьская революция имела за собой активнейшую поддержку громадного
большинства рабочего класса России.

Во-вторых, она имела несомненную поддержку крестьянской бедноты и большинства
солдат, жаждавших мира и земли.

В-третьих, она имела во главе, в качестве руководящей силы, такую испытанную
партию, как партия большевиков, сильную не только своим опытом и годами
выработанной дисциплиной, но и огромными связями с трудящимися массами.

В-четвертых. Октябрьская революция имела перед собой таких сравнительно легко
преодолимых врагов, как более или менее слабую русскую буржуазию, окончательно
деморализованный крестьянскими “бунтами” класс помещиков и совершенно
обанкротившиеся в ходе войны соглашательские партии (партии меньшевиков и
эсеров).

В-пятых, она имела в своем распоряжении огромные пространства молодого
государства, где могла свободно маневрировать, отступать, когда этого требовала
обстановка, передохнуть, собраться с силами и пр.

В-шестых, Октябрьская революция могла рассчитывать в своей борьбе с
контрреволюцией на наличие достаточного количества продовольственных, топливных
и сырьевых ресурсов внутри страны.

Сочетание этих внешних и внутренних обстоятельств создало ту своеобразную
обстановку, которая определила сравнительную легкость победы Октябрьской
революции.

Это не значит, конечно, что Октябрьская революция не имела своих минусов в
смысле внешней и внутренней обстановки. Чего стоит, например, такой минус, как
известная одинокость Октябрьской революции, отсутствие возле нее и по соседству
с ней советской страны, на которую она могла бы опереться? Несомненно, что
будущая революция, например, в Германии, оказалась бы в этом отношении в более
выгодном положении, ибо она имеет по соседству такую серьезную по своей силе
Советскую страну, как наш Советский Союз. Я уже не говорю о таком минусе
Октябрьской революции, как отсутствие пролетарского большинства в стране.

Но эти минусы лишь подчеркивают громадное значение того своеобразия внутренних и
внешних условий Октябрьской революции, о которых говорилось выше.

Об этом своеобразии нельзя забывать ни на одну минуту. О нем особенно следует
помнить при анализе германских событий осенью 1923 года. О нем прежде всей
должен помнить Троцкий, огульно проводящий аналогию между Октябрьской революцией
и революцией в Германии и безудержно бичующий германскую компартию за ее
действительные и мнимые ошибки.

“России, – говорит Ленин, – в конкретной, исторически чрезвычайно оригинальной
ситуации 1917 года было легко начать социалистическую революцию, тогда как
продолжать ее и довести ее до конца России будет труднее, чем европейским
странам. Мне еще в начале 1918 года пришлось указывать на это обстоятельство, и
двухлетний опыт после того вполне подтвердил правильность такого соображения.
Таких специфических условий, как 1) возможность соединить советский переворот с
окончанием, благодаря ему, империалистской войны невероятно измучившей рабочих и
крестьяне 2) возможность использовать на известное время смертельную борьбу двух
всемирно могущественных групп империалистских хищников, каковые группы не могли
соединиться против советского врага; 3) возможность выдержать сравнительно
долгую гражданскую войну, отчасти благодаря гигантским разменам страны и худым
средствам сообщения; 4) наличность такого глубокого буржуазно демократического
революционного движения в крестьянстве, что партия пролетариата взяла
революционные требования у партии крестьян (с.-р., партии, резко враждебной, в
большинстве своем, большевизму) и сразу осуществила их благодаря завоеванию
политической власти пролетариатом; – таких специфических условий в Западной
Европе теперь нет, и повторение таких или подобных условий не слишком легко. Вот
почему, между прочим, – помимо ряда других причин, – начать социалистическую
революцию Западной Европе труднее, чем нам” (см. т. XXV, стр. 205).

Этих слов Ленина забывать нельзя.

II. О двух особенностях Октябрьской революции, или Октябрь и теория
“перманентной” революции Троцкого

Существуют две особенности Октябрьской революции, уяснение которых необходимо
прежде всего для того, чтобы понять внутренний смысл и историческое значение
этой революции.

Что это за особенности?

Это, во-первых, тот факт, что диктатура пролетариата родилась у нас, как власть,
возникшая на основе союза пролетариата и трудящихся масс крестьянства, при
руководстве последними со стороны пролетариата. Это, во-вторых, тот факт, что
диктатура пролетариата утвердилась у нас, как результат победы социализма в
одной стране, капиталистически мало развитой, при сохранении капитализма в
других странах, капиталистически более развитых. Это не значит, конечно, что у
Октябрьской революции нет других особенностей. Но для нас важны теперь именно
эти две особенности не только потому, что они отчетливо выражают сущность
Октябрьской революции, но и потому, что они великолепно вскрывают
оппортунистическую природу теории “перманентной революции”.

Рассмотрим вкратце эти особенности.

Вопрос о трудящихся массах мелкой буржуазии, городской и сельской, вопрос о
завоевании этих масс на сторону пролетариата является важнейшим вопросом
пролетарской революции. Кого поддержит в борьбе за власть трудовой люд города и
деревни, буржуазию или пролетариат, чьим резервом станет он, резервом буржуазии
или резервом пролетариата, – от этого зависит судьба революции и прочность
диктатуры пролетариата. Революции 1848 г. и 1871 г. во Франции погибли, главным
образом, потому, что крестьянские резервы оказались на стороне буржуазии.
Октябрьская революция победила потому, что она сумела отобрать у буржуазии ее
крестьянские резервы, она сумела завоевать эти резервы на сторону пролетариата и
пролетариат оказался в этой революции единственной руководящей силой миллионных
масс трудового люда города и деревни.

Кто не понял этого, тот никогда не поймет ни характера Октябрьской революции, ни
природы диктатуры пролетариата, ни своеобразия внутренней политики нашей
пролетарской власти.

Диктатура пролетариата не есть простая правительственная верхушка, “умело”
“отобранная” заботливой рукой “опытного стратега” и “разумно опирающаяся” на те
или иные слои населения. Диктатура пролетариата есть классовый союз пролетариата
и трудящихся масс крестьянства для свержения капитала, для окончательной победы
социализма, при условии, что руководящей силой этого союза является пролетариат.

Речь идет здесь, таким образом, не о том, чтобы “немножечко” недооценить или
“немножечко” переоценить революционные возможности крестьянского движения, как
любят теперь выражаться некоторые дипломатические защитники “перманентной
революции”. Речь идет о природе нового пролетарского государства, возникшего в
результате Октябрьской революции. Речь идет о характере пролетарской власти, об
основах самой диктатуры пролетариата.

“Диктатура пролетариата, – говорит Ленин, – есть особая форма классового союза
между пролетариатом, авангардом трудящихся, и многочисленными непролетарскими
слоями трудящихся (мелкая буржуазия, мелкие хозяйчики, крестьянство,
интеллигенция и т.д.), или большинством их, союза против капитала, союза в целях
полного свержения капитала, полного подавления сопротивления буржуазии и попыток
реставрации с ее стороны, союза в целях окончательного создания и упрочения
социализма” (см. т. XXIV, стр. 311).

И далее:

“Диктатура пролетариата, если перевести это латинское, научное,
историко-философское выражение на более простой язык, означает вот что:
только определенный класс, именно городские и вообще фабрично-заводские,
промышленные рабочие, в состоянии руководить всей массой трудящихся и
эксплуатируемых в борьбе за свержение ига капитала, в ходе самого свержения, в
борьбе за удержание и укрепление победы, в деле созидания нового,
социалистического, общественного строя, во всей борьбе за полное уничтожение
классов” (см. т. XXIV, стр. 336).

Такова теория диктатуры пролетариата, данная Лениным.

Одна из особенностей Октябрьской революции состоит в том, что эта революция
является классическим проведением ленинской теории диктатуры пролетариата.

Некоторые товарищи полагают, что эта теория является чисто “русской” теорией,
имеющей отношение лишь к российской действительности. Это неверно. Это
совершенно неверно. Говоря о трудящихся массах непролетарских классов,
руководимых пролетариатом, Ленин имеет в виду не только русских крестьян, но и
трудящиеся элементы окраин Советского Союза, недавно еще представлявших колонии
России. Ленин неустанно твердил, что без союза с этими инонациональными массами
пролетариат России не сможет победить. В своих статьях по национальному вопросу
и в речах на конгрессах Коминтерна Ленин неоднократно говорил, что победа
мировой революции невозможна без революционного союза, без революционного блока
пролетариата передовых стран с угнетенными народами порабощенных колоний. Но что
такое колонии, как не те же угнетенные трудовые массы, и прежде всего трудовые
массы крестьянства? Кому не известно, что вопрос об освобождении колоний
является по сути дела вопросом об освобождении трудовых масс непролетарских
классов от гнета и эксплуатации финансового капитала?

Но из этого следует, что ленинская теория диктатуры пролетариата есть не чисто
“русская” теория, а теория, обязательная для всех стран, Большевизм не есть
только русское явление. “Большевизм”, – говорит Ленин, – есть “образец тактики
для всех” (см. т. XXIII, стр. 386).

Таковы характерные черты первой особенности Октябрьской революции.

Как обстоит дело с теорией “перманентной революции” Троцкого с точки зрения этой
особенности Октябрьской революции?

Не будем распространяться о позиции Троцкого в 1905 году, когда он “просто”
забыл о крестьянстве, как революционной силе, выдвигая лозунг “без царя, а
правительство рабочее”, т.е. лозунг о революции без крестьянства. Даже Радек,
этот дипломатический защитник “перманентной революции”, вынужден теперь
признать, что “перманентная революция” в 1905 году означала “прыжок в воздух” от
действительности. Теперь, видимо, все признают, что с этим “прыжком в воздух” не
стоит больше возиться.

Не будем также распространяться о позиции Троцкого в период войны, скажем, в
1915 году, когда он в своей статье “Борьба за власть”, исходя из того, что “мы
живем в эпоху империализма”, что империализм “противопоставляет не буржуазную
нацию старому режиму, а пролетариат – буржуазной нации”, пришел к выводу о том,
что революционная роль крестьянства должна убывать, что лозунг о конфискации
земли но имеет уже того значения, какое он имел раньше. Известно, что Ленин,
разбирая эту статью Троцкого, обвинял его тогда в “отрицании” “роли
крестьянства”, говоря, что “Троцкий на деле помогает либеральным рабочим
политикам России, которые под “отрицанием” роли крестьянства понимают нежелание
поднимать крестьян на революцию!”. (См. т. XVIII, стр. 318).

Перейдем лучше к более поздним трудам Троцкого по этому вопросу, к трудам того
периода, когда пролетарская диктатура успела уже утвердиться и когда Троцкий
имел возможность проверить свою теорию “перманентной революции” на деле и
исправить свои ошибки. Возьмем “Предисловие” Троцкого к книге “1905 год”,
написанное в 1922 году. Вот что говорит Троцкий в этом “Предисловии” о
“перманентной революции”:

“Именно в промежуток между 9 января и октябрьской стачкой 1905 года сложились у
автора те взгляды на характер революционного развития России, которые получили
название теории “перманентной революции”. Мудреное название это выражало ту
мысль, что русская революция, перед которой непосредственно стоят буржуазные
цели, не сможет, однако, на них остановиться. Революция не сможет разрешить свои
ближайшие буржуазные задачи иначе, как поставив у власти пролетариат. А этот
последний, взявши в руки власть, не сможет ограничить себя буржуазными рамками в
революции. Наоборот, именно для обеспечения своей победы пролетарскому авангарду
придется на первых же порах своего господства совершать глубочайшие вторжения не
только в феодальную, но и в буржуазную собственность. При этом он придет во
враждебные столкновения не только со всеми группировками буржуазии, которые
поддерживали его на первых порах его революционной борьбы, но и с широкими
массами крестьянства, при содействии которых он пришел! к власти. Противоречия в
положении рабочего правительства в отсталой стране, с подавляющим большинством
крестьянского населения, смогут найти свое разрешение только в международном
масштабе, на арене мировой революции пролетариата” (курсив мой. – И. Ст.).

Так говорит Троцкий о своей “перманентной революции”.

Стоит только сличить эту цитату с вышеприведенными цитатами из сочинений Ленина
о диктатуре пролетариата, чтобы понять всю пропасть, отделяющую ленинскую теорию
диктатуры пролетариата от теории Троцкого о “перманентной революции”.

Ленин говорит о союзе пролетариата и трудящихся слоев крестьянства, как основе
диктатуры пролетариата. У Троцкого же получаются “враждебные столкновения”
“пролетарского авангарда” с “широкими массами крестьянства”.

Ленин говорит о руководстве трудящимися и эксплуатируемыми массами со стороны
пролетариата. У Троцкого же получаются “противоречия в положении рабочего
правительства в отсталой стране, с подавляющим большинством крестьянского
населения”.

По Ленину революция черпает свои силы прежде всего среди рабочих и крестьян
самой России. У Троцкого же получается, что необходимые силы можно черпать лишь
“на арене мировой революции пролетариата”.

А как быть, если международной революции суждено придти с опозданием? Есть ли
какой-либо просвет для нашей революции? Троцкий не дает никакого просвета, ибо
“противоречия в положении рабочего правительства... смогут найти свое разрешение
только... на арене мировой революции пролетариата”. По этому плану для нашей
революции остается лишь одна перспектива: прозябать в своих собственных
противоречиях и гнить на корню в ожидании мировой революции.

Что такое диктатура пролетариата по Ленину?

Диктатура пролетариата есть власть, опирающаяся на союз пролетариата и
трудящихся масс крестьянства для “полного свержения капитала”, для
“окончательного создания и упрочения социализма.

Что такое диктатура пролетариата по Троцкому?

Диктатура пролетариата есть власть, вступающая “во враждебные столкновения” с
“широкими массами крестьянства” и ищущая разрешения “противоречий” лишь “на
арене мировой революции пролетариата.

Чем отличается эта “теория перманентной революции” от известной теории
меньшевизма об отрицании идеи диктатуры пролетариата?

По сути дела ничем.

Сомнения невозможны. “Перманентная революция” не есть простая недооценка
революционных возможностей крестьянского движения. “Перманентная революция” есть
такая недооценка крестьянского движения, которая ведет к отрицанию ленинской
теории диктатуры пролетариата.

“Перманентная революция” Троцкого есть разновидность меньшевизма.

Так обстоит дело с первой особенностью Октябрьской революции.

Каковы характерные черты второй особенности Октябрьской революции?

Изучая империализм, особенно в период войны, Ленин пришел к закону о
неравномерности скачкообразности экономического и политического развития
капиталистически стран. По смыслу этого закона, развитие предприятий, трестов,
отраслей промышленности и отдельных стран происходит неравномерно, не в порядке
установившейся очереди, не так, чтобы один трест, одна отрасль промышленности
или одна страна шли все время впереди, а другие тресты или страны отставали
последовательно одна за другой, – а скачкообразно, с перерывами в развитии одних
стран и со скачками вперед в развитии других стран. При этом “вполне законное”
стремление отстающих стран сохранить старые позиции и столь же “законное”
стремление заскочивших вперед стран захватить новые позиции ведут к тому, что
военные столкновения империалистических стран являются неминуемой
необходимостью. Так было, например, с Германией, которая полвека назад
представляла, в сравнении с Францией и Англией, отсталую страну. То же самое
нужно сказать о Японии по сравнению с Россией. Известно, однако, что уже в
начале XX столетия Германия и Япония скакнули так далеко, что первая успела
обогнать Францию и стала теснить Англию на мировом рынке, а вторая – Россию. Из
этих противоречий и возникла, как известно, недавняя империалистическая война.

Закон этот исходит из того, что:

1) “Капитализм перерос во всемирную систему колониального угнетения и
финансового удушения горстью “передовых” стран гигантского большинства населения
земли” (см. предисловие к французскому изданию “Империализма” Ленина, т. XIX,
стр. 74).

2) “Дележ этой “добычи” происходит между 2–3 всемирно могущественными,
вооруженными с ног до головы хищниками (Америка, Англия, Япония), которые
втягивают в свою войну из-за дележа своей добычи всю землю” (см. там же).

З) Рост противоречий внутри мировой системы финансового угнетения и неизбежность
военных столкновений ведут к тому, что мировой фронт империализма становится
легко уязвимым со стороны революции, а прорыв этого фронта со стороны отдельных
стран – вероятным.

4) Этот прорыв вероятнее всего может произойти в тех пунктах и в тех странах,
где цепь империалистического фронта слабее, т.е. где империализм менее всего
подкован, а революции легче всего развернуться.

5) Ввиду этого победа социализма в одной стране, если даже эта страна является
менее развитой капиталистически, при сохранении капитализма в других странах,
если даже эти страны являются более развитыми капиталистически, – вполне
возможна и вероятна.

Таковы в двух словах основы ленинской теории пролетарской революции.

В чем состоит вторая особенность Октябрьской революции?

Вторая особенность Октябрьской революции состоит в том, что эта революция
является образцом применения на практике ленинской теории пролетарской
революции.

Кто не понял этой особенности Октябрьской революции, тот никогда не поймет ни
интернациональной природы этой революции, ни ее колоссальной международной мощи,
ни ее своеобразной внешней политики.

“Неравномерность экономического и политического развития, – говорит Ленин, –
есть безусловный закон капитализма. Отсюда следует, что возможна победа
социализма первоначально в немногих или даже в одной, отдельно взятой,
капиталистической стране. Победивший пролетариат этой страны, экспроприировав
капиталистов и организовав у себя социалистическое производство, встал бы против
остального, капиталистического мира, привлекая к себе угнетенные классы других
стран, поднимая в них восстание против капиталистов, выступая в случае
необходимости даже с военной силой против эксплуататорских классов и их
государств”. Ибо “невозможно свободное объединение наций в социализме без более
или менее долгой, упорной борьбы социалистических республик с отсталыми
государствами” (см. т. XVIII, стр. 232–233).

Оппортунисты всех стран утверждают, что пролетарская революция может начаться –
если вообще она должна где-либо начаться по их теории – лишь в промышленно
развитых странах, что чем развитее в промышленном отношении эти страны, тем
больше шансов на победу социализма, причем возможность победы социализма в одной
стране, да еще капиталистически мало развитой, исключается у них, как нечто
совершенно невероятное. Ленин еще во время войны, опираясь на закон
неравномерного развития империалистических государств противопоставляет
оппортунистам свою теорию пролетарской революции о победе социализма в одной
стране, если даже эта страна является капиталистически менее развитой.

Известно, что Октябрьская революция целиком подтвердила правильность ленинской
теории пролетарской революции.

Как обстоит дело с “перманентной революцией” Троцкого с точки зрения ленинской
теории победы пролетарской революции в одной стране?

Возьмем брошюру Троцкого “Наша революция” (1906 г.).

Троцкий пишет:

“Без прямой государственной поддержки европейского пролетариата рабочий класс
России не сможет удержаться у власти и превратить свое временное господство в
длительную социалистическую диктатуру. В этом нельзя сомневаться ни минуты”.

О чем говорит эта цитата? Да о том, что победа социализма в одной стране, в
данном случае в России, невозможна без прямой государственной поддержки
европейского пролетариата”, т.е. до завоевания власти европейским пролетариатом.

Что общего между этой “теорией” и положением Ленина о возможности победы
социализма “в одной, отдельно взятой, капиталистической стране”?

Ясно, что тут нет ничего общего.

Но допустим, что эта брошюра Троцкого, изданная в 1906 году, когда трудно было
определить характер нашей революции, содержит невольные ошибки и не вполне
соответствует взглядам Троцкого в более поздний период. Рассмотрим другую
брошюру Троцкого, его “Программу мира”, появившуюся в свет перед Октябрьской
революцией 1917 года и переизданную теперь (в 1924 г.) в книге “1917”. В этой
брошюре Троцкий критикует ленинскую теорию пролетарской революции о победе
социализма в одной стране и противопоставляет ей лозунг Соединенных Штатов
Европы. Он утверждает, что победа социализма в одной стране невозможна, что
победа социализма возможна лишь как победа нескольких основных стран Европы
(Англии, России, Германии), объединяющихся в Соединенные Штаты Европы, либо она
вовсе невозможна. Он прямо говорит, что “победоносная революция в России или
Англии немыслима без революции в Германии, и наоборот”.

“Единственное сколько-нибудь конкретное историческое соображение, – говорит
Троцкий, – против лозунга Соединенных Штатов было формулировано в швейцарском
“Социал-Демократе” (тогдашний центральный орган большевиков. И.Ст.) в следующей
фразе: “Неравномерность экономического и политического развития есть безусловный
закон капитализма”. Отсюда “Социал-Демократ” делал тот вывод, что возможна
победа социализма в одной стране и что незачем поэтому диктатуру пролетариата в
каждом отдельном государстве обусловливать созданием Соединенных Штатов Европы.
Что капиталистическое развитие разных стран неравномерно, это совершенно
бесспорное соображение. Но самая эта неравномерность весьма неравномерна.
Капиталистический уровень Англии, Австрии, Германии или Франции не одинаков. Но
по сравнению с Африкой и Азией все эти страны представляют собой
капиталистическую “Европу”, созревшую для социальной революции. Что ни одна
страна не должна “дожидаться” других в своей борьбе – это элементарная мысль,
которую полезно и необходимо повторять, дабы идея параллельного
интернационального действия не подменялась идеей выжидательного
интернационального бездействия. Не дожидаясь других, мы начинаем и продолжаем
борьбу на национальной почве в полной уверенности, что наша инициатива даст
толчок борьбе в других странах; а если бы этого не произошло, то безнадежно
думать – так свидетельствуют и опыт истории и теоретические соображения, – что,
например, революционная Россия могла бы устоять перед лицом консервативной
Европы, или социалистическая Германия могла бы остаться изолированной в
капиталистическом мире”.

Как видите, перед нами та же теория одновременной победы социализма в основных
странах Европы, как правило, исключающая ленинскую теорию революции о победе
социализма в одной стране.

Слов нет, что для полной победы социализма, для полной гарантии от
восстановления старых порядков необходимы совместные усилия пролетариев
нескольких стран. Слов нет, что без поддержки нашей революции со стороны
пролетариата Европы пролетариат России не мог бы устоять против общего напора,
точно так же, как без поддержки революционного движения на Западе со стороны
революции в России не могло бы это движение развиваться тем темпом, каким оно
стало развиваться после пролетарской диктатуры в России. Слов нет, что нам нужна
поддержка. Но что такое поддержка нашей революции со стороны западноевропейского
пролетариата? Сочувствие европейских рабочих к нашей революции, их готовность
расстроить планы империалистов насчет интервенции, – есть ли все это поддержка
серьезная помощь? Безусловно, да. Без такой поддержки, без такой помощи не
только со стороны европейских рабочих, но и со стороны колониальных и зависимых
стран, пролетарской диктатуре в России пришлось бы туго. Хватало ли до сих пор
этого сочувствия и этой помощи, соединенной с мощью нашей Красной Армии и с
готовностью рабочих и крестьян России грудью отстоять социалистическое
отечество, – хватало ли всего этого для того, чтобы отбить атаки империалистов и
завоевать себе необходимую обстановку для серьезной строительной работы? Да,
хватало. Растет ли это сочувствие или убывает? Безусловно, растет. Есть ли у
нас, таким образом, благоприятные условия не только для того, чтобы двинуть
вперед дело организации социалистического хозяйства, но и для того, чтобы, в
свою очередь, оказать поддержку как западноевропейским рабочим, так и угнетенным
народам Востока? Да, есть. Об этом красноречиво говорит семилетняя история
пролетарской диктатуры в России. Можно ли отрицать, что могучий трудовой подъем
уже начался у нас? Нет, нельзя отрицать.

Какое значение может иметь после всего этого заявление Троцкого о том, что
революционная Россия не могла бы устоять перед лицом консервативной Европы?

Оно может иметь лишь одно значение: во-первых, Троцкий не чувствует внутренней
мощи нашей революции; во-вторых, Троцкий не понимает неоценимого значения той
моральной поддержки, которую оказывают нашей революции рабочие Запада и
крестьяне Востока; в-третьих, Троцкий не улавливает той внутренней немощи,
которая разъедает ныне империализм.

Увлекшись критикой ленинской теории пролетарской революции, Троцкий нечаянно
разбил себя наголову в своей брошюре “Программа мира”, вышедшей в 1917 году и
переизданной в 1924 году.

Но, может быть, устарела и эта брошюра Троцкого, перестав почему-либо
соответствовать нынешним его взглядам? Возьмем позднейшие труды Троцкого,
написанные после победы пролетарской революции в одной стране, в России.
Возьмем, например, “Послесловие” Троцкого к новому изданию брошюры “Программа
мира”, написанное в 1922 году. Вот что он пишет в этом “Послесловии”:

“Несколько раз повторяющееся в “Программе мира” утверждение, что пролетарская
революция не может победоносно завершиться в национальных рамках, покажется,
пожалуй, некоторым читателям опровергнутым почти пятилетним опытом нашей
Советской Республики. Но такое заключение было бы неосновательно. Тот факт, что
рабочее государство удержалось против всего мира в одной стране, и притом
отсталой, свидетельствует о колоссальной мощи пролетариата, которая в других,
более передовых, более цивилизованных странах способна будет совершать поистине
чудеса. Но, отстояв себя в политическом и военном смысле, как государство, мы к
созданию социалистического общества не пришли и даже не подошли... До тех пор,
пока в остальных европейских государствах у власти стоит буржуазия, мы
вынуждены, в борьбе с экономической изолированностью, искать соглашения с
капиталистическим миром; в то же время можно с уверенностью сказать, что эти
соглашения, в лучшем случае, могут помочь нам залечить те или другие
экономические раны, сделать тот или иной шаг вперед, по что подлинный подъем
социалистического хозяйства в России станет возможным только после победы
(курсив мой. – И. Ст.) пролетариата в важнейших странах Европы”.

Так говорит Троцкий, явно греша против действительности и упорно стараясь спасти
“перманентную революцию” от окончательного крушения.

Выходит, что, как ни вертись, а к созданию социалистического общества не только
“не пришли”, но даже “не подошли”. Была, оказывается, кое у кого надежда на
“соглашения с капиталистическим миром”, но из этих соглашений тоже, оказывается,
ничего не выходит, ибо, как ни вертись, а “подлинного подъема социалистического
хозяйства” не получишь, пока не победит пролетариат “в важнейших странах
Европы”.

Ну, а так как победы нет еще на Западе, то остается для революции в России
“выбор”: либо сгнить на корню, либо переродиться в буржуазное государство.

Недаром Троцкий говорит вот уже два года о “перерождении” нашей партии.

Недаром Троцкий пророчил в прошлом году “гибель” нашей страны.

Как согласовать эту странную “теорию” с теорией Ленина о “победе социализма в одной стране”?

Как согласовать эту странную “перспективу” с перспективой Ленина о том, что
новая экономическая политика даст нам возможность “построить фундамент
социалистической экономики”?

Как согласовать эту “перманентную” безнадежность, например, со следующими словами Ленина:

“Социализм уже теперь не есть вопрос отдаленного будущего, или какой-либо
отвлеченной картины, или какой-либо иконы. Насчет икон мы остались мнения
старого, весьма плохого. Мы социализм протащили в повседневную жизнь и тут
должны разобраться. Вот что составляет задачу нашего дня, вот что составляет
задачу нашей эпохи. Позвольте мне закончить выражением уверенности, что, как эта
задача ни трудна, как она ни нова по сравнению с прежней нашей задачей, и как
много трудностей она нам ни причиняет, – все мы вместе, не завтра, а в несколько
лет, все мы вместе решим эту задачу во что бы то ни стало, так что из России
нэповской будет Россия социалистическая” (см. т. XXVII, стр. 366).

Как согласовать эту “перманентную” беспросветность Троцкого, например, со следующими словами Ленина:

“В самом деле, власть государства на все крупные средства производства, власть
государства в руках пролетариата, союз этого пролетариата со многими миллионами
мелких и мельчайших крестьян, обеспечение руководства за этим пролетариатом по
отношению к крестьянству и т.д., – разве это не все, что нужно для того, чтобы
из кооперации, из одной только кооперации, которую мы прежде третировали, как
торгашескую, и которую с известной стороны имеем право третировать теперь при
нэпе так же, разве это не все необходимое для построения полного
социалистического общества? Это еще не построение социалистического общества, но
это все необходимое и достаточное для этого построения” (см. т. XXVII, стр.
392).

Ясно, что тут нет, да и не может быть никакого согласования. “Перманентная
революция” Троцкого есть отрицание ленинской теории пролетарской революции, и
наоборот – ленинская теория пролетарской революции есть отрицание теории
“перманентной революции”.

Неверие в силы и способности нашей революции, неверие в силы и способности
российского пролетариата – такова подпочва теории “перманентной революции”.

До сего времени отмечали обычно одну сторону теории “перманентной революции” –
неверие в революционные возможности крестьянского движения. Теперь, для
справедливости, эту сторону необходимо дополнить другой стороной – неверием в
силы и способности пролетариата России.

Чем отличается теория Троцкого от обычной теории меньшевизма о том, что победа
социализма в одной стране, да еще в отсталой, невозможна без предварительной
победы пролетарской революции “в основных странах Западной Европы”?

По сути дела – ничем.

Сомнения невозможны. Теория “перманентной революции” Троцкого есть разновидность меньшевизма.

В последнее время в нашей печати развелись гнилые дипломаты, старающиеся
протащить теорию “перманентной революции”, как нечто совместимое с ленинизмом.
Конечно, говорят они, эта теория оказалась непригодной в 1905 году. Но ошибка
Троцкого состоит в том, что он забежал тогда вперед, попытавшись применить к
обстановке 1905 года то, чего нельзя было тогда применить. Но впоследствии,
говорят они, например в октябре 1917 года, когда революция успела назреть
полностью, теория Троцкого оказалась-де вполне на месте. Нетрудно догадаться,
что самым главным из этих дипломатов является Радек. Не угодно ли послушать:

“Война вырыла пропасть между крестьянством, стремящимся к завоеванию земли и к
миру, и мелкобуржуазными партиями; война отдала крестьянство под руководство
рабочего класса и его авангарда – партии большевиков. Стала возможна не
диктатура рабочего класса и крестьянства, а диктатура рабочего класса,
опирающегося на крестьянство. То, что Роза Люксембург и Троцкий в 1905 г.
выдвигали против Ленина (т.е. “перманентную революцию”. И.Ст.), оказалось на
деле вторым этапом исторического развития”.

Тут что ни слово, то передержка.

Неверно, что во время войны “стала возможна не диктатура рабочего класса и
крестьянства, а диктатура рабочего класса, опирающегося на крестьянство”. На
самом деле февральская революция 1917 года была осуществлением диктатуры
пролетариата и крестьянства в своеобразном переплете с диктатурой буржуазии.

Неверно, что теорию “перманентной революции”, о которой Радек стыдливо
умалчивает, выдвинули в 1905 году Роза Люксембург и Троцкий. На самом деле
теория эта была выдвинута Парвусом и Троцким. Теперь, спустя десять месяцев,
Радек поправляется, считая нужным ругнуть Парвуса за “перманентную революцию”.
Но справедливость требует от Радека, чтобы был обруган и компаньон Парвуса –
Троцкий.

Неверно, что “перманентная революция”, отброшенная революцией 1905 года,
оказалась правильной на “втором этапе исторического развития”, т.е. во время
Октябрьской революции. Весь ход Октябрьской революции, все ее развитие показали
и доказали полную несостоятельность теории “перманентной революции”, полную ее
несовместимость с основами ленинизма.

Сладенькими речами да гнилой дипломатией не прикрыть зияющей пропасти, лежащей
между теорией “перманентной революции” и ленинизмом.

III. О некоторых особенностях тактики большевиков в период подготовки Октября

Для того чтобы понять тактику большевиков в период подготовки Октября,
необходимо уяснить себе, по крайней мере, некоторые особо важные особенности
этой тактики. Это тем более необходимо, что в многочисленных брошюрах о тактике
большевиков нередко обходятся именно эти особенности.

Что это за особенности?

Первая особенность. Послушав Троцкого, можно подумать, что в истории подготовки
Октября существуют всего два периода, период разведки и период восстания, а что
сверх того, то от лукавого. Что такое апрельская манифестация 1917 года?
“Апрельская манифестация, взявшая “левей”, чем полагалось, была разведывательной
вылазкой для проверки настроения масс и взаимоотношения между ними и советским
большинством”. А что такое июльская демонстрация 1917 года? По мнению Троцкого,
“по существу дело и на этот раз свелось к новой более широкой разведке на новом
более высоком этапе движения”. Нечего и говорить, что июньская демонстрация 1917
года, устроенная по требованию нашей партии, тем более должна быть названа, по
представлению Троцкого, “разведкой”.

Выходит, таким образом, что у большевиков уже в марте 1917 года имелась готовая
политическая армия из рабочих и крестьян, и если они не пускали ее в ход для
восстания ни в апреле, ни в июне, ни в июле, а занимались лишь “разведкой”, то
это потому, и только потому, что “данные разведки” не давали тогда благоприятных
“показаний”.

Нечего и говорить, что это упрощенное представление о политической тактике нашей
партии является не чем иным, как смешением обычной военной тактики с
революционной тактикой большевиков.

На самом деле все эти демонстрации являлись, прежде всего, результатом
стихийного напора масс, результатом рвущегося на улицу возмущения масс против
войны.

На самом деле роль партии состояла тут в оформлении и руководстве стихийно
возникавшими выступлениями масс по линии революционных лозунгов большевиков.

На самом деле у большевиков не было, да и не могло быть в марте 1917 года
готовой политической армии. Большевики лишь создавали такую армию (и создали ее,
наконец, к октябрю 1917 года) в ходе борьбы и столкновений классов с апреля по
октябрь 1917 года, создавали ее и через апрельскую манифестацию, и через
июньскую и июльскую демонстрации, и через выборы в районные и общегородские
думы, и через борьбу с корниловщиной, и через завоевание Советов. Политическая
армия не то, что армия военная. Если военное командование приступает к войне,
имея в руках уже готовую армию, то партии приходится создавать свою армию в ходе
самой борьбы, в ходе столкновений классов, по мере того, как сами массы
убеждаются на собственном опыте в правильности лозунгов партии, в правильности
ее политики.

Конечно, каждая такая демонстрация давала вместе с тем известное освещение
скрытых от глаз соотношений сил, известную разведку, но разведка являлась здесь
не мотивом демонстрации, а ее естественным результатом.

Анализируя события перед восстанием в октябре и сравнивая их с событиями апреля
– июля, Ленин говорит:

“Дело стоит именно не так, как перед 20–21 апреля, 9 июня, 3 июля, ибо тогда
было стихийное возбуждение, которое мы, как партия, или не улавливали (20
апреля), или сдерживали и оформливали в мирную демонстрацию (9 июня и 3 июля).
Ибо мы хорошо знали тогда, что Советы еще не наши, что крестьяне еще верят пути
либердановско-черновскому, а не пути большевистскому (восстанию), что,
следовательно, за нами большинства народа быть не может, что, следовательно,
восстание преждевременно” (см. т. XXI, стр. 345).

Ясно, что на одной лишь “разведке” далеко не уедешь.

Дело, очевидно, не в “разведке”, а в том, что:

1) партия за весь период подготовки Октября неуклонно опиралась в своей борьбе
на стихийный подъем массового революционного движения;

2) опираясь на стихийный подъем, она сохраняла за собой безраздельное руководство движением;

3) такое руководство движением облегчало ей дело формирования массовой
политической армии для Октябрьского восстания;

4) такая политика не могла не привести к тому, что вся подготовка Октября прошла
под руководством одной партии, партии большевиков;

5) такая подготовка Октября, в свою очередь, привела к тому, что в результате
Октябрьского восстания власть оказалась в руках одной партии, партии
большевиков.

Итак, безраздельное руководство одной партии, партии коммунистов, как основной
момент подготовки Октября, – такова характерная черта Октябрьской революции,
такова первая особенность тактики большевиков в период подготовки Октября.

Едва ли нужно доказывать, что без этой особенности тактики большевиков победа
диктатуры пролетариата в обстановке империализма была бы невозможна.

Этим выгодно отличается Октябрьская революция от революции 1871 года во Франции,
где руководство революцией делили между собой две партии, из коих ни одна не
может быть названа коммунистической партией.

Вторая особенность. Подготовка Октября проходила, таким образом, под
руководством одной партии, партии большевиков. Но как велось партией это
руководство, по какой линии оно проходило? Руководство это проходило по линии
изоляции соглашательских партий, как наиболее опасных группировок в период
развязки революции, по линии изоляции эсеров и меньшевиков.

В чем состоит основное стратегическое правило ленинизма?

Оно состоит в признании того, что:

1) наиболее опасной социальной опорой врагов революции в период приближающейся
революционной развязки являются соглашательские партии;

2) свергнуть врага (царизм или буржуазию) невозможно без изоляции этих партий;

3) главные стрелы в период подготовки революции должны быть, ввиду этого,
направлены на изоляцию этих партий, на отрыв от них широких масс трудящихся.

В период борьбы с царизмом, в период подготовки буржуазно-демократической
революции (1905–1916) наиболее опасной социальной опорой царизма являлась
либерально-монархическая партия, партия кадетов. Почему? Потому, что она была
партией соглашательской, партией соглашения между царизмом и большинством
народа, т.е. крестьянством в целом. Естественно, что партия направляла тогда
главные удары против кадетов, ибо, не изолировав кадетов, нельзя было
рассчитывать на разрыв крестьянства с царизмом, не обеспечив же этого разрыва, –
нельзя было рассчитывать на победу революции. Многие не понимали тогда этой
особенности большевистской стратегии и обвиняли большевиков в излишнем
“кадетоедстве”, утверждая, что борьба с кадетами “заслоняет” у большевиков
борьбу с главным врагом – с царизмом. Но обвинения эти, будучи лишены почвы,
изобличали прямое непонимание большевистской стратегии, требующей изоляции
соглашательской партии для того, чтобы облегчить, приблизить победу над главным
врагом.

Едва ли нужно доказывать, что без такой стратегии гегемония пролетариата в
буржуазно-демократической революции была бы невозможна.

В период подготовки Октября центр тяжести борющихся сил переместился на новую
плоскость. Не стало царя. Партия кадетов из силы соглашательской превратилась в
силу правящую, в господствующую силу империализма. Борьба шла уже не между
царизмом и народом, а между буржуазией и пролетариатом. В этот период наиболее
опасной социальной опорой империализма являлись мелкобуржуазные демократические
партии, партии эсеров и меньшевиков. Почему? Потому, что эти партии были тогда
партиями соглашательскими, партиями соглашения между империализмом и трудящимися
массами. Естественно, что главные удары большевиков направлялись тогда против
этих партий, ибо без изоляции этих партий нельзя было рассчитывать на разрыв
трудящихся масс с империализмом, без обеспечения же этого разрыва нельзя было
рассчитывать на победу советской революции. Многие не понимали тогда этой
особенности большевистской тактики, обвиняя большевиков в “излишней ненависти” к
эсерам и меньшевикам и в “забвении” ими главной цели. Но весь период подготовки
Октября красноречиво говорит о том, что только такой тактикой могли обеспечить
большевики победу Октябрьской революции.

Характерной чертой этого периода является дальнейшее революционизирование
трудящихся масс крестьянства, их разочарование в эсерах и меньшевиках, их отход
от этих партий, их поворот в сторону прямого сплочения вокруг пролетариата, как
единственной до конца революционной силы, способной привести страну к миру.
История этого периода есть история борьбы эсеров и меньшевиков, с одной стороны,
и большевиков, с другой стороны, за трудящиеся массы крестьянства, за овладение
этими массами. Судьбу этой борьбы решили коалиционный период, период керенщины,
отказ эсеров и меньшевиков от конфискации помещичьей земли, борьба эсеров и
меньшевиков за продолжение войны, июньское наступление на фронте, смертная казнь
для солдат, корниловское восстание. И решили они эту судьбу исключительно в
пользу большевистской стратегии. Ибо без изоляции эсеров и меньшевиков
невозможно было свергнуть правительство империалистов, без свержения же этого
правительства невозможно было вырваться из войны. Политика изоляции эсеров и
меньшевиков оказалась единственно правильной политикой.

Итак, изоляция партий меньшевиков и эсеров, как основная линия руководства делом
подготовки Октября, – такова вторая особенность тактики большевиков.

Едва ли нужно доказывать, что без этой особенности тактики большевиков союз
рабочего класса и трудящихся масс крестьянства повис бы в воздухе.

Характерно, что об этой особенности большевистской тактики Троцкий ничего, или
почти ничего, не говорит в своих “Уроках Октября”.

Третья особенность. Руководство партии делом подготовки Октября проходило, таким
образом, по линии изоляции партий эсеров и меньшевиков, по линии отрыва от них
широких масс рабочих и крестьян. Но как осуществлялась партией эта изоляция
конкретно, в какой форме, под каким лозунгом? Она осуществлялась в форме
революционного движения масс за власть Советов, под лозунгом “Вся власть
Советам!”, путем борьбы за превращение Советов из органов мобилизации масс в
органы восстания, в органы власти, в аппарат новой пролетарской
государственности.

Почему большевики ухватились именно за Советы, как за основной организационный
рычаг, могущий облегчить дело изоляции меньшевиков и эсеров, способный двинуть
вперед дело пролетарской революции и призванный подвести миллионные массы
трудящихся к победе диктатуры пролетариата?

Что такое Советы?

“Советы, – говорил Ленин еще в сентябре 1917 г., – суть новый государственный
аппарат, дающий, во-первых, вооруженную силу рабочих и крестьян, причем эта сила
не оторвана от народа, как сила старой постоянной армии, а теснейшим образом с
ним связана; в военном отношении эта сила несравненно более могучая, чем
прежние; в революционном отношении она незаменима ничем другим. Во-вторых, этот
аппарат дает связь с массами, с большинством народа настолько тесную,
неразрывную, легко проверимую и возобновляемую, что ничего подобного в прежнем
государственном аппарате нет и в помине. В-третьих, этот аппарат в силу
выборности и сменяемости его состава по воле народа, без бюрократических
формальностей, является гораздо более демократическим, чем прежние аппараты.
В-четвертых, он дает крепкую связь с самыми различными профессиями, облегчая тем
различнейшие реформы самого глубокого характера без бюрократии. В-пятых, он дает
форму организации авангарда, т.е. самой сознательной, самой энергичной,
передовой части угнетенных классов, рабочих и крестьян, являясь таким образом
аппаратом, посредством которого авангард угнетенных классов может поднимать,
воспитать, обучать и вести за собой всю гигантскую массу этих классов, до сих
пор стоявшую совершенно вне политической жизни, вне истории. В-шестых, он дает
возможность соединять выгоды парламентаризма с выгодами непосредственной и
прямой демократии, т.е. соединять в лице выборных представителей народа и
законодательную функцию и исполнение законов. По сравнению с буржуазным
парламентаризмом это такой шаг вперед в развитии демократии, который имеет
всемирно-историческое значение…

Если бы народное творчество революционных классов не создало Советов, то
пролетарская революция была бы в России делом безнадежным, ибо со старым
аппаратом пролетариат, несомненно, удержать власти не мог бы, а нового аппарата
сразу создать нельзя” (см. т. XXI, стр. 258–259).

Вот почему ухватились большевики за Советы, как за основное организационное
звено, могущее облегчить организацию Октябрьской революции и создание нового
могучего аппарата пролетарской государственности.

Лозунг “Вся власть Советам!” с точки зрения его внутреннего развития прошел две
стадии: первую (до июльского поражения большевиков, во время двоевластия) и
вторую (после поражения корниловского восстания).

На первой стадии этот лозунг означал разрыв блока меньшевиков и эсеров с
кадетами, образование советского правительства из меньшевиков и эсеров (ибо
Советы были тогда эсеро-меньшевистскими), право свободной агитации для оппозиции
(т.е. для большевиков) и свободную борьбу партий внутри Советов в расчете, что
путем такой борьбы удастся большевикам завоевать Советы и изменить состав
советского правительства в порядке мирного развития революции. Этот план не
означал, конечно, диктатуры пролетариата. Но он несомненно облегчал подготовку
условий, необходимых для обеспечения диктатуры, ибо он, ставя у власти
меньшевиков и эсеров и вынуждая их провести на деле свою антиреволюционную
платформу, ускорял разоблачение подлинной природы этих партий, ускорял их
изоляцию, их отрыв от масс. Июльское поражение большевиков прервало, однако, это
развитие, дав перевес генеральско-кадетской контрреволюции и отбросив
эсеро-меньшевиков в объятия последней. Это обстоятельство вынудило партию снять
временно лозунг “Вся власть Советам!” с тем, чтобы вновь выставить его в
условиях нового подъема революции.

Поражение корниловского восстания открыло вторую стадию. Лозунг “Вся власть
Советам!” вновь стал на очереди. Но теперь этот лозунг означал уже не то, что на
первой стадии. Его содержание изменилось коренным образом. Теперь этот лозунг
означал полный разрыв с империализмом и переход власти к большевикам, ибо Советы
в своем большинстве были уже большевистскими. Теперь этот лозунг означал прямой
подход революции к диктатуре пролетариата путем восстания. Более того, теперь
этот лозунг означал организацию и государственное оформление диктатуры
пролетариата.

Неоценимое значение тактики превращения Советов в органы государственной власти
состояло в том, что она отрывала миллионные массы трудящихся от империализма,
развенчивала партии меньшевиков и эсеров, как орудие империализма, и подводила
эти массы, так сказать, прямым сообщением к диктатуре пролетариата.

Итак, политика превращения Советов в органы государственной власти, как
важнейшее условие изоляции соглашательских партий и победы диктатуры
пролетариата, – такова третья особенность тактики большевиков в период
подготовки Октября.

Четвертая особенность. Картина была бы неполная, если бы мы не занялись вопросом
о том, как и почему удавалось большевикам превратить свои партийные лозунги в
лозунги для миллионных масс, двигающие вперед революцию, как и почему удавалось
им убедить в правильности своей политики не только авангард и не только
большинство рабочего класса, но и большинство народа.

Дело в том, что для победы революции, если эта революция является действительно
народной, захватывающей миллионные массы, – недостаточно одной лишь правильности
партийных лозунгов. Для победы революции требуется еще одно необходимое условие,
а именно: чтобы сами массы убедились на собственном опыте в правильности этих
лозунгов. Только тогда лозунги партии становятся лозунгами самих масс. Только
тогда становится революция действительно народной революцией. Одна из
особенностей тактики большевиков в период подготовки Октября состоит в том, что
она умела правильно определить те пути и повороты, которые естественно подводят
массы к лозунгам партии, к самому, так сказать, порогу революции, облегчая им,
таким образом, ощутить, проверить, распознать на своем собственном опыте
правильность этих лозунгов. Иначе говоря, одна из особенностей тактики
большевиков состоит в том, что она не смешивает руководство партией с
руководством массами, что она ясно видит разницу между руководством первого рода
и руководством второго рода, что она является, таким образом, наукой не только о
руководстве партией, но и о руководстве миллионными массами трудящихся.

Наглядным примером проявления этой особенности большевистской тактики является
опыт с созывом и разгоном Учредительного собрания.

Известно, что большевики выдвинули лозунг Республики Советов еще в апреле 1917
года. Известно, что Учредительное собрание является буржуазным парламентом, в
корне противоречащим основам Республики Советов. Как могло случиться, что
большевики, идя к Республике Советов, требовали вместе с тем от Временного
правительства немедленного созыва Учредительного собрания? Как могло случиться,
что большевики не только приняли участие в выборах, но и созвали сами
Учредительное собрание? Как могло случиться, что большевики допускали за месяц
до восстания, при переходе от старого к новому, возможность временной комбинации
Республики Советов и Учредительного собрания?

А “случилось” это потому, что:

1) идея Учредительного собрания была одной из самых популярных идей среди широких масс населения;

2) лозунг немедленного созыва Учредительного собрания облегчал разоблачение
контрреволюционной природы Временного правительства;

3) чтобы развенчать в глазах народных масс идею Учредительного собрания,
нео6ходимо было подвести эти массы к стенам Учредительного собрания с их
требованиями о земле, о мире, о власти Советов, столкнув их таким образом с
действительным и живым Учредительным собранием;

4) только таким образом можно было облегчить массам убедиться на своем
собственном опыте в контрреволюционности Учредительного собрания и в
необходимости его разгона;

5) все это естественно предполагало возможность допущения временной комбинации
Республики Советов и Учредительного собрания, как одного из средств изживания
Учредительного собрания;

6) такая комбинация, если бы она осуществилась при условии перехода всей власти
к Советам, могла означать лишь подчинение Учредительного собрания Советам,
превращение его в придаток Советов, его безболезненное отмирание.

Едва ли нужно доказывать, что без такой политики большевиков разгон
Учредительного собрания не прошел бы так гладко, а дальнейшие выступления эсеров
и меньшевиков под лозунгом “Вся власть Учредительному собранию!” не провалились
бы с таким треском.

“Мы участвовали, – говорит Ленин, – в выборах в российский буржуазный парламент,
в Учредительное собрание, в сентябре-ноябре 1917 года. Верна была наша тактика
или нет?.. Не имели ли мы, русские большевики, в сентябре-ноябре 1917 года,
больше, чем какие угодно западные коммунисты, права считать, что в России
парламентаризм политически изжит. Конечно, имели, ибо не в том, ведь, дело,
давно или недавно существуют буржуазные парламенты, а в том, насколько готовы
(идейно, политически, практически) широкие массы трудящихся принять советский
строй и разогнать (или допустить разгон) буржуазно-демократический парламент.
Что в России в сентябре-ноябре 1917 года рабочий класс городов, солдаты и
крестьяне были, в силу ряда специальных условий, на редкость подготовлены к
принятию советского строя и к разгону самого демократичного буржуазного
парламента, это совершенно бесспорный и вполне установленный исторический факт.
И тем не менее большевики не бойкотировали Учредительного собрания, а
участвовали в выборах и до и после завоевания пролетариатом политической власти”
(см. т. XXV, стр. 201–202).

Почему же они не бойкотировали Учредительное собрание? Потому, говорит Ленин, что:

“Даже за несколько недель до победы Советской республики, даже после такой
победы, участие в буржуазно-демократическом парламенте не только не вредит
революционному пролетариату, а облегчает ему возможность доказать отсталым
массам, почему такие парламенты заслуживают разгона, облегчает успех их разгона,
облегчает “политическое изживание” буржуазного парламентаризма” (см. там же).

Характерно, что Троцкий не понимает этой особенности большевистской тактики,
фыркая на “теорию” сочетания Учредительного собрания с Советами как на
гильфердинговщину.

Он не понимает, что допущение такого сочетания при лозунге восстания и вероятной
победе Советов, связанное с созывом Учредительного собрания, есть единственно
революционная тактика, не имеющая ничего общего с гильфердинговской тактикой
превращения Советов в придаток Учредительного собрания, что ошибка некоторых
товарищей в этом вопросе не дает ему основания хулить совершенно правильную
позицию Ленина и партии о “комбинированной государственности” при известных
условиях (сравни т. XXI, стр. 338).

Он не понимает, что без своеобразной политики большевиков, взятой в связи с
Учредительным собранием, им не удалось бы завоевать на свою сторону миллионные
массы народа, не завоевав же этих масс, они не смогли бы превратить Октябрьское
восстание в глубокую народную революцию.

Интересно, что Троцкий фыркает даже на слова “народ”, “революционная демократия”
и т.п., встречающиеся в статьях большевиков, считая их неприличными для
марксиста.

Троцкий, очевидно, забывает, что Ленин, этот несомненный марксист, даже в
сентябре 1917 года, за месяц до победы диктатуры пролетариата, писал о
“необходимости немедленного перехода всей власти в руки революционной
демократии, возглавляемой революционным пролетариатом” (см. т. XXI, стр. 198).

Троцкий, очевидно, забывает, что Ленин, этот несомненный марксист, цитируя
известное письмо Маркса к Кугельману[82] (апрель 1871 года) о том, что слом
бюрократически-военного государственного аппарата является предварительным
условием всякой действительно народной революции на континенте, пишет черным по
белому следующие строки:

“Особенного внимания заслуживает чрезвычайно глубокое замечание Маркса, что
разрушение бюрократически-военной государственной машины является
“предварительным условием всякой действительной народной революции”. Это понятие
“народной” революции кажется странным в устах Маркса, и русские плехановцы и
меньшевики, эти последователи Струве, желающие считаться марксистами, могли бы,
пожалуй, объявить такое выражение у Маркса “обмолвкой”. Они свели марксизм к
такому убого-либеральному извращению, что кроме противоположения буржуазной и
пролетарской революции для них ничего не существует, да и это противоположение
понимается ими донельзя мертвенно…

В Европе 1871 года на континенте ни в одной стране пролетариат не составлял
большинства народа. “Народная” революция, втягивающая в движение действительно
большинство, могла быть таковою, лишь охватывая и пролетариат и крестьянство.
Оба класса и составляли тогда “народ”. Оба класса объединены тем, что
“бюрократически-военная государственная машина” гнетет, давит, эксплуатирует их.
Разбить эту машину, сломать ее – таков действительный интерес “народа”,
большинства его, рабочих и большинства крестьян, таково “предварительное
условие” свободного союза беднейших крестьян с пролетариями, а без такого союза
непрочна демократия и невозможно социалистическое преобразование” (см. т. XXI,
стр.395–396).

Этих слов Ленина забывать нельзя.

Итак, уменье убеждать массы на своем собственном опыте в правильности партийных
лозунгов путем подвода этих масс к революционным позициям, как важнейшее условие
завоевания на сторону партии миллионов трудящихся, – такова четвертая
особенность тактики большевиков в период подготовки Октября.

Я думаю, что сказанного вполне достаточно для того, чтобы уяснить себе
характерные черты этой тактики.

IV. Октябрьская революция как начало и предпосылка мировой революции

Несомненно, что универсальная теория одновременной победы революции в основных
странах Европы, теория невозможности победы социализма в одной стране, –
оказалась искусственной, нежизнеспособной теорией. Семилетняя история
пролетарской революции в России говорит не за, а против этой теории. Теория эта
неприемлема не только как схема развития мировой революции, ибо она противоречит
очевидным фактам. Она еще более неприемлема как лозунг, ибо она связывает, а не
развязывает инициативу отдельных стран, получающих возможность, в силу известных
исторических условий, к самостоятельному прорыву фронта капитала, ибо она дает
стимул не к активному натиску на капитал со стороны отдельных стран, а к
пассивному выжиданию момента “всеобщей развязки”, ибо она культивирует среди
пролетариев отдельных стран не дух революционной решимости, а дух гамлетовских
сомнений насчет того, что “а вдруг другие не поддержат”. Ленин совершенно прав,
говоря, что победа пролетариата в одной стране является “типичным случаем”, что
“одновременная революция в ряде стран” может быть лишь “редким исключением” (см.
т. XXIII, стр. 354).

Но ленинская теория революции не ограничивается, как известно, одной лишь этой
стороной дела. Она есть вместе с тем теория развития мировой революции*. [*См.
выше – “Об основах ленинизма”. И.Ст.] Победа социализма в одной стране не есть
самодовлеющая задача. Революция победившей страны должна рассматривать себя не
как самодовлеющую величину, а как подспорье, как средство для ускорения победы
пролетариата во всех странах. Ибо победа революции в одной стране, в данном
случае в России, есть не только продукт неравномерного развития и
прогрессирующего распада империализма. Она есть вместе с тем начало и
предпосылка мировой революции.

Несомненно, что пути развития мировой революции не так просты, как это могло бы
показаться раньше, до победы революции в одной стране, до появления развитого
империализма, являющегося “кануном социалистической революции”. Ибо появился
такой новый фактор как действующий в условиях развитого империализма закон
неравномерного развития капиталистических стран, говорящий о неизбежности
военных столкновений, об общем ослаблении мирового фронта капитала и возможности
победы социализма в отдельных странах. Ибо появился такой новый фактор, как
огромная Советская страна, лежащая между Западом и Востоком, между центром
финансовой эксплуатации мира и ареной колониального гнета, которая одним своим
существованием революционизирует весь мир.

Все это такие факторы (я не говорю о других, менее важных факторах), которые не
могут быть не учтены при изучении путей мировой революции.

Раньше думали обычно, что революция будет развиваться путем равномерного
“вызревания” элементов социализма, прежде всего в более развитых, в “передовых”
странах. Теперь это представление нуждается в существенных изменениях.

“Система международных отношений, – говорит Ленин, – сложилась теперь такая, что
в Европе одно из государств порабощено государствами победителями – это
Германия. Затем, ряд государств, и притом самых старых государств Запада,
оказались, в силу победы, в условиях, когда они могут пользоваться этой победой
для ряда неважных уступок своим угнетенным классам, – уступок, которые, все же,
оттягивают революционное движение в них и создают некоторое подобие “социального
мира””.

“В то же время целый ряд стран Восток, Индия, Китай и т.п., в силу именно
последней империалистической войны, оказались окончательно выбитыми из своей
колеи. Их развитие направилось окончательно по общеевропейскому
капиталистическому масштабу. В них началось общеевропейское брожение. И для всею
мира ясно теперь, что они втянулись в такое развитие, которое не может не
привести к кризису всего всемирного капитализма”.

Ввиду этого и в связи с этим “западноевропейские капиталистические страны
завершат свое развитие к социализму... не так, как мы ожидали раньше. Они
завершают его не равномерным “вызреванием” в них социализма, а путем
эксплуатации одних государств другими, путем эксплуатации первого из побежденных
во время империалистической войны государства, соединенной с эксплуатацией всего
Востока. А Восток, с другой стороны, пришел окончательно в революционное
движение именно в силу этой первой, империалистической войны и окончательно
втянулся в общий круговорот всемирного революционного движения” (см. т. XXVII,
стр. 415–416).

Если к этому добавить тот факт, что не только побежденные страны и колонии
эксплуатируются победившими странами, но и часть победивших стран попадает в
орбиту финансовой эксплуатации наиболее могущественных стран-победительниц,
Америки и Англии; что противоречия между всеми этими странами являются важнейшим
фактором разложения мирового империализма; что кроме этих противоречий
существуют еще и развиваются глубочайшие противоречия внутри каждой из этих
стран; что все эти противоречия углубляются и обостряются фактом существования
рядом с этими странами великой Республики Советов, – если все это принять во
внимание, то картина своеобразия международного положения станет более или менее
полной.

Вероятнее всего, что мировая революция будет развиваться путем революционного
отпадения ряда новых стран от системы империалистических государств при
поддержке пролетариев этих стран со стороны пролетариата империалистических
государств. Мы видим, что первая отпавшая страна, первая победившая страна уже
поддерживается рабочими и трудящимися массами других стран. Без этой поддержки
она не могла бы продержаться. Несомненно, что поддержка эта будет усиливаться и
нарастать. Но несомненно также и то, что само развитие мировой революции, самый
процесс отпадения от империализма ряда новых стран будет происходить тем скорее
и основательнее, чем основательнее будет укрепляться социализм в первой
победившей стране, чем скорее будет превращаться эта страна в базу дальнейшего
развертывания мировой революции, в рычаг дальнейшего разложения империализма.

Если верно положение, что окончательная победа социализма в первой
освободившейся стране невозможна без общих усилий пролетариев нескольких стран,
то столь же верно и то, что мировая революция будет развертываться тем скорее и
основательнее, чем действительнее будет помощь первой социалистической страны
рабочим и трудящимся массам всех остальных стран.

В чем должна выражаться эта помощь?

Она должна выражаться, во-первых, в том, чтобы победившая страна “проводила
максимум осуществимого в одной стране для развития, поддержки, пробуждения
революции во всех странах” (см. Ленин, т. XXIII, стр. 385).

Она должна выражаться, во-вторых, в том, чтобы “победивший пролетариат” одной
страны, “экспроприировав капиталистов и организовав у себя социалистическое
производство, встал... против остального, капиталистического мира, привлекая к
себе угнетенные классы других стран, поднимая в них восстание против
капиталистов, выступая в случае необходимости даже с военной силой против
эксплуататорских классов и их государств” (см. Ленин, т. XVIII, стр. 232–233).

Характерная особенность этой помощи со стороны победившей страны состоит не
только в том, что она ускоряет победу пролетариев других стран, но также и в
том, что, облегчая эту победу, она тем самым обеспечивает окончательную победу
социализма в первой победившей стране.

Вероятнее всего, что в ходе развития мировой революции, наряду с очагами
империализма в отдельных капиталистических странах и с системой этих стран во
всем мире, создадутся очаги социализма в отдельных советских странах и система
этих очагов во всем мире, причем борьба между этими двумя системами будет
наполнять историю развертывания мировой революции.

Ибо, – говорит Ленин, – “невозможно свободное объединение наций в социализме без
более или менее долгой, упорной борьбы социалистических республик с отсталыми
государствами” (см. там же).

Мировое значение Октябрьской революции состоит не только в том, что она является
великим почином одной страны в деле прорыва системы империализма и первым очагом
социализма в океане империалистических стран, но также и в том, что она
составляет первый этап мировой революции и могучую базу ее дальнейшего
развертывания.

Неправы, поэтому, не только те, которые, забывая о международном характере
Октябрьской революции, объявляют победу революции в одной стране чисто
национальным и только национальным явлением. Не правы также и те, которые, помня
о международном характере Октябрьской революции, склонны рассматривать эту
революцию как нечто пассивное, призванное лишь принять поддержку извне. На самом
деле не только Октябрьская революция нуждается в поддержке со стороны революции
других стран, но и революция этих стран нуждается в поддержке со стороны
Октябрьской революции для того, чтобы ускорить и двинуть вперед дело свержения
мирового империализма.

17 декабря 1924 г.

И. Сталин. На путях к Октябрю.

ГИЗ, 1925.