THE LONDON CONGRESS OF THE RUSSIAN SOCIAL-DEMOCRATIC LABOUR PARTY ( Notes of a Delegate )
Лондонский съезд Российской Социал-Демократической Рабочей Партии
El congreso de Londres del POSDR (apuntes de un delegado)
(Notes of a Delgate)32
The London Congress is over. In spite of the expectations of liberal hacks, such as the Vergezhskys and Kuskovas,34 the congress did not result in a split, but in the further consolidation of the Party, in the further unification of the advanced workers of all Russia in one indivisible party. It was a real all-Russian unity congress, for at this congress our Polish comrades, our comrades of the Bund, and our Lettish comrades were for the first time most widely and fully represented, for the first time they took an active part in the work of the Party congress and, consequently, for the first time most directly linked the fate of their respective organisations with the fate of the entire Party. In this respect the London Congress greatly contributed to the consolidation and strengthening of the Russian Social-Democratic Labour Party.
Such is the first and an important result of the London Congress.
But the importance of the London Congress is not confined to this. The point is that, in spite of the wishes of the liberal hacks we have referred to, the congress ended in the victory of “Bolshevism,” in the victory of revolutionary Social-Democracy over the opportunist wing of our Party, over “Menshevism.” Everybody, of course, is aware of the disagreements among us on the role of the different classes and parties in our revolution and of our attitude towards them. Everybody knows, too, that in a number of pronouncements the official centre of the Party, which is Menshevik in composition, took a stand in opposition to the Party as a whole. Recall, for example, the case of the Central Committee’s slogan of a responsible Cadet ministry, which the Party rejected in the period of the First Duma; the case of the same Central Committee’s slogan of “resumption of the session of the Duma” after the First Duma was dispersed, which was also rejected by the Party; and the case of the Central Committee’s well-known call for a general strike in connection with the dispersion of the First Duma, which was also rejected by the Party. . . . It was necessary to put an end to that abnormal situation. And to do this it was necessary to sum up the actual victories the Party had achieved over the opportunist Central Committee, the victories which fill the history of our Party’s internal development during the whole of the past year. And so the London Congress summed up all these victories of revolutionary Social-Democracy and sealed the victory by adopting the tactics of that section of Social-Democracy. Consequently, the Party will henceforth pursue the strictly class policy of the socialist proletariat. The red flag of the proletariat will no longer be hauled down before the spell-binders of liberalism. A mortal blow has been struck at the vacillation characteristic of intellectuals, which is unbecoming to the proletariat.
LONDON CONGRESS OF THE R.S.D.L.P.
Such is the second and no less important result of the London Congress of our Party.
The actual unification of the advanced workers of all Russia into a single all-Russian party under the banner of revolutionary Social-Democracy—that is the significance of the London Congress, that is its general character.
We shall now pass to a more detailed characterisation of the congress.
I
THE COMPOSITION OF THE CONGRESS
In all about 330 delegates were present at the congress. Of these, 302 had the right to vote; they represented over 150,000 Party members. The rest were consultative delegates. The distribution of the delegates according to groups was approximately as follows (counting only those with right to vote): Bolsheviks 92, Mensheviks 85, Bundists 54, Poles 45 and Letts 26.
As regards the social status of the delegates (workers or non-workers) the congress presented the following picture: manual workers 116 in all, office and distributive workers 24, the rest were non-workers. The manual workers were distributed among the different groups as follows: Bolshevik group 38 (36 per cent), Menshevik group 30 (31 per cent), Poles 27 (61 per cent), Letts 12 (40 per cent) and Bundists 9 (15 per cent). Professional revolutionaries were distributed among the groups as follows: Bolshevik group 18 (17 per cent), Menshevik group 22 (22 per cent), Poles 5 (11 per cent), Letts 2 (6 per cent), Bundists 9 (15 per cent).
We were all “amazed” by these statistics. How is this? The Mensheviks had shouted so much about our Party consisting of intellectuals; day and night they had been denouncing the Bolsheviks as intellectuals; they had threatened to drive all the intellectuals out of the Party and had all the time been reviling the professional revolutionaries—and suddenly it turned out that they had far fewer workers in their group than the Bolshevik “intellectuals” had! It turned out that they had far more professional revolutionaries than the Bolsheviks! But we explained the Menshevik shouts by the proverb: “The tongue ever turns to the aching tooth.”
Still more interesting are the figures of the composition of the congress showing the “territorial distribution” of the delegates. It turned out that the large groups of Menshevik delegates came mainly from the peasant and handicraft districts: Guria (9 delegates), Tiflis (10 delegates), Little-Russian peasant organisation “Spilka” (I think 12 delegates), the Bund (the overwhelming majority were Mensheviks) and, by way of exception, the Donets Basin (7 delegates). On the other hand, the large groups of Bolshevik delegates came exclusively from the large-scale industry districts: St. Petersburg (12 delegates), Moscow (13 or 14 delegates), the Urals (21 delegates), Ivanovo-Voznesensk (11 delegates), Poland (45 delegates).
Obviously, the tactics of the Bolsheviks are the tactics of the proletarians in big industry, the tactics of those areas where class contradictions are especially clear and the class struggle especially acute. Bolshevism is the tactics of the real proletarians.
LONDON CONGRESS OF THE R.S.D.L.P.
On the other hand, it is no less obvious that the tactics of the Mensheviks are primarily the tactics of the handicraft workers and the peasant semi-proletarians, the tactics of those areas where class contradictions are not quite clear and the class struggle is masked. Menshevism is the tactics of the semi-bourgeois elements among the proletariat.
So say the figures.
And this is not difficult to understand: it is impossible to talk seriously among the workers of Lodz, Moscow or Ivanovo-Voznesensk about blocs with the very same liberal bourgeoisie whose members are waging a fierce struggle against them and who, every now and again, “punish” them with partial dismissals and mass lockouts. There Menshevism will find no sympathy; there Bolshevism, the tactics of uncompromising proletarian class struggle, is needed. On the other hand, it is extremely difficult to inculcate the idea of the class struggle among the peasants of Guria or say, the handicraftsmen of Shklov, who do not feel the sharp and systematic blows of the class struggle and, therefore, readily agree to all sorts of agreements against the “common enemy.” There Bolshevism is not yet needed; there Menshevism is needed, for there an atmosphere of agreements and compromises pervades everything.
No less interesting is the national composition of the congress. The figures showed that the majority of the Menshevik group were Jews (not counting the Bundists, of course), then came Georgians and then Russians. On the other hand, the overwhelming majority of the Bolshevik group were Russians, then came Jews (not counting Poles and Letts, of course), then Georgians, etc. In this connection one of the Bolsheviks (I think it was Comrade Alexinsky) observed in jest that the Mensheviks constituted a Jewish group while the Bolsheviks constituted a true-Russian group and, therefore, it wouldn’t be a bad idea for us Bolsheviks to organise a pogrom in the Party.
It is not difficult to explain this composition of the different groups: the main centres of Bolshevism are the areas of large-scale industry, purely Russian districts with the exception of Poland, whereas the Menshevik districts are districts with small production and, at the same time, Jewish, Georgian, etc., districts. As regards the different trends revealed at the congress, it must be noted that the formal division of the congress into five groups (Bolsheviks, Mensheviks, Poles, etc.) retained a certain validity, inconsiderable it is true, only up to the discussion on questions of principle (the question of the non-proletarian parties, the labour congress, etc.). When these questions of principle came up for discussion the formal grouping was in fact cast aside, and when a vote was taken the congress, as a rule, divided into two parts: Bolsheviks and Mensheviks. There was no so-called centre, or marsh, at the congress. Trotsky proved to be “pretty but useless.” All the Poles definitely sided with the Bolsheviks. The overwhelming majority of the Letts also definitely supported the Bolsheviks. The Bund, the overwhelming majority of whose delegates in fact always supported the Mensheviks, formally pursued an extremely ambiguous policy, which, on the one hand, raised a smile, and on the other, caused irritation. Comrade Rosa Luxemburg aptly characterised the policy of the Bund when she
LONDON CONGRESS OF THE R.S.D.L.P.
said that the Bund’s policy was not the policy of a mature political organisation that influenced the masses, but the policy of shopkeepers who are eternally looking forward to, and hopefully expecting, a drop in the price of sugar tomorrow. Of the Bundists, only 8 to 10 delegates supported the Bolsheviks, and then not always. In general, predominance, and rather considerable predominance, was on the side of the Bolsheviks. Thus, the congress was a Bolshevik congress, although not sharply Bolshevik. Of the Menshevik resolutions only the one on guerilla actions was carried, and that by sheer accident: on that point the Bolsheviks did not accept battle, or rather, they did not wish to fight the issue to a conclusion, purely out of the desire to “give the Menshevik comrades at least one opportunity to rejoice.” . . .
II
THE AGENDA.
REPORT OF THE CENTRAL COMMITTEE.
REPORT OF THE GROUP IN THE DUMA
As regards political trends at the congress, its proceedings can be divided up into two parts. First part: debates on formal questions, such as the agenda of the congress, the reports of the Central Committee and report of the group in the Duma, i.e., questions of profound political significance, but linked, or being linked, with the “honour” of this or that group, with the idea “not to offend” this or that group, “not to cause a split”—and for that reason called formal questions. This part of the congress was the most stormy, and absorbed the largest amount of time.
This was due to the fact that considerations of principle were forced into the background by “moral” considerations (“not to offend”) and, consequently, no strictly defined groups were formed; it was impossible to tell at once “who would win,” and in the hope of winning over the “neutral and polite,” the groups plunged into a furious struggle for predominance.
Second part: discussion on questions of principle, such as the question of the non-proletarian parties, the labour congress, etc. Here “moral” considerations were absent, definite groups were formed in conformity with strictly defined trends of principle; the relation of forces between the groups was revealed at once, and for that reason this part of the congress was the calmest and most fruitful— clear proof that keeping to principle in discussion gives the best guarantee that the proceedings of a congress will be calm and fruitful.
We shall now pass to a brief characterisation of the first part of the congress proceedings.
After a speech by Comrade Plekhanov, who opened the congress and in his speech urged the necessity of agreements “as occasion arises” with “the progressive elements” of bourgeois society, the congress elected a presidium of five (one from each group), elected a credentials committee and then proceeded to draw up the agenda. It is characteristic that at this congress, just as they did at last year’s Unity Congress, the Mensheviks furiously opposed the Bolsheviks’ proposal to include in the agenda the questions of the present situation and of the class tasks of the proletariat in our revolution. Is the revolutionary tide rising or subsiding and, accordingly, should we “liquidate” the revolution or carry it through
LONDON CONGRESS OF THE R.S.D.L.P.
to the end? What are the proletariat’s class tasks in our revolution which sharply distinguish it from the other classes in Russian society? Such are the questions which the Menshevik comrades are afraid of. They flee from them like shadows from the sun; they do not wish to bring to light the roots of our disagreements. Why? Because the Menshevik group itself is split by profound disagreements on these questions, because Menshevism is not an integral trend; Menshevism is a medley of trends, which are imperceptible during the factional struggle against Bolshevism but which spring to the surface as soon as current questions and our tactics are discussed from the point of view of principle. The Mensheviks do not wish to expose this inherent weakness of their group. The Bolsheviks were aware of this, and in order to keep the discussions closer to principles, insisted on the inclusion of the above-mentioned questions in the agenda. Realising that keeping to principles would kill them, the Mensheviks became stubborn; they hinted to the “polite comrades” that they would be “offended,” and so the congress did not include the question of the present situation, etc., in the agenda. In the end, the following agenda was adopted: report of the Central Committee, report of the group in the Duma, attitude towards the non-proletarian parties, the Duma, the labour congress, the trade unions, guerilla actions, crises, lockouts and unemployment, the International Congress at Stuttgart,36 and organisational questions.
The chief speakers on the report of the Central Committee were Comrade Martov (for the Mensheviks) and Comrade Ryadovoi (for the Bolsheviks). Strictly speaking, Martov’s report was not a serious elucidation of facts, but a sentimental story about how the innocent Central Committee set to work to guide the Party and then the group in the Duma, and how the “awful” Bolsheviks hindered it in its work by pestering it with their principles. Martov justified the Central Committee’s slogans of a responsible Cadet ministry, “resumption of the session of the Duma,” etc., etc., which the Party subsequently rejected, on the plea that the situation was indefinite and that it was impossible to advance different slogans in a period of lull. And he justified the Central Committee’s misguided call for a general strike, and later for partial actions immediately after the dispersion of the First Duma, also on the plea that the situation was indefinite and that it was impossible to define precisely the mood of the masses. He spoke very little about the part the Central Committee played in the split in the St. Petersburg organisation.38 But he spoke too much about the conference of military and combat organisations that was convened on the initiative of a certain group of Bolsheviks, and which, in Martov’s opinion, caused disruption and anarchy in the Party organisations. At the end of his report Martov called upon the congress to bear in mind the difficulties connected with the work of guiding the Party in view of the exceptionally complicated and confused situation, and asked it not to be severe in its criticism of the Central Committee. Evidently, Martov himself realised that the Central Committee had grave sins to answer for. Comrade Ryadovoi’s report was of an entirely different character. He expressed the opinion that it was the duty of the Central Committee of the Party: 1) to
LONDON CONGRESS OF THE R.S.D.L.P.
defend and carry out the Party programme, 2) to carry out the tactical directives given it by the Party Congress, 3) to safeguard the integrity of the Party, and 4) to co-ordinate the positive activities of the Party. The Central Committee had not carried out any one of these duties. Instead of defending and carrying out the Party programme, the Central Committee, in connection with the well-known agrarian appeal of the First Duma,39 instructed the Social-Democratic group in the Duma, with a view to ensuring the unity of the opposition and winning over the Cadets, not to try to secure the inclusion in the Duma’s appeal of the well-known point of our agrarian programme on the confiscation of all (landlords’) land, but to confine itself to a simple statement about alienating the land without saying whether compensation should be paid or not.
Just think of it! The Central Committee issued instructions to throw out the extremely important point in the Party programme on the confiscation of the land! The Central Committee violated the Party programme! The Central Committee as the violator of the programme—can you imagine anything more disgraceful? To proceed. Instead of carrying out at least the directives of the Unity Congress, instead of systematically intensifying the struggle between the parties in the Duma with the object of introducing greater political consciousness in the class struggle outside the Duma, instead of pursuing the strictly class, independent policy of the proletariat—the Central Committee issued the slogans of a responsible Cadet ministry, “resumption of the session of the Duma,” “for the Duma against the camarilla,” etc., etc., slogans which obscured the struggle of the
Party in the Duma, glossed over the class antagonisms outside the Duma, obliterated all distinction between the militant policy of the proletariat and the compromising policy of the liberal bourgeoisie, and adapted the former to the latter. And when Comrade Plekhanov, a member of the editorial board of the Central Organ and, consequently, of the Central Committee, went even further on the road of compromise with the Cadets and proposed that the Party should enter into a bloc with the liberal bourgeoisie, abandoning the slogan of a Constituent Assembly and issuing the slogan acceptable to the liberal bourgeoisie of a “sovereign Duma,” the Central Committee, far from protesting against Comrade Plekhanov’s sally which disgraced the Party, even agreed with it, although it did not dare to express its agreement officially.
That is how the Central Committee of the Party violated the elementary requirements of the independent class policy of the proletariat and the decisions of the Unity Congress!
A Central Committee which obscures the class consciousness of the proletariat; a Central Committee which subordinates the policy of the proletariat to the policy of the liberal bourgeoisie; a Central Committee which hauls down the flag of the proletariat before the charlatans of Cadet liberalism—this is what the Menshevik opportunists have brought us to!
We shall not dilate on the fact that far from safeguarding the unity and discipline of the Party the Central Committee systematically violated them by taking the initiative in splitting the St. Petersburg organisation.
LONDON CONGRESS OF THE R.S.D.L.P.
Nor do we wish to dilate on the fact that the Central Committee has not co-ordinated the Party’s activities— this is clear enough as it is.
How is all this, all these mistakes of the Central Committee, to be explained? Not, of course, by the fact that there were “awful” people in the Central Committee, but by the fact that Menshevism, which then predominated in the Central Committee, is incapable of guiding the Party, is utterly bankrupt as a political trend. From this point of view, the entire history of the Central Committee is the history of the failure of Menshevism. And when the Menshevik comrades reproach us and say that we “hindered” the Central Committee, that we “pestered” it, etc., etc., we cannot refrain from answering these moralising Comrades: yes Comrades, we “hindered” the Central Committee in its violation of our programme, we “hindered” it in its adaptation of the tactics of the proletariat to the tastes of the liberal bourgeoisie, and we will continue to hinder it, for this is our sacred duty. . . .
That is approximately what Comrade Ryadovoi said. The discussion showed that the majority of the comrades, even some Bundists, supported Comrade Ryadovoi’s point of view. And if, after all, the Bolshevik resolution, which noted the mistakes of the Central Committee, was not carried, it was because the consideration “not to cause a split” strongly influenced the comrades. Nor, of course, was the Menshevik vote of confidence in the Central Committee carried. What was carried was simply a motion to pass to the order of the day without appraising the activities of the Central Committee. . . .
The discussion on the report of the group in the Duma was, in general, a repetition of the discussion on the preceding question. That is understandable; the group in the Duma acted under the direct guidance of the Central Committee and, naturally, criticism or defence of the Central Committee was at the same time criticism or defence of the group in the Duma.
Of interest were the remarks of Comrade Alexinsky, the second reporter (the first reporter being Comrade Tsereteli), to the effect that the slogan of the group in the Duma, the majority of which was Menshevik, the slogan of unity of the opposition in the Duma, of not splitting the opposition and of the need to march with the Cadets—this Menshevik slogan went completely bankrupt in the Duma, as Comrade Alexinsky put it, because on the most important questions, such as the budget, the army, etc., the Cadets sided with Stolypin, and the Menshevik Social-Democrats were obliged to fight hand in hand with the peasant deputies against the government and the Cadets. The Mensheviks were, in fact, obliged to admit the failure of their position and carry out in the Duma the Bolshevik slogan that the peasant deputies must be won for the struggle against the Rights and the Cadets.
No less interesting were the remarks of the Polish comrades to the effect that it was impermissible for the group in the Duma to agree to joint meetings with the Narodovtsy,40 those Black Hundreds of Poland, who have more than once in the past organised the massacre of Socialists in Poland and are continuing to do so now. To this, two leaders of the Caucasian Mensheviks,41 one after another, replied that the important thing for the
LONDON CONGRESS OF THE R.S.D.L.P.
group in the Duma was not what the various parties did at home, but how they were behaving in the Duma, and that in the Duma the Narodovtsy were behaving more or less like liberals. It follows, therefore, that parties must be judged not by what they do outside the Duma, but by what they say in the Duma. Opportunism cannot go further than that. . . .
Most of the speakers agreed with the point of view expressed by Comrade Alexinsky, but, for all that, no resolution was adopted on this question either; once again from the consideration “not to offend.” The congress set aside the question of the resolution and passed straight on to the next question.
III
THE NON-PROLETARIAN PARTIES
From formal questions we pass to questions of principle, to the questions of our disagreements. Our disagreements on tactics centre around the questions of the probable fate of our revolution, and of the role of the different classes and parties in Russian society in this revolution. That our revolution is a bourgeois revolution, that it must end in the rout of the feudal and not of the capitalist system, and that it can culminate only in a democratic republic—on this, everybody seems to be agreed in our Party. Further, that, on the whole, the tide of our revolution is rising and not subsiding, and that our task is not to “liquidate” the revolution but to carry it through to the end—on this too, formally at least, everybody is agreed, for the Mensheviks, as a group, have so far not said anything to the contrary. But how is our revolution to be carried through to the end? What is the role of the proletariat, of the peasantry and of the liberal bourgeoisie in this revolution? With what combination of fighting forces would it be possible to carry through this revolution to the end? Whom shall we march with, whom shall we fight? etc., etc. This is where our disagreements begin.
The opinion of the Mensheviks. Since ours is a bourgeois revolution, only the bourgeoisie can be the leader of the revolution. The bourgeoisie was the leader of the great revolution in France, it was the leader of revolutions in other European countries—it must be the leader of our Russian revolution too. The proletariat is the principal fighter in the revolution, but it must march behind the bourgeoisie and push it forward. The peasantry is also a revolutionary force, but it contains too much that is reactionary and, for that reason, the proletariat will have much less occasion to act jointly with it than with the liberal-democratic bourgeoisie. The bourgeoisie is a more reliable ally of the proletariat than the peasantry. It is around the liberal-democratic bourgeoisie, as the leader, that all the fighting forces must rally. Hence, our attitude towards the bourgeois parties must be determined not by the revolutionary thesis: together with the peasantry against the government and the liberal bourgeoisie, with the proletariat at the head— but by the opportunist thesis: together with the entire opposition against the government, with the liberal bourgeoisie at the head. Hence the tactics of compromising with the liberals. Such is the opinion of the Mensheviks.
LONDON CONGRESS OF THE R.S.D.L.P.
The opinion of the Bolsheviks. Ours is, indeed, a bourgeois revolution, but this does not mean that our liberal bourgeoisie will be its leader. In the eighteenth century the French bourgeoisie was the leader of the French revolution, but why? Because the French proletariat was weak, it did not come out independently, it did not put forward its own class demands, it had neither class consciousness nor organisation, it then dragged at the tail of the bourgeoisie and the bourgeoisie used it as a tool for its bourgeois aims. As you see, the bourgeoisie was then not in need of an ally in the shape of the tsarist regime against the proletariat—the proletariat itself was the ally and servant of the bourgeoisie—and that is why the latter could then be revolutionary, even march at the head of the revolution. Something entirely different is observed here in Russia. The Russian proletariat can by no means be called weak: for several years already it has been acting quite independently, putting forward its own class demands; it is sufficiently armed with class consciousness to understand its own interests; it is united in its own party; its party is the strongest party in Russia, with its own programme and principles of tactics and organisation; led by this party, it has already won a number of brilliant victories over the bourgeoisie. . . . Under these circumstances, can our proletariat be satisfied with the role of tail of the liberal bourgeoisie, the role of a miserable tool in the hands of this bourgeoisie? Can it, must it march behind this bourgeoisie and make it its leader? Can it be anything else than the leader of the revolution? And see what is going on in the camp of our liberal bourgeoisie: our bourgeoisie is terrified by the revolutionary spirit of the proletariat; instead of marching at the head of the revolution it rushes into the embrace of the counter-revolution and enters into an alliance with it against the proletariat. Its party, the Cadet Party, openly, before the eyes of the whole world, enters into an agreement with Stolypin, votes for the budget and the army for the benefit of tsarism and against the people’s revolution. Is it not clear that the Russian liberal bourgeoisie is an anti-revolutionary force against which the most relentless war must be waged? And was not Comrade Kautsky right when he said that where the proletariat comes out independently the bourgeoisie ceases to be revolutionary? . . .
Thus, the Russian liberal bourgeoisie is anti-revolutionary; it cannot be the driving force of the revolution, and still less can it be its leader; it is the sworn enemy of the revolution and a persistent struggle must be waged against it.
The only leader of our revolution, interested in and capable of leading the revolutionary forces in Russia in the assault upon the tsarist autocracy, is the proletariat. The proletariat alone will rally around itself the revolutionary elements of the country, it alone will carry through our revolution to the end. The task of Social-Democracy is to do everything possible to prepare the proletariat for the role of leader of the revolution.
This is the pivot of the Bolshevik point of view. To the question: who, then, can be the reliable ally of the proletariat in the task of carrying through our revolution to the end, the Bolsheviks answer—the only ally of the proletariat, to any extent reliable and powerful, is the revolutionary peasantry. Not the treacherous liberal bourgeoisie, but the revolutionary peasantry will
LONDON CONGRESS OF THE R.S.D.L.P.
fight side by side with the proletariat against all the props of the feudal system.
Accordingly, our attitude towards the bourgeois parties must be determined by the proposition: together with the revolutionary peasantry against tsarism and the liberal bourgeoisie, with the proletariat at the head. Hence the necessity of combating the hegemony (leadership) of the Cadet bourgeoisie and, consequently, the impermissibility of compromising with the Cadets. Such is the opinion of the Bolsheviks.
It was within the framework of these two positions that the speeches of the reporters—Lenin and Martynov— and of all the other speakers revolved.
Comrade Martynov touched the final depths of “profundity” of the Menshevik point of view by categorically denying that the proletariat should assume hegemony, and also by categorically defending the idea of a bloc with the Cadets.
The other speakers, the vast majority of them, expressed themselves in the spirit of the Bolshevik position.
Of exceptional interest were the speeches of Comrade Rosa Luxemburg, who conveyed greetings to the congress on behalf of the German Social-Democrats and expounded the views of our German comrades on our disagreements. (Here we link together the two speeches R. L. delivered at different times.) Expressing her complete agreement with the Bolsheviks on the questions of the role of the proletariat as the leader of the revolution, the role of the liberal bourgeoisie as an anti-revolutionary force, etc., etc., Rosa Luxemburg criticised the Menshevik leaders Plekhanov and Axelrod, called them opportunists, and put their position on a par with that of the Jaurèsists in France. I know, said Luxemburg, that the Bolsheviks, too, have certain faults and fads, that they are somewhat too rigid, but I fully understand and excuse them: one cannot help being rigid in face of the diffuse and jellylike mass of Menshevik opportunism. The same excessive rigidity was observed among the Guesdists in France, whose leader, Comrade Guesde, stated in a well-known election poster: “Don’t let a single bourgeois dare to vote for me, for in Parliament I will defend only the interests of the proletarians against all the bourgeois.” In spite of this, in spite of this sharpness, we German Social-Democrats always took the side of the Guesdists in their struggle against the traitors to Marxism, against the Jaurèsists. The same must be said about the Bolsheviks, whom we German Social-Democrats will support in their struggle against the Menshevik opportunists. . . .
That approximately is what Comrade R. Luxemburg said. Still more interesting was the famous letter the Central Committee of the German Social-Democratic Party sent to the congress, and which Rosa Luxemburg read. It is interesting because, by advising the Party to fight liberalism, and recognising the special role played by the Russian proletariat as the leader of the Russian revolution, by the same token it recognised all the main propositions of Bolshevism.
Thus, it became clear that the German Social-Democratic Party, the most tried and tested and the most Revolutionary party in Europe, openly and clearly supported the Bolsheviks, as true Marxists, in their struggle against the traitors to Marxism, against the Mensheviks.
LONDON CONGRESS OF THE R.S.D.L.P.
Of interest also are several passages in the speech delivered by Comrade Tyszka, the representative of the Polish delegation in the Presidium. Both groups assure us, said Comrade Tyszka, that they stand firmly by the point of view of Marxism. It is not easy for everybody to understand who it is that really stands by this point of view, the Bolsheviks or the Mensheviks. . . . “We stand by the point of view of Marxism”—came an interruption from several Mensheviks on the “Left.” “No, comrades,” retorted Tyszka, “you do not stand by it, you lie down on it, for all the helplessness you display in leading the class struggle of the proletariat, the fact that you can learn by rote the great words of the great Marx but are unable to apply them—all this shows that you do not stand by but lie down on the point of view of Marxism.” Aptly put!
Indeed, just take the following fact. The Mensheviks often say that it is the task of Social-Democracy always and everywhere to convert the proletariat into an independent political force. Is this true? Absolutely true! These are the great words of Marx, which every Marxist should always remember. But how do the Menshevik comrades apply them? Are they helping actually to separate the proletariat from the mass of bourgeois elements which surround it and to form it into an independent, self-reliant class? Are they rallying the revolutionary elements around the proletariat and preparing the proletariat for the role of leader of the revolution? The facts show that the Mensheviks are doing nothing of the kind. On the contrary, the Mensheviks advise the proletariat to enter more often into agreements with the liberal bourgeoisie—and thereby they are helping not to separate the proletariat as an independent class, but to fuse it with the bourgeoisie. The Mensheviks advise the proletariat to renounce the role of leader of the revolution, to cede that role to the bourgeoisie, to follow the bourgeoisie—thereby they are helping to convert the proletariat not into an independent political force, but into an appendage of the bourgeoisie. . . . That is to say, the Mensheviks are doing the very opposite of what they should be doing from the standpoint of the correct Marxist proposition. Yes, Comrade Tyszka was right when he said that the Mensheviks do not stand by but lie down on the point of view of Marxism. . . .
At the end of the discussion two draft resolutions were submitted: a Menshevik and a Bolshevik resolution. Of these two, the draft submitted by the Bolsheviks was adopted as a basis by an overwhelming majority of votes. Then came amendments to the draft. About eighty amendments were moved, mainly to two points in the draft: on the point concerning the proletariat as the leader of the revolution, and the point on the Cadets as an antirevolutionary force. That was the most interesting part of the discussion, for here the complexions of the different groups were revealed in special relief. The first important amendment was moved by Comrade Martov. He demanded that the words “proletariat as the vanguard” be substituted for the words “proletariat as the leader of the revolution.” In support of his amendment he said that the word “vanguard” expressed the idea more precisely. He was answered by Comrade Alexinsky who said that it was not a matter of precision, but of the two opposite points of view that were reflected in this, for “vanguard”
LONDON CONGRESS OF THE R.S.D.L.P.
and “leader” are two totally different concepts. To be the vanguard (the advanced detachment) means fighting in the front ranks, occupying the points most heavily under fire, shedding one’s blood, but at the same time being led by others, in this case by the bourgeois democrats; the vanguard never leads the general struggle, the vanguard is always led. On the other hand, to be a leader means not only fighting in the front ranks but also leading the general struggle, directing it towards its goal. We Bolsheviks do not want the proletariat to be led by the bourgeois democrats, we want the proletariat itself to lead the whole struggle of the people and direct it towards the democratic republic.
As a result, Martov’s amendment was defeated. All the other amendments of a similar nature were also defeated.
Another group of amendments was directed against the point about the Cadets. The Mensheviks proposed that it be recognised that the Cadets have not yet taken the path of counter-revolution. But the congress refused to accept this proposal and all amendments of that kind were rejected. The Mensheviks further proposed that in certain cases at least technical agreements with the Cadets be permitted. The congress also refused to accept this proposal and defeated all amendments of that kind. At last the resolution as a whole was voted on and it turned out that 159 votes were cast for the Bolshevik resolution, 104 against, the rest abstaining. The congress adopted the resolution of the Bolsheviks by a large majority.
From that moment, the point of view of the Bolsheviks became the point of view of the Party.
Furthermore, this vote produced two important results.
First, it put an end to the formal and artificial division of the congress into five groups (Bolsheviks, Mensheviks, Poles, Letts and Bundists) and introduced a new division based on principles: Bolsheviks (including here all the Poles and a majority of the Letts) and Mensheviks (including nearly all the Bundists). Second, the vote provided the most precise figures showing how the worker delegates were distributed among the groups: it turned out that in the Bolshevik group there were not 38 but 77 workers (38 plus 27 Poles plus 12 Letts), and that in the Menshevik group there were not 30 workers but 39 (30 plus 9 Bundists). The Menshevik group turned out to be a group of intellectuals.
IV
THE LABOUR CONGRESS
Before describing the discussion on the labour congress it is necessary to know the history of this question.* The fact of the matter is that this question is extremely confused and unclear. Whereas on the other points of our disagreements we already have two sharply defined trends in the Party, Bolshevik and Menshevik, on the question of the labour congress we have not two but a whole heap of
* This is all the more necessary because the Menshevik comrades who have migrated to the editorial offices of bourgeois newspapers are spreading fables about the past and present of this question (see the article “A Labour Congress,” from the pen of a prominent Menshevik, published in Tovarishch and reprinted in Bakinsky Dyen 43).
LONDON CONGRESS OF THE R.S.D.L.P.
trends, extremely unclear and contradictory. True, the Bolsheviks take a united and definite stand: they are opposed to a labour congress altogether. But among the Mensheviks utter chaos and confusion reign; they have split up into numerous groups, each one singing its own song and paying no heed to the others. Whereas the St. Petersburg Mensheviks, headed by Axelrod, propose that a labour congress be convened for the purpose of forming a party, the Moscow Mensheviks, headed by El, propose that it should be convened not for the purpose of forming a party, but with the object of forming a non-party “All-Russian Workers’ League.” The Mensheviks from the South go still further and, headed by Larin,44 call for the convocation of a labour congress with the object of forming not a party, and not a “Workers’ League,” but a wider “Toilers’ League” which, in addition to all the proletarian elements, could embrace also the Socialist-Revolutionary, semi-bourgeois “toiler” elements. I shall not dwell on other, less influential, groups and persons, like the Odessa and trans-Caspian groups, or like those half-witted “authors” of a comical pamphlet who call themselves “Brodyaga” and “Shura.”45
Such is the confusion that reigns in the ranks of the Mensheviks.
But how is the labour congress to be convened? How is it to be organised? In connection with what is it to be convened? Who is to be invited to it? Who is to take the initiative in convening it?
The same confusion reigns among the Mensheviks on all these questions as on the question of the object of the congress.
While some of them propose that the election of delegates to the congress should be made to coincide with the Duma elections and that the labour congress be thus organised by “unauthorised means,” others propose to trust to the government’s “connivance” or, in the last resort, to apply for its “permission,” while still others advise that the delegates be sent abroad—even if they number three or four thousand—and that the labour congress be held underground there.
While some Mensheviks propose that only definitely formed workers’ organisations be allowed to send representatives to the congress, others advise inviting representatives of the entire organised and unorganised proletariat, which numbers not less than ten millions. While some Mensheviks propose that the labour congress be convened on the initiative of the Social-Democratic Party with the participation of intellectuals, others advise that the Party and the intellectuals be thrust aside, and that the congress be convened only on the initiative of the workers themselves, without the participation of any intellectuals. While some Mensheviks insist on a labour congress being convened immediately, others propose that it be postponed indefinitely, and that, meanwhile, only agitation in favour of the idea of a labour congress be conducted. But what is to be done with the existing Social-Democratic Labour Party which has been leading the proletarian struggle for several years already, which has united 150,000 members in its ranks, which has already held five congresses, etc., etc.! “Send it to the devil?” Or what?
LONDON CONGRESS OF THE R.S.D.L.P.
In answer to this, all the Mensheviks, from Axelrod to Larin, declare unanimously that we have no proletarian party. “The whole point is that we have no party,” said the Mensheviks at the congress. “All we have is an organisation of petty-bourgeois intellectuals,” which must be replaced by a party with the aid of a labour congress. That is what Comrade Axelrod, the Menshevik reporter, said at the Party congress. But wait! What does that mean? Does it mean that all the congresses our Party has held, from the first (1898) to the latest (1907), in the organisation of which the Menshevik comrades took a most energetic part, that all the colossal expenditure of proletarian money and effort involved in the organisation of these congresses—and for which the Mensheviks are as much responsible as the Bolsheviks—does it mean that all this was mere deception and hypocrisy?!
Does it mean that all the fighting appeals the Party has issued to the proletariat, appeals which the Mensheviks also signed, that all the strikes and insurrections of 1905, 1906 and 1907, which flared up with the Party at their head, and often on the Party’s initiative, that all the victories achieved by the proletariat headed by our Party, that the thousands of proletarian victims who fell in the streets of St. Petersburg, Moscow, and elsewhere, who were immured in Siberia and who perished in prison for the sake of the Party, and under the banner of the Party— that all that was just a farce and a deception? So we have no party? We have only “an organisation of petty-bourgeois intellectuals”? Of course, that was a downright lie; an outrageous, brazen lie.
That, evidently, explains the boundless indignation which the above-mentioned statement by Axelrod roused among the worker delegates from St. Petersburg and Moscow. They jumped to their feet and energetically answered the reporter Axelrod: “You, who spend your time abroad, are bourgeois, not we. We are workers, and we have our Social-Democratic Party, and we will not allow anyone to defame it.” . . .
But let us suppose that a labour congress is held; let us imagine that it has already been held. The existing Social-Democratic Party therefore has been put into the archives, a labour congress has been convened in some way or another, and we want to organise at it a league of “workers” or “toilers,” whatever it may be. Well, what next? What programme will this congress adopt? What will be the complexion of the labour congress?
Some Mensheviks answer that the labour congress could adopt the programme of Social-Democracy, with certain deletions, of course; but they at once add that it might not adopt the programme of Social-Democracy and that this, in their opinion, would not be particularly harmful to the proletariat. Others answer more emphatically as follows: Since our proletariat is strongly imbued with petty-bourgeois tendencies, in all probability the labour congress will adopt not a Social-Democratic but a petty-bourgeois democratic programme. At the labour congress the proletariat will lose the Social-Democratic programme, but instead it will acquire a workers’ organisation that will unite all the workers in one league. That is what, for example, N. Cherevanin, the head of the Moscow Mensheviks, says (see “Problems of Tactics”).46
LONDON CONGRESS OF THE R.S.D.L.P.
And so: “A workers’ league without a Social-Democratic programme”—such is the probable result of a labour congress.
That, at all events, is what the Mensheviks themselves think. Evidently, while they disagree with one another on certain questions concerning the objects of the labour congress and the methods of convening it, the Mensheviks are agreed among themselves on the point that “we have no party, all we have is an organisation of petty-bourgeois intellectuals, which ought to be put into the archives.” . . .
It was within this framework that Axelrod’s report revolved.
It became evident from Axelrod’s report that agitation for a labour congress would practically and inevitably amount to agitation against the party, a war against it.
And the practical work of convening the labour congress would also inevitably amount to practical work in disorganising and undermining our present party.
And yet the Mensheviks—through the mouth of their reporter, and also in their draft resolution—requested the congress to prohibit agitation against attempts to organise a labour congress, i.e., against attempts leading to disorganisation of the Party.
It is interesting to note that, running through the speeches of the Menshevik speakers (with the exception of Plekhanov, who said nothing about the labour congress), were the slogans: “Down with the Party, down with Social-Democracy—long live the non-party principle, long live the non-Social-Democratic ‘Workers’ League.’” These slogans were not openly advanced by the speakers, but they ran as an undertone through their speeches.
It is not without reason that all the bourgeois writers, from the Syndicalists and Socialist-Revolutionaries to the Cadets and Octobrists—all so ardently express themselves in favour of a labour congress; after all, they are all enemies of our Party, and the practical work of convening a labour congress might considerably weaken and disorganise the Party. Why should they not welcome “the idea of a labour congress”?
The Bolshevik speakers said something entirely different. The Bolshevik reporter, Comrade Lindov, 47 after briefly characterising the main trends among the Mensheviks, proceeded to trace the conditions which gave rise to the idea of a labour congress. Agitation for a labour congress began in 1905, before the October days, during the repressions. It ceased during the October-November days. During the subsequent months of fresh repression, agitation for a labour congress revived. During the period of the First Duma, in the days of relative freedom, the agitation subsided. Then, after the dispersion of the Duma, it grew again, etc. The conclusion to be drawn is clear: in the period of relative freedom, when the Party is able to expand freely, there is naturally no ground for agitation for a labour congress with the object of forming “a broad non-party party.” On the other hand, during periods of repression, when the influx of new members into the Party gives way to an exodus, agitation for a labour congress, as an artificial measure for widening the narrow party, or replacing it by “a broad non-party party,” finds some ground. But it goes without saying that no artificial measures will be of any avail, for what is needed for the actual expansion of the Party is political freedom and not a labour congress, which itself needs such freedom.
To proceed. The idea of a labour congress, taken concretely, is fundamentally false, for it rests not on facts, but on the false proposition that “we have no party.” The point is that we have a proletarian party which loudly proclaims its existence, and whose existence is felt only too well by the enemies of the proletariat—the Mensheviks are fully aware of this—and precisely because we already have such a party, the idea of a labour congress is fundamentally false. Of course, if we did not have a party numbering over 150,000 advanced proletarians in its ranks, and leading hundreds of thousands of fighters, if we were only a tiny handful of uninfluential people as the German Social-Democrats were in the sixties or the French Socialists in the seventies of the last century, we ourselves would try to convene a labour congress with the object of squeezing a Social-Democratic Party out of it. But the whole point is that we already have a party, a real proletarian party, which exercises enormous influence among the masses, and to convene a labour congress, to form a fantastic “non-party party,” we would, inevitably, first of all have to “put an end” to the existing party, we would first of all have to wreck it.
That is why, in practice, the work of convening a labour congress must inevitably amount to a work of disorganising the Party. And whether success could ever be achieved
LONDON CONGRESS OF THE R.S.D.L.P.
in forming “a broad non-party party” in place of it, and indeed, whether such a party ought to be formed, is questionable. That is why the enemies of our Party, the Cadets and Octobrists, and the like, so heartily praise the Mensheviks for their agitation in favour of a labour congress.
That is why the Bolsheviks think that the work of convening a labour congress would be dangerous, would be harmful, for it would discredit the Party in the eyes of the masses and subject them to the influence of bourgeois democracy.
That is approximately what Comrade Lindov said. For a labour congress and against the Social-Democratic Party? Or, for the Party and against a labour congress? This is how the question stood at the congress. The Bolshevik worker delegates understood the question at once and vigorously came out “in defence of the Party”: “We are Party patriots,” they said. “We love our Party, and we shall not allow tired intellectuals to discredit it.”
It is interesting to note that Comrade Rosa Luxemburg, the representative of German Social-Democracy, entirely agreed with the Bolsheviks. “We German Social-Democrats,” she said, “cannot understand the comical dismay of the Menshevik comrades who are groping for the masses when the masses themselves are looking for the Party and are irresistibly pressing towards it.” . . . The discussion showed that the vast majority of the speakers supported the Bolsheviks.
At the end of the discussion two draft resolutions were submitted to a vote: a Bolshevik draft and a Menshe-
LONDON CONGRESS OF THE R.S.D.L.P.
vik draft. Of these two, the Bolshevik draft was accepted as a basis. Nearly all amendments on points of principle were rejected. Only one more or less important amendment was accepted, viz., against restricting freedom to discuss the question of a labour congress. The resolution as a whole stated that “the idea of convening a labour congress leads to the disorganisation of the Party,” “to the subjection of the broad masses of the workers to the influence of bourgeois democracy,” and, as such, is harmful to the proletariat. Moreover, the resolution drew a strict distinction between a labour congress and Soviets of Workers’ Deputies and their congresses which, far from disorganising the Party and competing with it, strengthen the Party by following its lead and helping it to solve practical problems in periods of revolutionary upsurge. Finally the resolution as a whole was adopted by a majority of 165 votes against 94. The rest of the delegates abstained from voting.
Thus, the congress rejected the idea of a labour congress as harmful and anti-Party. The voting on this question revealed to us the following important fact. Of the 114 worker delegates who took part in the voting, only 25 voted for a labour congress. The rest voted against it. Expressed in percentages, 22 per cent of the worker delegates voted for a labour congress, while 78 per cent voted against it. What is particularly important is that of the 94 delegates who voted for a labour congress, only 26 per cent were workers and 74 per cent were intellectuals. And yet the Mensheviks shouted all the time that the idea of a labour congress was a workers’ idea, that it was only the Bolshevik “intellectuals” who were opposing the convocation of a congress, etc. Judging by this vote, one should rather admit that, on the contrary, the idea of a labour congress is the idea of intellectual dreamers. . . . Apparently, even the Menshevik workers did not vote for the labour congress: of the 39 worker delegates (30 Mensheviks plus 9 Bundists) only 24 voted for a labour congress.
Baku, 1907
First published in the
Bakinsky Proletary, Nos. 1 and 2
June 20 and July 10, 1907
Signed: Koba Ivanovich
Лондонский съезд окончился. Вопреки ожиданиям либеральных писак, разных там
Вергежских [34] и Кусковых [35], – съезд дал нам не раскол, а дальнейшее
сплочение партии, дальнейшее объединение передовых рабочих всей России в одну
нераздельную партию. Это был настоящий всероссийский объединительный съезд: ибо
на нем впервые были представлены наиболее широко и полно наши польские,
бундовские и латышские товарищи, на нем впервые они приняли активное участие в
работах партийного съезда и, стало быть, впервые связали наиболее
непосредственно судьбу своих организаций с судьбой всей партии. В этом смысле
Лондонский съезд значительно подвинул вперед дело сплочения и укрепления
Российской Социал-Демократической Рабочей Партии.
Таков первый и важный результат Лондонского съезда.
Но этим не исчерпывается значение Лондонского съезда. Дело в том, что, вопреки
желанию тех же либеральных писак, съезд окончился победой “большевизма”, победой
революционной социал-демократии над оппортунистическим крылом нашей партии, над
“меньшевизмом”. Всем известны, конечно, наши разногласия по вопросу о роли
различных классов и партий в нашей революции и о нашем к ним отношении. Известно
также и то, что официальный центр партии, меньшевистский по своему составу, в
целом ряде выступлений становился в противоречие с партией в целом. Вспомните
хотя бы: историю с лозунгом Центрального Комитета об ответственном кадетском
министерстве, отвергнутым партией во время первой Думы; историю с лозунгом того
же ЦК о “возобновлении сессии Думы” после разгона первой Думы, тоже отвергнутым
партией; историю с известным призывом ЦК к всеобщей забастовке по поводу разгона
первой Думы, тоже отвергнутым партией... Необходимо было положить конец этому
ненормальному положению. А для этого в свою очередь необходимо было подвести
итог фактическим победам партии над оппортунистическим ЦК, победам, наполняющим
историю внутреннего развития нашей партии за весь истекший год, И вот,
Лондонский съезд подвел итог всем этим победам революционной социал-демократии,
и, закрепив за ней победу, он принял тактику этой социал-демократии.
Стало быть, отныне партия будет проводить строго классовую политику
социалистического пролетариата. Красное знамя пролетариата не будет больше
склоняться перед краснобаями либерализма. Не идущие пролетариату интеллигентские
шатания получили смертельный удар.
Таков второй, не менее важный результат Лондонского съезда нашей партии.
Фактическое объединение передовых рабочих всей России в единую всероссийскую
партию под знаменем революционной социал-демократии – таков смысл Лондонского
съезда, таков его общий характер.
Перейдем теперь к более подробной характеристике съезда.
I. Состав съезда
Всего на съезде присутствовало около 330 делегатов. Из них 302 были с правом
решающего голоса – представители более чем 150.000 членов партии, остальные –
совещательные. По фракциям распределялись приблизительно следующим образом:
(только решающие) 92 большевика, 85 меньшевиков, 54 бундовца, 45 поляков и 26
латышей.
С точки зрения общественного положения членов съезда (рабочие и нерабочие) съезд
представлял следующую картину: рабочих физического труда было всего 116;
конторщиков и приказчиков – 24; остальные – нерабочие. При этом рабочие
физического труда по фракциям распределялись следующим образом: в большевистской
фракции – 38 (36 процентов); в меньшевистской – 30 (31 процент); у поляков – 27
(61 процент); у латышей – 12 (40 процентов); у бундовцев – 9 (15 процентов). А
профессиональные революционеры распределялись по фракциям следующим образом: в
большевистской фракции – 18 (17 процентов); в меньшевистской – 22 (22 процента);
у поляков – 5 (11 процентов); у латышей – 2 (6 процентов); у бундовцев – 9 (15
процентов).
Мы все были “изумлены” этой статистикой. Как? Меньшевики так много кричали об
интеллигентском составе нашей партии, они день и ночь ругали большевиков
интеллигентами, они грозили прогнать всех интеллигентов из партии, они все время
третировали профессиональных революционеров – и вдруг у них во фракции оказалось
гораздо меньше рабочих, чем у “интеллигентов” – большевиков! У них оказалось
гораздо больше профессиональных революционеров, чем у большевиков! Но мы
объясняли меньшевистские крики тем, что “у кого что болит, тот о том и
кричит”...
Еще более интересны цифры о составе съезда с точки зрения “территориального
распределения” делегатов. Выяснилось, что большие группы меньшевистских
делегатов посылаются главным образом крестьянскими и ремесленными районами:
Гурия (9 делегатов), Тифлис (10 делегатов), малороссийская крестьянская
организация “Спилка” (кажется, 12 делегатов). Бунд (громадное большинство –
меньшевистское) и, как исключение, – Донецкий бассейн (7 человек). Между тем как
большие группы большевистских делегатов посылаются исключительно крупно –
промышленными районами: Петербург (12 делегатов), Москва (13 или или делегатов),
Урал (21 делегат), Иваново-Вознесенск (11 делегатов), Польша (45 делегатов).
Очевидно, тактика большевиков является тактикой крупно – промышленных
пролетариев, тактикой тех районов, где классовые противоречия особенно ясны и
классовая борьба особенно резка. Большевизм – это тактика настоящих пролетариев.
С другой стороны, не менее очевидно и то, что тактика меньшевиков является по
преимуществу тактикой ремесленных рабочих и крестьянских полупролетариев,
тактикой тех районов, где классовые противоречия не совсем ясны и классовая
борьба замаскирована. Меньшевизм – это тактика полубуржуазных элементов
пролетариата.
Так говорят цифры.
И это не трудно понять: нельзя серьезно говорить среди лодзинских, московских
или иваново-вознесенских рабочих о блоках с той самой либеральной буржуазией,
члены которой ведут с ними ожесточенную борьбу, то и дело “наказывая” их
частичными расчетами и массовыми локаутами – там меньшевизм не найдет себе
симпатий, там нужен большевизм, тактика непримиримой пролетарской классовой
борьбы. И наоборот, крайне трудно привить идею классовой борьбы гурийским
крестьянам или каким-нибудь шкловским ремесленникам, не чувствующим острых
систематических ударов классовой борьбы и потому охотно идущим на всякие
соглашения против “общего врага” – там пока не нужен большевизм, там нужен
меньшевизм, ибо там все проникнуто атмосферой соглашений и компромиссов.
Не менее интересен состав съезда с точки зрения национальностей. Статистика
показала, что большинство меньшевистской фракции составляют евреи (не считая,
конечно, бундовцев), далее идут грузины, потом русские. Зато громадное
большинство большевистской фракции составляют русские, далее идут евреи (не
считая, конечно, поляков и латышей), затем грузины и т. д. По этому поводу
кто-то из большевиков заметил шутя (кажется, тов. Алексинский [36]), что
меньшевики – еврейская фракция, большевики –
истинно-русская, стало быть, не мешало бы нам, большевикам, устроить в партии погром.
А такой состав фракций не трудно объяснить: очагами большевизма являются главным
образом крупно – промышленные районы, районы чисто русские, за исключением
Польши, тогда как меньшевистские районы, районы мелкого производства, являются в
то же время районами евреев, грузин и т.д.
Что же касается течений, наметившихся на съезде, то надо заметить, что
формальное деление съезда на 5 фракций (большевики, меньшевики, поляки и т. д.)
сохранило известную силу, правда, незначительную, только до обсуждения вопросов
принципиального характера (вопрос о непролетарских партиях, о рабочем съезде и
т. д.). С обсуждения вопросов принципиальных формальная группировка была
фактически отброшена и при голосованиях съезд обыкновенно разделялся на 2 части:
большевиков и меньшевиков. Так называемого центра, или болота, не было на
съезде. Троцкий оказался “красивой ненужностью”. Причем все поляки определенно
примыкали к большевикам. – Громадное большинство латышей тоже определенно
поддерживало большевиков. Бунд, фактически всегда поддерживавший громадным
большинством своих делегатов меньшевиков, формально вел в высшей степени
двусмысленную политику, вызывавшую улыбку с одной стороны, раздражение с другой.
Тов. Роза Люксембург художественно – метко охарактеризовала эту политику Бунда,
сказав, что политика Бунда не есть политика зрелой политической организации,
влияющей на массы, что – это политика торгашей, вечно высматривающих и вечно
выжидающих с надеждой: авось завтра сахар подешевеет. Из бундовцев большевиков
поддерживали только 8–10 делегатов, и то не всегда.
В общем преобладание, и довольно-таки значительное преобладание, было на стороне большевиков.
Таким образом, съезд был большевистский, хотя и не резко большевистский. Из
меньшевистских резолюций прошла только резолюция о партизанских выступлениях, и
то совершенно случайно: большевики на этот раз не приняли боя, вернее не
захотели довести его до конца, просто из желания “дать хоть раз порадоваться
тов. меньшевикам”...
II. Порядок дня. Отчет ЦК. Отчет Думской фракции
С точки зрения политических течений на съезде, работы съезда можно было бы разделить на 2 части.
Первая часть: прения по вопросам формальным, вроде порядка дня съезда, отчетов
ЦК и отчета Думской фракции, вопросам, имеющим глубокий политический смысл, но
связанным или связываемым с “честью” той или другой фракции, с мыслью о том,
“как бы не обидеть” ту или другую фракцию, “как бы не вызвать раскол”, – и
потому называемым вопросами формальными. Эта часть съезда прошла наиболее бурно
и поглотила наибольшее количество времени. А произошло это потому, что
соображения принципа отодвигались назад соображениями “морали” (“как бы не
обидеть”), стало быть, строго определенные группировки не создавались) нельзя
было сразу догадаться “чья возьмёт”, и фракции, в надежде увлечь за собой
“нейтрально-корректных”, предавались бешеной борьбе за преобладание.
Вторая часть: прения по вопросам принципиальным вроде вопроса о непролетарских
партиях, рабочем съезде и т. д. Тут уже отсутствовали соображения “морали”,
группировки происходили определенные, по строго определенным принципиальным
течениям, соотношение сил между фракциями выяснялось сразу, и потому эта часть
съезда была наиболее спокойной и плодотворной, – явное доказательство в пользу
того, что принципиальность в прениях – наилучшая гарантия плодотворности и
спокойствия работ съезда.
Перейдем к краткой характеристике первой части работ съезда.
После речи тов. Плеханова, открывшего съезд и отметившего в своей речи
необходимость соглашений “от случая к случаю” с “прогрессивными элементами”
буржуазного общества, съезд выбрал президиум из пяти (по одному из фракций),
выбрал мандатную комиссию и перешел к выработке порядка дня. Характерно, что
меньшевики и на этом съезде, точно так же, как и на прошлогоднем,
Объединительном, самым ярым образом выступили против предложения большевиков –
внести в порядок дня вопросы об оценке момента и о классовых задачах
пролетариата в нашей революции. Идет ли революция на подъем или она идет на
убыль, и сообразно с этим – надо ли ее “ликвидировать” или довести до конца,
каковы классовые задачи пролетариата в нашей революции, проводящие резкую грань
между ним и остальными классами русского общества, – вот каких вопросов боятся
тов. меньшевики. От них они бегут, как тень от солнца, они не хотят вынести на
свет корни наших разногласий. Почему? Потому, что в самой фракции меньшевиков
существуют глубокие разногласия по этим вопросам; потому, что меньшевизм не
представляет цельное течение, меньшевизм – это сброд течений, незаметных во
время фракционной борьбы с большевизмом, но сразу же прорывающихся при
принципиальной постановке вопросов момента и нашей тактики. Меньшевики не хотят
обнаружить эту внутреннюю слабость своей фракции. Большевики впали это и, в
интересах большей принципиальности прений, настаивали на внесении в порядок дня
вышеупомянутых вопросов. Меньшевики, видя, что принципиальность убивает их,
начали упорствовать, дали понять “корректным товарищам”, что они “обидятся”, – и
съезд не внес в порядок дня вопрос о моменте и т. д. В конце концов приняли
следующий порядок дня: отчет Центрального Комитета, отчет Думской фракции, об
отношении к непролетарским партиям, о Думе, о рабочем съезде, о профессиональных
союзах, о партизанских выступлениях, кризисы, локауты и безработица,
Штутгартский международный конгресс note38, организационные вопросы.
* * *
По вопросу об отчете ЦК главными докладчиками выступили тов. Мартов (от
меньшевиков) и тов. Рядовой [38] (от большевиков). Доклад Мартова был собственно
не доклад с серьезным освещением явлений, а задушевный рассказ о том, как
невинный ЦК принялся было руководить партией и затем Думской фракцией, и как
“ужасные” большевики мешали ему действовать, приставая своей принципиальностью.
Не принятые потом партией лозунги ЦК об ответственном кадетском министерстве, о
“возобновлении сессии Думы”, и т. д. и т. п. Мартов оправдывал тем, что момент
был неопределенный и во время затишья нельзя было выдвигать другие лозунги.
Неудачный призыв ЦК к всеобщей забастовке, а потом к частичным выступлениям
непосредственно после разгона первой Думы Мартов оправдывал той же
неопределенностью положения и невозможностью точно определить настроение масс.
Очень мало говорил о роли ЦК в расколе Петербургской организации [39]. Зато
слишком много говорил о конференции военных и боевых организаций, устроенной по
инициативе известной группы большевиков и внесшей, по мнению Мартова,
дезорганизацию и анархию в партийные организации. В конце доклада Мартов
призывал съезд принять во внимание трудные условия работы по руководству
партией, ввиду особенной сложности и запутанности момента, и не быть строгим по
отношению к ЦК. Очевидно, сам Мартов признавал за ЦК серьезные грехи.
Доклад тов. Рядового был совершенно другого характера. По его мнению, ЦК партии
обязан: 1) защищать и проводить программу партии, 2) осуществлять тактические
директивы, данные ему съездом партии, 3) охранять целость партии, 4) объединять
положительную работу партии. Между тем ЦК не исполнил ни одной из этих
обязанностей. Вместо того чтобы защищать и проводить программу партии, ЦК по
поводу известного аграрного обращения первой Думы [40] предлагал Думской фракции
социал-демократов, в интересах единства оппозиции, в интересах привлечения
кадетов, не вносить в думское обращение известного пункта нашей аграрной
программы о конфискации всей (помещичьей) земли, а ограничиться простым
заявлением об отчуждении земли без оговорки: с выкупом или без выкупа.
Подумайте только: ЦК партии предлагал выкинуть важнейший пункт программы партии
о конфискации земли. ЦК нарушал программу партии! ЦК, как нарушитель программы,
– можете ли себе представить этот неслыханный позор?
Далее. Вместо того чтобы проводить в жизнь хотя бы директивы Объединительного
съезда; вместо того, чтобы систематически углублять борьбу партий внутри Думы в
целях внесения большей сознательности в борьбу классов вне Думы; вместо того
чтобы осуществлять строго классовую независимую политику пролетариата, – ЦК
выдвинул лозунги об ответственном кадетском министерстве, о “возобновлении
сессии Думы”, “за Думу против камарильи” и т.д. и т.д., лозунги, стушёвывающие
борьбу партии в Думе, смазывающие классовые противоречия вне Думы, стирающие
всякую грань между боевой политикой пролетариата и соглашательской политикой
либеральной буржуазии, приспособляющие первую ко второй. И когда один из членов
Центрального Органа, стало быть и Центрального Комитета, тов. Плеханов, пошел
еще дальше по пути соглашения с кадетами и предложил партии войти в блок с
либеральной буржуазией, отбросив лозунг Учредительного собрания и выставив
приемлемый для либеральной буржуазии лозунг “полновластной Думы”, – ЦК не только
не протестовал против позорящей партию выходки тов. Плеханова, но даже
соглашался с ней, не осмелившись, впрочем, официально высказать свое согласие.
Вот как нарушал ЦК партии элементарные требования независимой классовой политики
пролетариата и постановлений Объединительного съезда!
ЦК, затемняющий классовое самосознание пролетариата; ЦК, подчиняющий политику
пролетариата политике либеральной буржуазии; ЦК, склоняющий знамя пролетариата
перед шарлатанами кадетского либерализма – вот до чего довели нас оппортунисты
меньшевизма!
Мы уже не говорим о том, как ЦК не только не охранял единство и дисциплину
партии, а систематически нарушал их, взяв на себя инициативу раскола в
Петербургской организации.
Не хотим распространяться также о том, что ЦК не объединял работу партии – это ясно само собой.
Чем все это объясняется, все эти ошибки ЦК? Конечно, не “ужасными” лицами,
заседавшими в ЦК, а тем, что меньшевизм, наполнявший тогда ЦК, не способен
руководить партией, он окончательно обанкротился, как политическое течение. С
этой точки зрения вся история ЦК является историей провала меньшевизма. И когда
нас упрекают тов. меньшевики, говоря, что мы “мешали” ЦК, мы “приставали” к нему
и т.д. н т. д., мы не можем не ответить этим морализирующим товарищам: да,
товарищи, мы “мешали” ЦК нарушать нашу программу, мы “мешали” ему приспособлять
тактику пролетариата ко вкусам либеральной буржуазна и будем мешать впредь, ибо
в этом наша священная обязанность...
Так приблизительно говорил товарищ Рядовой.
Из прений выяснилось, что большая часть товарищей, даже некоторые бундовцы,
поддерживают точку зрения тов. Рядового. И если все-таки не прошла резолюция
большевиков, отмечавшая ошибки ЦК, то потому, что сильно действовали на
товарищей соображения: “как бы не вызвать раскола”. Не прошла, конечно, и
меньшевистская резолюция о доверии ЦК. Прошел простой переход к очередным делам
без оценки деятельности ЦК...
* * *
Прения по вопросу об отчете Думской фракции представляли в общем повторение
прений по предыдущему вопросу. Оно и понятно: Думская фракция действовала под
прямым руководством ЦК, и, естественно, критика или защита ЦК являлась в то же
время критикой или защитой Думской фракции.
Интересно было замечание второго докладчика, тов. Алексинского (первым
докладчиком был тов. Церетели), о том, что лозунг Думской фракции, в большинстве
своем меньшевистской, об единстве оппозиции в Думе, о нераскалывании оппозиции и
необходимости идти вместе с кадетами – этот меньшевистский лозунг, по выражению
тов. Алексинского, потерпел в Думе полный крах, ибо по самым важным вопросам,
вроде вопросов о бюджете, армии и т. д., кадеты шли вместе со Столыпиным, и
социал-демократам-меньшевикам приходилось бороться рука об руку с депутатами от
крестьян против правительства и кадетов. Меньшевикам приходилось на деле
констатировать крах своей позиции и проводить в Думе лозунг большевиков о
необходимости вести за собой депутатов от крестьян в борьбе против правых и
кадетов.
Не менее интересно замечание польских товарищей о недопустимости со стороны
Думской фракции идти на общие собрания с народовцами [41], этими черносотенцами
Польши, не раз организовавшими и продолжающими организовывать теперь резню
социалистов Польши. На это два лидера кавказских меньшевиков [42] один за другим
ответили, что для Думской фракции важно не то, что делают партии у себя дома, –
а то, как они ведут себя в Думе, а народовцы ведут себя в Думе более или менее
либерально. Выходило, что партии надо характеризовать не по тому, что они делают
вне Думы, а по тому, что они говорят в Думе. Дальше этого оппортунизму некуда
идти...
Большинство ораторов соглашалось с точкой зрения тов. Алексинского, но резолюции
все-таки не было принято никакой и по этому вопросу, опять по тем же
соображениям: “не обидеть”. Отложив вопрос о резолюции, съезд прямо перешел к
следующему вопросу.
III. О непролетарских партиях
От вопросов формальных мы переходим к вопросам принципиальным, к вопросам наших разногласий.
Вопросы наших тактических разногласий – это вопросы о вероятных судьбах нашей
революции и о роли различных классов и партий русского общества в этой
революции. Что наша революция буржуазна, что она должна окончиться разгромом
крепостных, а не капиталистических порядков, что она может увенчаться лишь
демократической республикой, – в этом, кажется, все согласны в нашей партии.
Далее, что наша революция в общем и целом идет к подъему, а не к убыли, и что
нашей задачей является не “ликвидация” революции, а доведение ее до конца, – в
этом тоже, по крайней мере формально, все согласны, ибо меньшевики, как фракция,
нигде еще не заявляли о противном. Но каким образом довести до конца нашу
революцию? Какова роль пролетариата, крестьянства, либеральной буржуазии в этой
революции? При каком сочетании борющихся сил можно было бы довести до конца
текущую революцию? С кем идти, кого бить, и т.д. и т.д. Вот где начинаются у нас
разногласия.
Мнение меньшевиков. Так как наша революция буржуазна, то единственно буржуазия и
может быть вождем революции. Буржуазия была вождем великой революции во Франции,
она была вождем революций других государств Европы – она же должна быть вождем и
нашей русской революции. Пролетариат – главный борец революции, но он должен
идти за буржуазией и толкать ее вперед. Крестьянство тоже революционная сила, но
у него слишком много реакционного и потому пролетариату с ним гораздо реже
придется выступать совместно, чем с либерально-демократической буржуазией.
Буржуазия является более надежным союзником пролетариата, чем крестьянство.
Вокруг либерально-демократической буржуазии, как вокруг вождя, должны
сплачиваться все борющиеся силы. Поэтому наше отношение к буржуазным партиям
должно определяться не революционным положением: вместе с крестьянством против
правительства и либеральной буржуазии, во главе с пролетариатом, – а
оппортунистическим положением: вместе со всей оппозицией против правительства,
во главе с либеральной буржуазией. Отсюда тактика соглашений с либералами.
Таково мнение меньшевиков.
Мнение большевиков. Наша революция в самом деле буржуазна, но это еще не значит,
что вождем ее явится наша либеральная буржуазия. В 18-м столетии французская
буржуазия была вождем французской революции, но почему? Потому, что французский
пролетариат был слаб, он не выступал самостоятельно, он не выставлял своих
классовых требований, у него не было ни классового сознания, ни организации, он
шел тогда в хвосте у буржуазии, и буржуазия пользовалась им, как оружием для
своих буржуазных целей. Как видите, буржуазия не нуждалась тогда в союзнике в
лице царской власти против пролетариата – пролетариат сам был ее
союзником-слугой – и потому она могла быть тогда революционной, идти даже во
главе революции. Совершенно другое замечается у нас, в России. Русский
пролетариат далеко нельзя назвать слабым: он уже несколько лет выступает вполне
самостоятельно, выставляя свои классовые требования; он достаточно вооружен
классовым самосознанием, чтобы понимать свои интересы; он сплочен в свою партию;
у него сильнейшая в России партия со своей программой и тактически –
организационными принципами; во главе с этой партией он уже одержал ряд
блестящих побед над буржуазией... Может ли при этих условиях наш пролетариат
довольствоваться ролью хвоста либеральной буржуазии, ролью жалкого оружия в
руках этой буржуазии? Может ли, должен ли он идти за этой буржуазией, сделав ее
своим вождем? Может ли он не быть вождем революции? А посмотрите, что происходит
в лагере нашей либеральной буржуазии: наша буржуазия, запуганная
революционностью пролетариата, вместо того, чтобы идти во главе революции,
бросается в объятия контрреволюции, вступает с ней в союз против пролетариата. А
ее партия, партия кадетов, открыто, пред лицом всего мира вступает в соглашение
со Столыпиным, голосует за бюджет и армию в пользу царизма против народной
революции. Не ясно ли, что русская либеральная буржуазия представляет из себя
силу антиреволюционную, с которой надо вести самую беспощадную войну? И не прав
ли был тов. Каутский, говоря, что там, где пролетариат выступает самостоятельно,
буржуазия перестает быть революционной?..
Итак: русская либеральная буржуазия антиреволюционна; она не может быть ни
двигателем, ни, тем более, вождем революции; она является заклятым врагом
революции, и с ней надо вести упорную борьбу.
Единственным вождем нашей революции, заинтересованным и могущим повести за собой
революционные силы России на штурм царского самодержавия, – является
пролетариат. Только пролетариат сплотит вокруг себя революционные элементы
страны, только он доведет до конца нашу революцию. Задачей социал-демократии
является – сделать все возможное для подготовки пролетариата к роли вождя
революции.
В этом гвоздь большевистской точки зрения.
На вопрос: кто же может явиться надежным союзником пролетариата в деле доведения
до конца нашей революции – большевики отвечают: единственным сколько-нибудь
надежным и сильным союзником пролетариата является революционное крестьянство.
Не изменническая либеральная буржуазия, а революционное крестьянство будет
биться вместе с пролетариатом против всех устоев крепостных порядков.
Сообразно с этим наше отношение к буржуазным партиям должно определяться
положением: вместе с революционным крестьянством против царизма и либеральной
буржуазии, во главе с пролетариатом. Отсюда – необходимость борьбы с гегемонией
(предводительство) кадетской буржуазии и, стало быть, недопустимость соглашений
с кадетами.
Таково мнение большевиков.
В рамках этих двух позиций вращались речи докладчиков, Ленина и Мартынова, и
всех остальных ораторов.
Тов. Мартынов окончательно “углубил” точку зрения меньшевиков, категорически
отрицая допустимость гегемонии пролетариата и также категорически защищая идею
блока с кадетами.
Остальные ораторы, их громадное большинство, высказывались в духе большевистской позиции.
Особенно интересны речи тов. Розы Люксембург, передавшей съезду привет от имени
германских социал-демократов и развившей взгляд наших германских товарищей на
наши разногласия. (Мы тут связываем обе речи Р.Л., произнесенные в разное
время.) Вполне соглашаясь с большевиками по вопросам: о роли пролетариата, как
вождя революции, о роли либеральной буржуазии, как антиреволюционной силы и т.
д. и т.д. – Р. Люксембург критиковала лидеров меньшевизма, Плеханова и
Аксельрода, называя их оппортунистами и сравнивая их позицию с позицией
жоресистов во Франции. Я знаю, говорила Люксембург, что и у большевиков есть
некоторые промахи, странности, излишняя твердокаменность, но я их вполне понимаю
и оправдываю: нельзя не быть твердокаменным при виде расплывчатой, студенистой
массы меньшевистского оппортунизма. Та же излишняя твердокаменность замечалась у
гедистов [43] во Франции, лидер которых, тов. Гед, объявлял в известной
избирательной афише: “не сметь ни одному буржуа голосовать за меня, ибо я буду
отстаивать в парламенте только интересы пролетариев против всех буржуа”. И
несмотря на это, несмотря на эти резкости, мы, германские социал-демократы,
всегда стояли на стороне гедистов в их борьбе против изменников марксизма,
против жоресистов. То же самое надо сказать насчет большевиков, которых мы,
германские социал-демократы, будем поддерживать в их борьбе с оппортунистами
меньшевиками...
Так приблизительно говорила тов. Р. Люксембург.
Еще более интересно знаменитое письмо, присланное съезду Центральным Комитетом
Германской Социал-Демократической Партии и прочитанное Розой Люксембург.
Интересно оно тем, что, советуя партии бороться с либерализмом и признавая
особенную роль русского пролетариата, как вождя русской революции, – оно тем
самым признает все основные положения большевизма.
Таким образом, становилось ясным, что наиболее испытанная и наиболее
революционная в Европе германская социал-демократия открыто и ясно поддерживает
большевиков, как настоящих марксистов, в их борьбе против изменников марксизма,
против меньшевиков.
Любопытны также некоторые места в речи тов. Тышко, представителя польской
делегации в президиуме. Обе фракции уверяют нас, говорил тов. Тышко. что они
твердо стоят на точке зрения марксизма. И не всякому легко понять: кто же,
наконец, стоит на этой точке зрения, большевики или меньшевики... “Это мы стоим
на точке зрения марксизма”, – прерывают “слева” несколько меньшевиков. “Нет,
товарищи”, – ответил им Тышко, – “вы не стоите, а лежите на ней: ибо вся ваша
беспомощность в деле руководства классовой борьбой пролетариата, тот факт, что
вы умеете заучивать великие слова великого Маркса, но не умеете их применять, –
все это говорит о том, что вы не стоите, а лежите на точке зрения марксизма”.
Это было художественно метко.
В самом деле, возьмите хоть следующий факт. Меньшевики часто говорят, что
задачей социал-демократии всегда и везде является превращение пролетариата в
самостоятельную политическую силу. Верно ли это? Безусловно верно! Это – великие
слова Маркса, которые всегда должен помнить всякий марксист. Но как их применяют
тов. меньшевики? Содействуют ли они фактическому выделению пролетариата из массы
окружающих его буржуазных элементов в самостоятельный независимый класс?
Сплачивают ли они революционные элементы вокруг пролетариата и готовят ли они
пролетариат к роли вождя революции? Факты показывают, что ничего подобного
меньшевики не делают. Наоборот: меньшевики советуют пролетариату почаще
устраивать соглашения с либеральной буржуазией, – и, тем самым, содействуют не
выделению пролетариата в самостоятельный класс, а смешению его с буржуазией;
меньшевики советуют пролетариату отказаться от роли вождя революции, уступить
эту роль буржуазии, идти за буржуазией, – и, тем самым, содействуют не
превращению пролетариата в самостоятельную политическую силу, – а превращению
его в хвостик буржуазии... То есть, меньшевики делают как раз обратное тому, что
они должны были бы делать, исхода из правильного марксистского положения.
Да, прав был т. Тышко, когда сказал, что меньшевики не стоят, а лежат на точке зрения марксизма...
По окончании прений были предложены два проекта резолюции: меньшевистский и
большевистский. Из них громадным большинством голосов был принят за основу
проект большевиков.
Далее пошли поправки к проекту. Было внесено около 80 поправок. Вносились они
главным образом к двум пунктам проекта: к пункту о пролетариате, как вожде
революции, и к другому пункту – о кадетах, как антиреволюционной силе. Это была
самая интересная часть прений, ибо тут особенно резко выяснились физиономии
фракций. Первая важная поправка была внесена тов. Мартовым. Он требовал заменить
слова: “пролетариат, как вождь революции” словами: “пролетариат, как авангард”.
Мотивировал он тем, что слово “авангард” точнее выражает мысль. Ему возражал
тов. Алексинский. Он говорил, что дело не в точности, а в двух противоположных
точках зрения, сказывающихся в этом пункте: ибо “авангард” и “вождь” – два
совершенно различных понятия. Быть авангардом (передовым отрядом) – это значит
биться в передовых рядах) занимать наиболее обстреливаемые пункты, проливать
кровь, но в то же время быть руководимым другими, в данном случае, буржуазными
демократами: авангард никогда не руководит общей борьбой, но авангардом всегда
руководят, Наоборот: быть вождем – это значит не только биться в передовых
рядах, но и руководить общей борьбой, направлять ее к своей цели. Мы,
большевики, не хотим, чтобы пролетариатом руководили буржуазные демократы, – мы
хотим, чтобы пролетариат сам руководил всей борьбой народа и направлял ее к
демократической республике.
В результате поправка Мартова была провалена.
Все другие поправки такого же характера были также провалены.
Другая группа поправок направлена была против пункта о кадетах. Меньшевики
предлагали признать, что кадеты еще не стали на путь контрреволюции. Но съезд не
принял этого предложения, и все поправки этого характера были отвергнуты. Далее
предлагали меньшевики допустить в известных случаях хотя бы технические
соглашения с кадетами. Съезд не принял и этого предложениям провалив
соответствующие поправки.
Наконец проголосовали резолюцию в целом и оказалось, что 159 голосов – за
большевистскую резолюцию, 104 – против, а остальные воздержались.
Огромным большинством голосов съезд принял революцию большевиков.
Отныне точка зрения большевиков стала точкой зрения партии.
Кроме того, это голосование дало два важных результата:
Во-первых, оно положило конец формальному, искусственному делению съезда на 5
фракций (большевики, меньшевики, поляки, латыши, бундовцы) и открыло новое,
принципиальное деление: на большевиков (включая сюда всех поляков и большинство
латышей) и меньшевиков (включая почти всех бундовцев).
Во-вторых, голосование это дало наиболее точную статистику распределения рабочих
делегатов по фракциям: выяснилось, что в большевистской фракции не 38, а 77
рабочих (38 плюс 27 поляков, плюс 12 латышей), а в меньшевистской фракции не 30
рабочих, а 39 (30 плюс 9 бундовцев). Меньшевистская фракция оказалась фракцией
интеллигентской.
IV. О рабочем съезде
Прежде чем перейти к характеристике прений по вопросу о рабочем съезде,
необходимо познакомиться с историей вопроса*. [* Это тем более необходимо, что
тов. меньшевики, переселившись в редакции буржуазных газет, распространяют
небылицы о прошлом и настоящем этого вопроса (см. статью о "Рабочем съезде" в
"Товарище", принадлежащую перу видного меньшевика и перепечатанную в "Бакинском
Дне"[44].] Дело в том, что вопрос этот является крайне запутанным и
невыясненным, В то время как по другим пунктам наших разногласий в партии уже
имеются два резко определенных течения: большевистское и меньшевистское, – по
вопросу о рабочем съезде мы имеем не два, а целую кучу течений, крайне
невыясненных и противоречивых. Правда, большевики выступают сплоченно и
определенно: они вообще против рабочего съезда. Зато среди меньшевиков –
полнейший хаос и путаница: они разделились на множество групп, и каждая из них
поет по-своему, не слушая других. В то время как петербургские меньшевики, во
главе с Аксельродом, предлагают рабочий съезд для создания партии, – московские
меньшевики, во главе с Эль, предлагают его не в интересах создания партии, а с
целью создать беспартийный “общерусский рабочий союз”. Южные меньшевики идут еще
дальше и во главе с Лариным [45] призывают созвать рабочий съезд в целях
создания не партии и не “рабочего союза”, – а более широкого “трудового союза”,
который мог бы охватить, кроме всех пролетарских элементов, и эсеровские,
полубуржуазные, “трудовые” элементы. Я уж не говорю о других, менее влиятельных
группах и лицах, вроде одесской и закаспийской групп и вроде юродивых “авторов”
смешной брошюры – так называемых “Бродяги” и “Шуры” [46].
Такова путаница, царящая в рядах меньшевиков.
Но как созвать рабочий съезд, как его организовать, к чему приурочить его созыв,
кого пригласить на съезд, кому взять на себя инициативу созыва съезда?
По всем этим вопросам среди меньшевиков идет такая же путаница, как и по вопросу о цели съезда.
В то время как одни из них предлагают связать выборы на рабочий съезд с выборами
в Думу и, таким образом, “захватным путем” сорганизовать рабочий съезд, – другие
предлагают положиться на “попустительство” со стороны правительства, в крайнем
случае испросить у него “разрешение”, а третьи советуют отправить делегатов за
границу, будь их хоть 3–4 тысячи, и там нелегально провести рабочий съезд.
В то время как одни из меньшевиков предлагают дать представительство на съезд
только оформленным рабочим организациям, другие советуют привлечь на съезд
представителей всего вообще организованного и неорганизованного пролетариата,
насчитывающего в своих рядах не менее 10 миллионов человек.
В то время как одни из меньшевиков предлагают позвать рабочий съезд по
инициативе с.-д. партии с участием интеллигентов, другие советуют отбросить в
сторону и партию и интеллигентов, и созвать съезд лишь по инициативе самих
рабочих без всякого участия интеллигентов.
В то время как одни из меньшевиков настаивают на немедленном созыве рабочего
съезда, другие предлагают отложить его на неопределенное время, ограничиваясь
пока агитацией за идею рабочего съезда.
Ну, а как быть с существующей Социал-Демократической Рабочей Партией, вот уже
несколько лет руководящей борьбой пролетариата, сплотившей в своих рядах 150 000
членов, имевшей уже 5 съездов и т.д. и т.п.? “Похерить ее к черту”, или
как-нибудь иначе?
На это все меньшевики, от Аксельрода до Ларина, единогласно отвечают у что у нас
нет пролетарской партии. “В том-то и дело, что у нас нет партии”, – говорили нам
на съезде меньшевики, – “у нас есть только организация мелкобуржуазной
интеллигенции”, которую надо заменить партией при помощи рабочего съезда. Так
заявил на партийном съезде докладчик от меньшевиков, тов. Аксельрод.
Но позвольте, как же так? Значит, все эти съезды нашей партии, от первого (1898
г.) до последнего (1907 г.), в организации которых тов. меньшевики принимали
энергичнейшее участие; вся эта колоссальная трата пролетарских денег и сил,
трата, необходимая для организации съездов, трата, в которой меньшевики гак же
повинны, как и большевики, – все это, значит, один только обман и фарисейство?!
Значит, все эти боевые призывы партии к пролетариату, призывы, подписанные и
меньшевиками; все эти забастовки и восстания за 1905–1906–1907 гг.,
разыгравшиеся во главе с партией, часто по инициативе партии; все эти победы
пролетариата во главе с нашей партией; все эти тысячные жертвы пролетариата,
павшие на улицах Петербурга, Москвы и т.д., замуравленные в Сибири, загубленные
в тюрьмах во имя партии, под знаменем партии, – все это только комедия и обман?
И значит, у нас нет партии? У нас есть только “организация мелкобуржуазной интеллигенции”?
Это была, конечно, прямая неправда, возмутительная, наглая неправда.
Этим, должно быть, и объясняется то безграничное возмущение, которое вызвало
вышеупомянутое заявление Аксельрода среди петербургских и московских
делегатов-рабочих. Вскочив со своих мест, они энергично отвечали докладчику
Аксельроду: “Это ты, сидящий за границей, – буржуй, а немы; мы – рабочие, и у
нас есть своя социал-демократическая партия, которую мы не позволим унизить”...
Но, положим, что рабочий съезд состоится, представим себе, что он уже состоялся.
Существующую с.-д. партию, стало быть, сдали в архив, созвали так или иначе
рабочий съезд и хотим организовать на нем не то “рабочий”, не то “трудовой”
союз. Что же будет дальше? Какую программу примет этот съезд? Какова будет
физиономия рабочего съезда?
Одни из меньшевиков отвечают, что рабочий съезд мог бы принять программу
социал-демократии с некоторыми, конечно, урезками, но тут же они добавляют, что
он мог бы и не принять программы социал-демократов, что, по их мнению, не
представляет для пролетариата особенной беды. Другие отвечают более решительно:
так как наш пролетариат сильно проникнут мелкобуржуазными стремлениями, то, по
всей вероятности, рабочий съезд примет не социал-демократическую, а
мелкобуржуазную демократическую программу. На рабочем съезде пролетариат
потеряет социал-демократическую программу, но зато он приобретет рабочую
организацию, связывающую всех рабочих в один союз. Так говорит, например, глава
московских меньшевиков Н. Череванин (см. “Проблемы тактики”)[47].
Итак: “союз рабочих без социал-демократической программы” – таков вероятный
результат рабочего съезда.
Так, по крайней мере, думают сами меньшевики.
Очевидно, несогласные друг с другом меньшевики в некоторых вопросах о целях и
способах созыва рабочего съезда, они согласны в том, что “у нас нет партии, а
есть только организация мелкобуржуазной интеллигенции, которую надо сдать в
архив”...
В этих именно рамках и вращался доклад Аксельрода.
Из доклада Аксельрода выяснилось, что агитация за рабочий съезд практически
неизбежно сведется к агитации против партии, к войне с ней.
А практическая работа по созыву рабочего съезда также неизбежно сведется к
практической работе по дезорганизации и разложению нашей нынешней партии.
Между тем, меньшевики – устами своего докладчика, а также в своем проекте
резолюции – просили съезд запретить агитацию против попыток, направленных к
организации рабочего съезда, т.е. попыток, ведущих к дезорганизации партии.
И интересно: в речах меньшевистских ораторов (за исключением Плеханова, который
собственно о рабочем съезде ничего не сказал) красной нитью проходили лозунги:
долой партию, долой социал-демократию – да здравствует беспартийность, да
здравствует несоциал-демократический “рабочий союз”. Эти лозунги открыто не
выставлялись ораторами, но они сквозили в их речах.
Недаром все буржуазные писатели, от синдикалистов и эсеров до кадетов и
октябристов, – недаром все они так горячо высказываются за рабочий съезд: ведь
все они враги нашей партии, а практическая работа по созыву рабочего съезда
могла бы значительно ослабить и дезорганизовать партию. Как же им не
приветствовать “идею рабочего съезда”?
Совершенно другое говорили ораторы большевики.
Докладчик от большевиков, тов. Линдов[48], охарактеризовав вкратце главнейшие
течения среди самих меньшевиков, перешел к выяснению условий, породивших идею
рабочего съезда. Агитация за рабочий съезд началась в 1905 году, до октябрьских
дней, в момент репрессий, В октябрьско-ноябрьские дни она прекратилась. В
следующие месяцы новых репрессий рабоче-съездовская агитация опять оживилась. Во
время первой Думы, в дни относительной свободы, агитация притихла. Потом, после
разгона Думы, опять усилилась и т.д. Вывод ясен: в дни относительной свободы,
когда партия имеет возможность свободно расширяться, агитация за рабочий съезд в
целях создания “широкой беспартийной партии” естественно теряет почву; и
наоборот, в дни репрессий, когда прилив новых членов в партию сменяется отливом,
агитация за рабочий съезд, как за искусственную меру для расширения или для
замены узкой партии “широкой беспартийной”, находит себе известную почву. Но
само собой понятно, что никакие искусственные меры не помогут делу: ибо для
действительного расширения партии нужна политическая свобода, а не рабочий
съезд, который сам нуждается в такой свободе.
Далее. Идея рабочего съезда, взятая в ее конкретном виде, фальшива в корне: ибо
она опирается не на факты, а на неверное положение о том, что “у нас нет
партии”. Дело в том, что у нас есть пролетарская партия, она громко говорит о
своем существовании, она слишком серьезно дает о себе чувствовать врагам
пролетариата – об этом очень хорошо знают сами меньшевики – и именно потому, что
у нас есть уже такая партия, именно поэтому идея рабочего съезда является в
корне фальшивой. Конечно, если бы у нас не было партии, насчитывающей свыше 150
тысяч передовых пролетариев и ведущей за собой сотни тысяч борцов; если бы мы
представляли из себя маленькую кучку маловлиятельных людей вроде германских
социал-демократов 60-х годов или французских социалистов 70-х годов прошлого
века, – мы бы сами тогда постарались созвать рабочий съезд с целью выжать из
него социал-демократическую партию. Но в том-то и дело, что мы уже имеем партию,
настоящую пролетарскую партию, пользующуюся среди масс огромным влиянием, и для
того, чтобы созвать рабочий съезд, для того, чтобы создать фантастическую
“беспартийную партию”, нам неизбежно придется прежде всего
“покончить” с существующей партией, прежде всего разрушить ее...
Вот почему работа по созыву рабочего съезда неизбежно сведется на практике к
работе по дезорганизации партии. А удастся ли взамен когда-либо создать “широкую
беспартийную партию”, да и нужно ли ее создать – это еще вопрос.
Вот почему враги нашей партии, разные кадеты и октябристы, так усердно хвалят
меньшевиков за агитацию в пользу рабочего съезда.
Вот почему думают большевики, что работа по созыву рабочего съезда опасна,
вредна: ибо она дискредитирует партию в глазах масс и подчиняет их влиянию
буржуазной демократии.
Так приблизительно говорил тов. Линдов.
За рабочий съезд против с.-д. партии, или за партию против рабочего съезда?
Так стоял вопрос на съезде.
Рабочие делегаты большевики сразу поняли вопрос и энергично выступали “в защиту
партии”: “Мы патриоты партии”, – говорили они, – “мы любим свою партию и мы не
дадим дискредитировать ее усталым интеллигентам”.
Интересно, что представительница германской социал-демократии, тов. Роза
Люксембург, целиком соглашалась с большевиками. “Мы, – говорила она, –
германские социал-демократы, не можем понять смешную растерянность тов.
меньшевиков, ощупью ищущих массу, в то время как масса сама ищет партию и
неудержимо льнет к ней”...
Из прений выяснилось, что громадное большинство ораторов поддерживает большевиков.
По окончании прений были поставлены на голоса два проекта резолюции: большевиков
и меньшевиков. Из них за основу был принят проект большевиков. Поправки
принципиального характера почти все были отвергнуты. Приняли только одну более
или менее серьезную поправку против ограничения свободы обсуждения вопроса о
рабочем съезде, Резолюция в целом говорила о том, что “идея рабочего съезда
ведет к дезорганизации партии”, “к подчинению широких рабочих масс влиянию
буржуазной демократии”, и как таковая вредна для пролетариата. Причем резолюция
строго различала рабочий съезд от советов рабочих депутатов и их съездов,
которые не только не дезорганизуют партию, не только не конкурируют с ней, а,
наоборот, укрепляют партию, идя за ней и помогая ей в решении практических
вопросов в моменты революционного подъема.
Наконец резолюция в целом была принята большинством 165 против 94. Остальные воздержались.
Таким образом, съезд отверг идею рабочего съезда, как вредную, антипартийную.
Голосование по этому вопросу открыло нам следующее важное явление. Оказалось,
что из 114 рабочих делегатов, участвовавших в голосовании, за рабочий съезд
голосовали только 25, Остальные голосовали против. В процентном отношении 22%
рабочих делегатов голосовало за рабочий съезд, 78% – против. И что особенно
важно: из 94 делегатов, голосовавших за рабочий съезд, рабочих оказалось только
26%) интеллигентов – 74%.
А ведь меньшевики все время кричали, что идея рабочего съезда есть рабочая идея,
что только “интеллигенты” большевики противодействуют созыву съезда и пр. Если
судить по этому голосованию, то следовало бы скорее признать, что идея рабочего
съезда есть, наоборот, идея интеллигентских фантазеров...
Ведь даже меньшевики рабочие, по-видимому, не голосовали за рабочий съезд: из 39
рабочих делегатов (30 меньшевиков + 9 бундовцев) голосовало за рабочий съезд
только 24 человека.
Баку. 1907 год.
Впервые напечатано в газете
“Бакинский Пролетарий” №№ 1 и 2;
20 июня и 10 июля 1907 г.
Подпись: Коба Иванович
Ha terminado el Congreso de Londres. En contra de lo que esperaban los plumíferos liberales, todos esos Verguezhski33 y Kuskova34, el Congreso no nos ha traído la escisión, sino una mayor cohesión del Partido, una mayor unificación de los obreros avanzados de toda Rusia en un solo partido indivisible. Ha sido éste un verdadero Congreso de unificación de los socialdemócratas de toda Rusia, pues en él se han visto representados por primera vez, de la manera más amplia y completa, nuestros camaradas polacos, bundistas y letones, que, por primera vez, han tomado parte activa en los trabajos de un Congreso del Partido y, consiguientemente, por vez primera han ligado de la forma más directa la suerte de sus organizaciones a la suerte de todo el Partido. En este sentido, el Congreso de Londres ha hecho progresar considerablemente la cohesión y el fortalecimiento del Partido Obrero Socialdemócrata de Rusia. Este es el primer resultado importante del Congreso de Londres. Pero la significación del Congreso de Londres no se limita a esto. A despecho de esos mismos plumíferos liberales, el Congreso ha terminado con una victoria del “bolchevismo”, con una victoria de la socialdemocracia revolucionaria sobre el ala oportunista de nuestro Partido, sobre el “menchevismo”. Todo el mundo conoce, naturalmente, nuestras discrepancias en cuanto al papel de las diferentes clases y los distintos partidos en nuestra revolución y a nuestra posición frente a dichas clases y dichos partidos. Es también notorio que el centro oficial del Partido, menchevique por su composición, mantuvo en varias ocasiones una posición contraria a la de todo el Partido. Recordad aunque no sea más que lo ocurrido con la consigna del Comité Central relativa a un ministerio demócrata constitucionalista responsable, rechazada por el Partido en los tiempos de la primera Duma; con la consigna del mismo C. C. respecto a la “reanudación de las sesiones de la Duma” después de la disolución de la primera Duma, consigna rechazada también por el Partido; con el conocido llamamiento del C. C. a la huelga general con motivo de la disolución de la primera Duma, consigna igualmente rechazada por el Partido... Era necesario poner fin a esta situación anómala. Y para ello se imponía, a su vez, hacer el balance de las victorias reales obtenidas por el Partido sobre el C. C. oportunista, victorias que jalonan la historia del desarrollo interno de nuestro Partido durante todo el año transcurrido. Pues bien, el Congreso de Londres ha hecho el balance de todas estas victorias de la socialdemocracia revolucionaria y, después de haber refrendado su triunfo, ha adoptado la táctica que ella propugnaba. Por consiguiente, a partir de hoy el Partido realizará la política, rigurosamente de clase, del proletariado socialista. La bandera roja del proletariado no volverá a inclinarse ante los grandilocuentes charlatanes del liberalismo. Las vacilaciones de los intelectuales, impropias del proletariado, han recibido un golpe de muerte. Este es el segundo resultado, no menos importante, del Congreso de Londres de nuestro Partido. La unificación efectiva de los obreros avanzados de todo el país en un partido único para toda Rusia, bajo la bandera de la socialdemocracia revolucionaria; tal es el sentido del Congreso de Londres, tal ha sido su tónica general. Pasemos ahora a trazar una semblanza más detallada del Congreso.
I. La composición del Congreso. Al Congreso han asistido en total unos 330 delegados. 302 tenían voz y voto y representaban a más de 150.000 miembros del Partido; los restantes tenían sólo voz. Por fracciones, los delegados (con voz y voto) estaban distribuidos, aproximadamente, de la siguiente manera: 92 bolcheviques, 85 mencheviques, 54 bundistas, 45 polacos y 26 letones. Desde el punto de vista de la condición social de los delegados (obreros y no obreros), el Congreso ofrecía el siguiente cuadro: obreros manuales había en total 116; oficinistas y dependientes, 24; los demás no eran obreros. Los obreros manuales estaban distribuidos de la manera siguiente entre las fracciones: en la fracción bolchevique, 38 (36%); en la menchevique, 30 (31%); entre los polacos, 27 (61 %); entre los letones, 12 (40%); entre los bundistas, 9 (15%), Y los revolucionarios profesionales se hallaban distribuidos entre las fracciones del modo siguiente: en la fracción bolchevique, 18 (17%); en la menchevique, 22 (22%); entre los polacos, 5 (11 %); entre los letones, 2 (6%); entre los bundistas, 9 (15%), Todos quedamos “asombrados” ante esa estadística. ¿Cómo? Los mencheviques habían alborotado tanto diciendo que nuestro Partido era, por su composición, un partido de intelectuales; día y noche motejaban a los bolcheviques de intelectuales,
El congreso de Londres del POSDR (apuntes de un delegado)
amenazaban con expulsar a todos los intelectuales del Partido, trataban siempre con desprecio a los revolucionarios profesionales, ¡y de pronto resultaba que en su fracción había muchos menos obreros que en la de los “intelectuales” bolcheviques! ¡Resultaba que en su fracción había muchos más revolucionarios profesionales que en la de los bolcheviques! Pero nosotros habíamos explicado el griterío menchevique recordando aquello de que “cada uno grita por lo que le duele”… Todavía son más interesantes las cifras relativas a la composición del Congreso desde el punto de vista de la “distribución territorial” de los delegados. Resultó que los grupos numerosos de delegados mencheviques habían sido enviados principalmente por las zonas campesinas y artesanas: Guria (9 delegados), Tiflis (10 delegados), la organización campesina ucraniana “Spilka” (12 delegados, si no me equivoco), el Bund (una enorme mayoría menchevique) y, como excepción, la cuenca del Donetz (7 delegados). En cambio, los grupos numerosos de delegados bolcheviques habían sido enviados exclusivamente por las grandes zonas industriales: Petersburgo (12 delegados), Moscú (13 o 14 delegados), los Urales (21 delegados), Ivánovo- Vosnesensk (11 delegados), Polonia (45 delegado). Es evidente que la táctica de los bolcheviques es la táctica de los proletarios de la gran industria, la táctica de las regiones donde las contradicciones de clase se manifiestan más nítidamente y la lucha de clases es más violenta. El bolchevismo es la táctica de los auténticos proletarios. De otra parte, puede apreciarse con la misma evidencia que la táctica de los mencheviques es, predominantemente, la táctica de los obreros artesanos y de los semiproletarios del campo, la táctica de las regiones en que los antagonismos de clase no se manifiestan tan nítidamente y la lucha de clases aparece velada. El menchevismo es la táctica de los elementos semiburgueses del proletariado. Así lo indican los números. Y esto no es difícil de comprender: no se puede hablar en serio entre los obreros de Lodz, de Moscú o de Ivánovo-Vosnesensk de bloques con esa misma burguesía liberal cuyos miembros sostienen contra ellos una lucha encarnizada, “castigándolos” frecuentemente con despidos parciales y lockouts en masa; allí el menchevismo no encontrará simpatías, allí se siente necesidad del bolchevismo, de una táctica de intransigente lucha proletaria de clase. Y, por el contrario, es extraordinariamente difícil inculcar la idea de la lucha de clases a los campesinos de Guria o a los artesanos de Shklov, por ejemplo, que no sienten los duros y sistemáticos golpes de la lucha de clases y, por ello, aceptan de buen grado todo género de acuerdos contra el “enemigo común”: allí no se siente por ahora necesidad del bolchevismo, allí se siente necesidad del menchevismo, pues allí todo está penetrado de una atmósfera de acuerdos y compromisos. No es menos interesante la composición del Congreso desde el punto de vista de las nacionalidades. La estadística ha demostrado que la mayoría de la fracción menchevique la componen judíos (sin contar, naturalmente a los bundistas); después siguen los georgianos; y luego los rusos. En cambio, la inmensa mayoría de la fracción bolchevique está compuesta por rusos; después siguen los judíos (sin contar, naturalmente, a los polacos y a los letones), luego los georgianos, etc. A este propósito, un bolchevique (creo recordar que fue el camarada Aléxinski35) observó, en broma, que los mencheviques son una fracción judía y los bolcheviques una fracción genuinamente rusa, por lo que no estaría mal que nosotros, los bolcheviques, organizásemos en el Partido un pogromo. No es difícil explicar esa composición de las fracciones: los focos del bolchevismo son principalmente las zonas de la gran industria, zonas puramente rusas, a excepción de Polonia, mientras que las zonas mencheviques, las zonas de la pequeña producción, son, al mismo tiempo, zonas de población judía, georgiana, etc. En cuanto a las corrientes que se han manifestado en el Congreso, debemos señalar que la división formal del Congreso en 5 fracciones (bolcheviques, mencheviques, polacos, etc.) sólo se mantuvo, y eso muy relativamente, hasta que se inició la discusión de las cuestiones de principio (la de los partidos no proletarios, la del Congreso obrero, etc.). Al discutirse las cuestiones de principio, la división formal en grupos era, de hecho, dejada de lado y, a la hora de votar, el Congreso se dividía de ordinario en dos partes: bolcheviques y mencheviques. El llamado centro, o charca, no existía en el Congreso. Trotski resultó ser una “bella superfluidad”. Además, todos los polacos estaban manifiestamente al lado de los bolcheviques. La inmensa mayoría de los letones también apoyaba manifiestamente a los bolcheviques. Los delegados del Bund, que en su inmensa mayoría siempre apoyaban de hecho a los mencheviques, formalmente sostuvieron una política ambigua en sumo grado, que despertaba sonrisas por una parte y suscitaba irritación por otra. La camarada Rosa Luxemburgo caracterizó con arte sutil esta política del Bund, diciendo que no era la de una organización política madura, con influencia en las masas, sino una política de mercachifles, que eternamente viven al acecho y esperan eternamente ilusionados que quizá mañana el azúcar baje de precio. De los delegados bundistas, sólo 8 ó 10 apoyaban a los bolcheviques, y no siempre. En general, el predominio, un predominio bastante considerable, correspondía a los bolcheviques. Así, pues, el Congreso tenía un carácter
bolchevique, aunque no muy marcado. De las mociones mencheviques sólo prosperó la resolución sobre las acciones guerrilleras, y eso de una manera completamente casual: los bolcheviques no aceptaron combate esta vez; mejor dicho, no quisieron llevar el combate hasta el fin, movidos simplemente por el deseo de que “los camaradas mencheviques pudieran alegrarse aunque no fuese más que una vez”...
II. Orden del día. Informe del C.C. Informe de la minoría de la Duma. Desde el punto de vista de las corrientes políticas reveladas en el Congreso, las labores del mismo podrían dividirse en dos partes. Primera parte: los debates sobre cuestiones de carácter formal, como el orden del día del Congreso, los informes del C.C. y el informe de la minoría de la Duma, cuestiones que tenían un profundo sentido político, pero que estaban ligadas, o que se trataba de ligar, con el “honor” de esta o la otra fracción, con la idea de “no agraviar” a esta o la otra fracción, con la idea de “no provocar la escisión”, razón por la cual se les da el nombre de cuestiones de carácter formal. Esta parte del Congreso fue la más tempestuosa y absorbió la mayor cantidad de tiempo. Y ocurrió así porque las consideraciones de principio eran dejadas a un lado por consideraciones de tipo “moral” (“no agravian”); por tanto, no se formaban grupos rigurosamente delimitados, no era posible adivinar de buenas a primeras “quién se impondría”, y las fracciones, en la esperanza de atraerse a los delegados “neutrales y correctos”, se entregaban a una furiosa lucha por la primacía. Segunda parte: los debates sobre cuestiones de principio, como la de los partidos no proletarios, la del Congreso obrero, etc. Aquí ya no había consideraciones de tipo “moral”; se formaban grupos bien delimitados, según corrientes de principio rigurosamente determinadas, la correlación de fuerzas entre las fracciones se ponía en seguida de manifiesto; razón por la cual esta parte del Congreso fue la más tranquila y fecunda, demostración evidente de que el atenerse a los principios en las discusiones es la mejor garantía de fruto y de calma en las labores de un Congreso. Pasemos a caracterizar brevemente la primera parte de los trabajos del Congreso. Después del discurso del camarada Plejánov, que inauguró las labores del Congreso y señaló la necesidad de llegar “de vez en cuando” a acuerdos con los “elementos progresivos” de la sociedad burguesa, el Congreso eligió una presidencia de cinco (uno por cada fracción), eligió la comisión de credenciales y pasó a fijar el orden del día. Es característico que también en este Congreso, al igual que en el Congreso de Unificación celebrado el año pasado, los mencheviques arremetieran con toda furia contra la propuesta de los bolcheviques de incluir en “el orden del día los puntos sobre la apreciación del momento y sobre las tareas de clase del proletariado en muestra revolución. ¿Va la revolución en ascenso o va en descenso? y, de acuerdo con esto, ¿hay que llevarla hasta el fin o hay que “liquidarla”? ¿Qué tareas de clase, que marquen una acusada línea divisoria entre él y las demás clases de la sociedad rusa, debe cumplir el proletariado con nuestra revolución? He ahí las cuestiones que asustan a los camaradas mencheviques. Huyen de ellas como las tinieblas del sol, no quieren poner al descubierto las raíces de nuestras discrepancias. ¿Por qué? Porque en la propia fracción de los mencheviques existen profundas divergencias en estas cuestiones; porque el menchevismo no es una corriente homogénea, porque el menchevismo es un amasijo de tendencias que no se manifiestan en la lucha fraccional contra el bolchevismo, pero que salen a flote en cuanto se plantea en el terreno de los principios las cuestiones relacionadas con el momento y con nuestra táctica. Los mencheviques no quieren sacar a la luz del día esta debilidad, interna de su fracción. Los bolcheviques sabían esto y, en atención a que los debates tuvieran un mayor contenido de principio, insistían en la inclusión de los citados puntos en el orden del día. Los mencheviques, viendo que las cuestiones de principios son mortales para ellos, se obstinaron, dieron a entender a los “camaradas correctos” que ellos “se sentirían agraviados”, y el Congreso no incluyó en el orden del día la cuestión del momento actual, etc. Al final se aprobó el siguiente orden del día: informe del Comité Central, informe de la minoría de la Duma, actitud ante los partidos no proletarios, la Duma, el Congreso obrero, los sindicatos, acciones guerrilleras, las crisis, los lockouts y el paro forzoso, el Congreso Internacional de Stuttgart36, cuestiones de organización. --- En cuanto a la gestión del C. C., los principales informantes fueron el camarada Mártov (por los mencheviques) y el camarada Riadovói37 (por los bolcheviques). El informe de Mártov no fue, propiamente dicho, un informe que contuviese una exposición seria de los fenómenos, sino un relato sentimental de cómo el inocente C.C. se puso a dirigir el Partido y, después, la minoría de la Duma y de cómo los “terribles” bolcheviques obstaculizaron su actuación, importunándole con su fidelidad a los principios. Las consignas del C.C. propugnando la formación de un ministerio demócrata constitucionalista responsable, la “reanudación de las sesiones de la Duma”, etc., etc. -consignas rechazadas después por el Partido-, Mártov las quiso justificar diciendo que la situación era imprecisa y que en un período de calma no se podía lanzar otras consignas. El desafortunado llamamiento del C.C. a la huelga general y luego a acciones parciales
El congreso de Londres del POSDR (apuntes de un delegado)
inmediatamente después de la disolución de la primera Duma, lo quiso justificar refiriéndose otra vez a lo impreciso de la situación y a la imposibilidad de determinar con exactitud el estado de ánimo de las masas. Muy poco habló del papel del C.C. en la escisión de la organización de Petersburgo38. En cambio, habló demasiado de la Conferencia de las organizaciones socialdemócratas en el ejército y de los grupos de choque, convocada a iniciativa de cierto grupo de bolcheviques. En opinión de Mártov, esta Conferencia introdujo la desorganización y la anarquía en las organizaciones del Partido. Al final, del informe, Mártov exhortó al Congreso a tener en cuenta en qué difíciles condiciones había que dirigir el Partido, dadas la singular complejidad y la confusión del momento, y a no ser severos con el C.C. Por lo visto, el propio Mártov reconocía en su fuero interno que el C.C. había cometido graves pecados. El informe del camarada Riadovói tuvo un carácter completamente distinto. En su opinión, el C.C. del Partido estaba obligado: 1) a defender y aplicar el programa del Partido, 2) a realizar las directivas tácticas que le habían sido dadas por el Congreso del Partido, 3) a salvaguardar la integridad del Partido, 4) a unificar el trabajo práctico del Partido. Sin embargo, el C.C. no había cumplido ni una sola de estas obligaciones. En lugar de defender y aplicar el programa del Partido, el C.C., con motivo del conocido mensaje agrario de la primera Duma39, había indicado a la minoría socialdemócrata de la Duma, en interés de la unidad de la oposición y para atraer a los demócratas constitucionalistas, que no propusiera incluir en el mensaje de la Duma el conocido punto de nuestro programa agrario referente a la confiscación de toda la tierra (de los terratenientes), sino que se limitase simplemente a una declaración exigiendo la enajenación de la tierra, sin hacer constar si había de ser con indemnización o sin ella. Pensad por un momento: el C.C. del Partido propone desechar el importantísimo punto del programa del Partido sobro la confiscación de la tierra. ¡El C.C. vulnera el programa del Partido! El C.C. vulnerador del programa: ¿puede imaginarse esta vergüenza inaudita? Prosigamos. En lugar de llevar a la práctica por lo menos las directivas del Congreso de Unificación; en lugar de ahondar sistemáticamente la lucha de los partidos en la Duma, a fin de imprimir un carácter más consciente a la lucha de clases fuera de ella; en lugar de realizar una política proletaria independiente y rigurosamente clasista, el C.C. había lanzado las consignas por la formación de un ministerio demócrata constitucionalista responsable, la “reanudación de las sesiones de la Duma”, “por la Duma contra la camarilla”, etc., etc., consignas que difuminaban la lucha del Partido en la Duma, embotaban las contradicciones de clase fuera de la Duma, borraban toda línea divisoria entre la política combativa del proletariado y la política conciliadora de la burguesía liberal y adaptaban la primera a la segunda. Y cuando uno de los miembros de la redacción del Órgano Central -y, por tanto, también del Comité Central-, el camarada Plejánov, fue aún más allá por la senda del acuerdo con los demócratas constitucionalistas y propuso al Partido formar un bloque con la burguesía liberal, abandonando la consigna de la Asamblea Constituyente y proclamando la consigna, aceptable para la burguesía liberal, de “una Duma soberana”), el C.C. no sólo no protestó contra la descabellada propuesta del camarada Plejánov, que cubría de oprobio al Partido, sino que se mostró de acuerdo con ella, aunque sin atreverse a expresar oficialmente su conformidad. ¡Así vulneró el C.C. del Partido las exigencias elementales de una política independiente y clasista del proletariado, y los acuerdos del Congreso de Unificación! El C.C., oscureciendo la conciencia de clase del proletariado; el C.C., subordinando la política del proletariado a la política de la burguesía liberal; el C.C., humillando la bandera del proletariado ante los charlatanes del liberalismo demócrata- constitucionalista: ¡hasta allí nos han llevado los oportunistas del campo menchevique! No vamos a hablar ya de cómo el C.C., en vez de salvaguardar la unidad y la disciplina del Partido, las ha vulnerado de un modo sistemático, tomando la iniciativa de la escisión en la organización de Petersburgo. Tampoco vamos a extendernos para demostrar que el C.C. no ha unificado el trabajo del Partido: eso es claro de por sí. ¿A qué se debe todo ello, a qué obedecen todos esos errores del C.C.? Naturalmente, no a que fuesen personas “terribles” las que formaban el C.C., sino porque el menchevismo, entonces imperante en el C.C.., no es capaz de dirigir al partido y ha quebrado por completo como corriente política. Desde este punto de vista, toda la historia del C.C. es la historia del fracaso del menchevismo. Y cuando los camaradas, mencheviques nos lanzan reproches, diciendo que hemos “estorbado” en su actuación al C.C., que le hemos “importunado”, etc., etc., no podemos por menos de responder a estos moralizadores camaradas: sí, camaradas, nosotros hemos “estorbado” al C.C. en su emporio de vulnerar nuestro programa, le hemos “estorbado” en su empeño de adaptar la táctica del proletariado a los gustos de la burguesía liberal y seguiremos estorbándole, pues ello es nuestra sagrada obligación… Esto es, aproximadamente, lo que dijo el camarada Riadovói. Las discusiones evidenciaron que la mayor parte
de los camaradas, incluso algunos bundistas, apoyaban el punto de vista del camarada Riadovól y si, no obstante, no prosperó la resolución de los bolcheviques señalando los errores del C.C., fue porque en los camaradas influyó mucho la idea de “no provocar la escisión”. Naturalmente, tampoco prosperó la resolución menchevique dando un voto de confianza al C.C. Se pasó simplemente a los siguientes puntos del orden del día, sin dar una apreciación de la labor del C.C.... --- Los debates en torno al informe de la minoría de la Duma fueron, en líneas generales, una repetición de los debates relativos a la cuestión anterior. Y se comprende: la minoría de la Duma actuó bajo la dirección inmediata del C.C., y, naturalmente, la crítica o la defensa del C.C. era, al mismo tiempo, la crítica o la defensa de la minoría de la Duma. Tiene interés la observación del segundo informante, el camarada Aléxinski (el primer informante fue el camarada Tsereteli), respecto a la consigna sostenida por la minoría de la Duma, menchevique en su mayoría, propugnando la unidad de la oposición en la Duma, propugnando la necesidad de no escindir la oposición y de marchar de acuerdo con los demócratas constitucionalistas, Según la expresión del camarada Aléxinski, esta consigna menchevique sufrió en la Duma un fracaso rotundo, pues en las cuestiones más importantes - presupuesto, ejército, etc.- los demócratas constitucionalistas se fueron con Stolypin, y los socialdemócratas mencheviques tuvieron que luchar, al lado de los diputados de los campesinos, contra el gobierno y los demócratas constitucionalistas. Los mencheviques tuvieron que comprobar en la práctica el fracaso de su posición, tuvieron que aplicad en la Duma la consigna lanzada por los bolcheviques, sobre la necesidad de llevar tras de sí a los diputados de los campesinos en la lucha contra las derechas y los demócratas constitucionalistas. No menos interés tiene la observación, hecha por los camaradas polacos, de que es inadmisible para la minoría de la Duma reunirse en común con los nacional-demócratas40, estos cien-negristas de Polonia, que más de una vez han organizado y continúan organizando matanzas de socialistas polacos. A esto respondieron, uno tras otro, dos líderes de los mencheviques caucasianos41, diciendo que a la minoría de la Duma no debe importarle lo que hagan los partidos fuera de la Duma, sino su comportamiento en ella, y que los nacional- demócratas mantienen en la Duma una actitud más o menos liberal. Resulta que a los partidos no hay que caracterizarlos por lo que hagan fuera de la Duma, sino por lo que digan en la Duma. El oportunismo no puede ir más lejos... La mayoría de los oradores se mostró de acuerdo con el punto de vista del camarada Aléxinski, pero, no obstante, tampoco fue adoptada ninguna resolución a este respecto, por las mismas consideraciones de “no agraviar”. Sin tomar ninguna resolución, el Congreso pasó a la cuestión siguiente.
III. Sobre los partidos no proletarios. De las cuestiones formales pasamos a las cuestiones de principio, a las cuestiones que motivan nuestras discrepancias. Las cuestiones que motivan nuestras discrepancias tácticas son las relacionadas con los destinos probables de nuestra revolución y con el papel de las diferentes clases y partidos de la sociedad rusa en esta revolución. Que nuestra revolución es burguesa, que debe terminar con la derrota del régimen feudal, y no del régimen capitalista, y que sólo puede culminar en la república democrática, son cosas en las que, al parecer, todos estamos de acuerdo en el Partido. También estamos todos de acuerdo, por lo menos formalmente -los mencheviques, como fracción, en ninguna parte han hecho aún declaraciones en sentido contrario-, en que nuestra revolución, en términos generales, va en ascenso, y no en descenso, y en que nuestra tarea no es “liquidar” la revolución, sino llevarla hasta el fin. ¿Pero de qué modo podemos llevar hasta el fin nuestra revolución? ¿Cuál es el papel del proletariado, del campesinado, de la burguesía liberal en esta revolución? ¿Con qué combinación de las fuerzas en lucha se podría llevar hasta el fin la revolución en curso? ¿Con quién debemos ir, contra quién tenemos que descargar los golpes?, etc., etc. Ahí es donde comienzan nuestras discrepancias. Opinión de los mencheviques. Como nuestra revolución es burguesa, sólo la burguesía puede ser el jefe de la revolución. La burguesía fue el jefe de la gran revolución francesa y de las revoluciones en otros Estados de Europa; por tanto, debe serlo también de nuestra revolución rusa. El proletariado es el luchador principal de la revolución, pero debe ir tras la burguesía y empujarla adelante. El campesinado también constituye una fuerza revolucionaria, pero tiene mucho de reaccionario, por lo que el proletariado tendrá que actuar junto con él mucho menos frecuentemente que con la burguesía democrático liberal. La burguesía es un aliado más seguro del proletariado que los campesinos. Todas las fuerzas combatientes deben agruparse en torno a la burguesía democrático liberal como jefe. Por eso, nuestra actitud ante los partidos burgueses no debe estar determinada por la tesis revolucionaria: “con el campesinado, bajo la dirección del proletariado, contra el gobierno y la burguesía liberal”, sino por la tesis oportunista: “con toda la oposición, bajo la dirección de la burguesía liberal, contra el gobierno”. De ahí la táctica de acuerdos con los liberales. Tal es la opinión de los mencheviques.. Opinión de los bolcheviques. Nuestra revolución
El congreso de Londres del POSDR (apuntes de un delegado)
es, en efecto, burguesa, pero eso no significa aún que el jefe de ella haya de ser nuestra burguesía liberal. En el siglo XVIII la burguesía francesa fue el jefe de la revolución francesa, pero ¿por qué? Porque el proletariado francés era débil, no actuaba independientemente, no presentaba sus reivindicaciones de clase, no tenía ni conciencia de clase ni organización, iba entonces a la zaga de la burguesía y ésta lo utilizaba como arma para sus fines burgueses. Como veis, la burguesía no necesitaba entonces aliarse con el Poder real contra el proletariado -el propio proletariado era su aliado y servidor-, razón por la cual podía ser entonces revolucionaria y hasta ir a la cabeza de la revolución. Otra cosa completamente distinta se observa en nuestro país, en Rusia. Al proletariado ruso no se le puede calificar, ni mucho menos, de débil: hace ya unos cuantos años que actúa con plena independencia, presentando sus reivindicaciones de clase; tiene la suficiente conciencia de clase para comprender sus intereses; está unido en su partido; posee el partido más fuerte de Rusia, con su programa y sus principios tácticos y de organización; dirigido por este partido, ha obtenido ya varias victorias brillantes sobre la burguesía... ¿Puede nuestro proletariado, en estas condiciones, conformarse con el papel de apéndice deja burguesía liberal, con el papel de mísero instrumento en manos de esa burguesía ? ¿Puede ir tras esa burguesía, debe seguirla, haciendo de ella su jefe? ¿Puede no ser el jefe de la revolución? Fijaos en lo que sucede en el campo de nuestra burguesía liberal: nuestra burguesía, asustada por el espíritu revolucionario del proletariado, en lugar de ir a la cabeza de la revolución, se echa en brazos de la contrarrevolución, entra en alianza con ella contra el proletariado. Y su partido, el partido de los demócratas constitucionalistas, concierta públicamente, a la vista de todo el mundo, un acuerdo con Stolypin, vota a favor del presupuesto y del ejército en beneficio del zarismo y contra la revolución popular. ¿No está claro, acaso, que la burguesía liberal rusa es una fuerza antirrevolucionaria, contra la que se debe librar la guerra más implacable? ¿Y no tenía razón el camarada Kautsky al decir que la burguesía deja de ser revolucionaria en donde el proletariado actúa independientemente?... Así, pues, la burguesía liberal rusa es antirrevolucionaria; no puede ser ni el motor ni mucho menos el jefe de la revolución; es un enemigo jurado de la revolución, y contra ella hay que sostener una lucha tenaz. El proletariado es el único jefe de nuestra revolución; sólo él está interesado en llevar tras de sí las fuerzas revolucionarias de Rusia al asalto de la autocracia zarista, y sólo él puede hacerlo. Sólo el proletariado agrupará en torno suyo a los elementos revolucionarios del país, sólo él llevará hasta el fin nuestra revolución. La misión de la socialdemocracia consiste en preparar lo mejor posible al proletariado para que desempeñe el papel de jefe de la revolución. Este es el quid del punto de vista bolchevique. A la pregunta de con qué aliados seguros puede contar el proletariado para llevar hasta el fin nuestra revolución, los bolcheviques contestan: el único aliado seguro y fuerte del proletariado es el campesinado revolucionario. No será la traidora burguesía liberal, sino los campesinos revolucionarios quienes lucharán al lado del proletariado contra todos los pilares del orden feudal. De acuerdo con esto, nuestra actitud ante los partidos burgueses debe estar determinada por la siguiente tesis: con el campesinado revolucionario, bajo la dirección del proletariado, contra el zarismo y la burguesía liberal. De ahí la necesidad de la lucha contra la hegemonía (dirección) de la burguesía demócrata constitucionalista y, por tanto, la inadmisibilidad de los acuerdos con ella. Tal es la opinión de los bolcheviques. En torno a estas dos posiciones giraron los discursos de los informantes, Lenin y Martinov, y de todos los demás oradores. El camarada Martinov “ahondó” definitivamente el punto de vista de los mencheviques, negando de una manera categórica la admisibilidad de la hegemonía del proletariado y defendiendo no menos categóricamente la idea del bloque con los demócratas constitucionalistas. Los restantes oradores, su inmensa mayoría, se manifestaron en el sentido de la posición bolchevique. Tienen particular interés los discursos de la camarada Rosa Luxemburgo, que dirigió al Congreso un saludo en nombre de los socialdemócratas alemanes y expuso el punto de vista de los camaradas alemanes acerca de nuestras discrepancias. (Aquí resumimos los dos discursos de R. L., pronunciados en distintos momentos.) Mostrándose de completo acuerdo con los bolcheviques en las cuestiones relativas al papel del proletariado como jefe de la revolución, al papel de la burguesía liberal como fuerza antirrevolucionaria, etc., etc., R. Luxemburgo criticó a los líderes del menchevismo, Plejánov y Axelrod, calificándolos de oportunistas y comparando su posición con la posición de los jauresistas en Francia. Yo sé, dijo Rosa Luxemburgo, que también los bolcheviques tienen algunos yerros, sus rarezas, excesiva intransigencia, pero yo los comprendo plenamente y los justifico: no se puede por menos de ser firme como la roca a la vista de esa masa informe y gelatinosa que es el oportunismo menchevique. Esa misma excesiva intransigencia se observaba entre los guesdistas42 en Francia, cuyo líder, el camarada Guesde, declaraba en un conocido cartel electoral “Que ni un solo burgués ose votar por
mí, pues no he de defender en el Parlamento más que los intereses de los proletarios contra todos los burgueses”. Y a pesar de eso, a pesar de esas brusquedades, nosotros, los socialdemócratas alemanes, siempre hemos estado al lado de los guesdistas en su lucha contra los traidores al marxismo, contra las jauresistas. La mismo cabe decir a propósito de las bolcheviques, a los que nosotros, los socialdemócratas alemanes, hemos de apoyar en su lucha contra los oportunistas mencheviques... Esta es, aproximadamente, lo que dijo la camarada R. Luxemburgo. Aún más interesante es la tan conocida carta enviada al Congreso por el Comité Central del Partido Socialdemócrata Alemán y leída por Rosa Luxemburgo. Es interesante porque al aconsejar al Partido que luche contra el liberalismo y al reconocer el papel especial del proletariado ruso como jefe de la revolución rusa, reconoce todas las tesis fundamentales del bolchevismo. Así pues, ha quedado en claro que la socialdemocracia alemana, la más probada y la más revolucionaria de Europa, apoya abierta y francamente a los bolcheviques, como verdaderos marxistas en su lucha contra los traidores al marxismo contra los mencheviques. Ofrecen también interés algunos pasajes del discurso del camarada Tyszka, representante de la delegación polaca en la presidencia. Ambas fracciones nos aseguran; decía el camarada Tyszka, que se mantienen con firmeza en el punto de vista del marxismo. Y no para todos es fácil comprender quiénes se mantienen, en definitiva, en este punto de vista: los bolcheviques o los mencheviques... “Nosotros somos los que nos mantenemos en el punto de vista del marxismo”, le interrumpieron desde la “izquierda” algunos mencheviques. “No, camaradas -les contestó Tyszka-, vosotros no os mantenéis en él, vosotros yacéis sobre él: pues toda vuestra impotencia para dirigir la lucha de clase del proletariado, el hecho de que sepáis aprender de memoria las grandes palabras del gran Marx, pero que no sepáis aplicarlas, todo eso indica que no os mantenéis en el punto de vista del marxismo, sino que yacéis sobre él”. Atinada y expresiva definición. En efecto, tomad aunque sólo sea el hecho siguiente. Los mencheviques dicen a menudo que la tarea de la socialdemocracia siempre y en todas partes es la transformación del proletariado en una fuerza política independiente. ¿Es cierto esto? ¡Indudablemente, es cierto! Son grandes palabras de Marx, que siempre debe tener presentes todo marxista. ¿Pero cómo las aplican los camaradas mencheviques? ¿Contribuyen ellos a que el proletariado se destaque efectivamente de la masa de elementos burgueses que la rodean, convirtiéndose en una clase independiente? ¿Agrupan ellos a los elementos revolucionarios en torno al proletariado y preparan a éste para desempeñar el papel de jefe de la revolución? Los hechos demuestran que los mencheviques no hacen nada de eso. Por el contrario: los mencheviques aconsejan al proletariado que concierte más a menudo acuerdos con la burguesía liberal, y, de esta manera, no contribuyen a que el proletariado se destaque como clase independiente, sino a que se confunda con la burguesía; las mencheviques aconsejan al proletariado que renuncie al papel de jefe de la revolución, que ceda este papel a la burguesía, que siga a la burguesía, y, de esta manera, no contribuyen a la conversión del proletariado en una fuerza política independiente, sino a su conversión en un apéndice de la burguesía... Es decir, los mencheviques hacen precisamente lo contrario de lo que deberían hacer partiendo de una tesis marxista justa. Sí, tenía razón el camarada Tyszka cuando decía que los mencheviques no se mantienen en el punto de vista del marxismo, sino que yacen sobre él... Al terminar los debates, fueron propuestos dos proyectos de resolución: uno menchevique y otro bolchevique. Por una enorme mayoría fue aprobado, como base, el que habían presentado los bolcheviques. Después vinieron las enmiendas al proyecto. Fueron presentadas cerca de 80 enmiendas. Estas se referían, principalmente, a dos puntos del proyecto: al punto acerca del proletariado como jefe de la revolución y al punto acerca de los demócratas constitucionalistas como fuerza antirrevolucionaria. Esta fue la parte más interesante de los debates, pues aquí se puso en claro con singular relieve la fisonomía de cada fracción. La primera enmienda importante fue presentada por el camarada Mártov. Exigía éste que fuesen sustituidas las palabras “el proletariado, como jefe de la revolución” por las palabras “el proletariado, como vanguardia”. Explicó la enmienda diciendo que la palabra “vanguardia” expresaba con mayor exactitud la idea. El camarada Aléxinski objetó, diciendo que no se trataba de exactitud, sino de dos opiniones contrarias reflejadas en este punto, pues “vanguardia” y “jefe” son dos conceptos totalmente distintos. Ser vanguardia (destacamento avanzado) significa batirse en las primeras filas, ocupar los lugares más expuestos, derramar la sangre, pero, al mismo tiempo, significa ser dirigido por otros, en el caso presente por los demócratas burgueses: la vanguardia nunca dirige la lucha general, sino que es siempre dirigida. Por el contrario, ser el jefe no significa sólo batirse en las filas avanzadas, sino también dirigir la lucha general, orientarla hacia un objetivo propio. Nosotros, los bolcheviques, no queremos que dirijan al proletariado los demócratas burgueses; nosotros queremos que el proletariado mismo dirija toda la
El congreso de Londres del POSDR (apuntes de un delegado)
lucha del pueblo y la oriente hacia la república democrática. Como resultado, la enmienda de Mártov fue rechazada. También lo fueron todas las demás enmiendas del mismo carácter. Otro grupo de enmiendas estuvo dirigido contra el punto relativo a los demócratas constitucionalistas. Los mencheviques proponían reconocer que los demócratas constitucionalistas todavía no marchaban por el camino de la contrarrevolución. Pero el Congreso no aceptó esta propuesta, y todas las enmiendas de este carácter fueron rechazadas. Además, los mencheviques proponían permitir en ciertos casos aunque no fuese más que acuerdos de carácter técnico con los demócratas constitucionalistas. El Congreso tampoco aceptó esta propuesta rechazando las correspondientes enmiendas. Por fin, se puso a votación la resolución en su conjunto, y resultó que la resolución bolchevique obtuvo 159 votos a favor y 104 en contra; los restantes delegados se abstuvieron. Por una enorme mayoría de votos el Congreso aprobó la resolución de los bolcheviques. Desde ese momento el punto de vista de los bolcheviques pasó a ser el punto de vista del Partido. Además, esa votación tuvo dos consecuencias importantes: En primer lugar, puso fin a la división formal y artificial del Congreso en 5 fracciones (los bolcheviques, los mencheviques, los polacos, los letones y los bundistas) y dio comienzo a una nueva división, basada en los principios: bolcheviques (incluyendo aquí a todos los polacos y a la mayoría de los letones) y mencheviques (incluyendo a casi todos los bundistas). En segundo lugar, esa votación dio una estadística más exacta de la distribución de los delegados obreros por fracciones: se vio que en la fracción bolchevique no había 38 obreros, sino 77 (38, más 27 polacos, más 12 letones), y que en la fracción menchevique, no había 30 obreros, sino 39 (30, más 9 bundistas). La fracción menchevique resulto ser una fracción de intelectuales.
IV. Sobre el congreso obrero. Antes de caracterizar las discusiones en torno a la cuestión del Congreso obrero, es necesario conocer la historia del asunto*. Este es en extremo embrollado y no ha sido puesto en claro. Mientras que en otros puntos de nuestras discrepancias hay ya en el Partido
* Es tanto más necesario por cuanto los camaradas mencheviques, que se han mudado a las redacciones de periódicos burgueses, propalan infundíos sobre el pasado y el presente de esta cuestión (v. el artículo “El Congreso obrero” en “Toyárisch”, debido a la pluma de un destacado menchevique y reproducido en “Bakinski Dien”43). dos corrientes netamente definidas -la bolchevique y la menchevique-, en la cuestión del Congreso obrero no tenemos dos, sino todo un montón de corrientes, en extremo confusas y contradictorias. Es verdad que los bolcheviques intervienen unánimemente y de un modo bien definido: están en principio contra el Congreso obrero. En cambio, entre los mencheviques reinan el caos y la confusión más completos: se han dividido en multitud de grupos, y cada uno entona su canción, sin escuchar a los demás. Mientras que los mencheviques de Petersburgo, con Axelrod a la cabeza, proponen el Congreso obrero para la formación de un partido, los mencheviques de Moscú, con Ell al frente, lo proponen no para constituir un partido, sino con el fin de organizar una “unión obrera de toda Rusia” sin carácter de partido. Los mencheviques del Sur van todavía más lejos y, con Larin44 a la cabeza, exhortan a que se convoque el Congreso obrero con el fin de fundar, no un partido ni una “unión obrera”, sino una “unión del trabajo” más amplia, que pueda agrupar, además de a todos los elementos proletarios, a los elementos eseristas, semiburgueses y “del trabajo”. No hablo ya de otros grupos y personas, menos influyentes, como el grupo de Odessa y el transcaspiano, y como esos desquiciados “autores” de un ridículo folleto los llamados “Brodiaga” y “Shura”45. Tal es la confusión que reina en las filas de los mencheviques. Pero, ¿cómo convocar el Congreso obrero, cómo organizarlo, con qué acontecimiento se debe hacer coincidir su convocatoria, a quién invitar al Congreso, quién debe tomar la iniciativa de su convocatoria? En todas estas cuestiones existe entre los mencheviques la misma confusión que en cuanto a la finalidad del Congreso. Mientras unos mencheviques proponen que se haga coincidir las elecciones al Congreso obrero con las elecciones a la Duma y que, de este modo, se organice el Congreso obrero por sorpresa, aprovechando las circunstancias, otros proponen que se confíe en la “tolerancia” del gobierno y, en caso extremo, se pida a éste “autorización”; otros aconsejan que se envíe a los delegados al extranjero, aunque su número sea de 3.000 ó 4.000, y que se celebre allí, ilegalmente, el Congreso obrero. Mientras unos mencheviques proponen que sólo se conceda representación en el Congreso a las organizaciones obreras constituidas, otros aconsejan que se invite al Congreso a los representantes de todo el proletariado en general -el organizado y el no organizado-, que cuenta en sus filas con no menos de 10.000.000 de personas. Mientras unos mencheviques proponen que se convoque el Congreso obrero a iniciativa del Partido Socialdemócrata, con la participación de los intelectuales, otros aconsejan que se deje a un lado al
Partido y a los intelectuales y se convoque el Congreso a iniciativa de los obreros mismos, sin participación alguna de los intelectuales. Mientras unos mencheviques insisten en la convocatoria inmediata del Congreso obrero, otros proponen que se aplace por tiempo indefinido, limitándose por el momento a una campaña de agitación en favor de la idea del Congreso obrero. Bien, ¿y qué hacer con el Partido Obrero Socialdemócrata, que existe ya y que viene dirigiendo desde hace unos cuantos años la lucha del proletariado, que agrupa en sus filas a 150.000 miembros, que ha celebrado ya 5 Congresos, etc., etc.? ¿”Mandarlo al diablo”, o qué hacer? A esto, todos los mencheviques, desde Axelrod hasta Larin, responden unánimes que no tenemos un partido proletario. “Lo que ocurre es que no tenemos partido -nos decían en el Congreso los mencheviques-; únicamente tenemos una organización de la intelectualidad pequeñoburguesa”, que debe ser sustituida por un partido mediante el Congreso obrero. Así se expresó en el Congreso del Partido el camarada Axelrod, informante menchevique. Pero, ¿cómo es eso? Entonces, ¡¿todos los Congresos de nuestro Partido, desde el primero (1898) hasta el último (1907), en cuya organización han tomado parte muy activa los camaradas mencheviques; todo ese gasto colosal de dinero proletario y de energías proletarias, necesario para la organización de los Congresos, ese gasto del que los mencheviques son tan responsables como los bolcheviques, todo eso no ha sido más que engaño y fariseísmo?! Entonces, ¿todos los combativos llamamientos del Partido al proletariado, llamamientos suscritos también por los mencheviques; todas las huelgas e insurrecciones de los años 1905-1906-1907, que se desarrollaron yendo a la cabeza el Partido, frecuentemente a iniciativa del Partido; todas las victorias del proletariado con nuestro Partido a la cabeza; todos los miles de proletarios caídos en las calles de Petersburgo, Moscú, etc., emparedados en Siberia, consumidos en las cárceles en aras del Partido, bajo la bandera del Partido, todo eso no es más que comedia y engaño? Entonces, ¿no tenemos partido? ¿Solo tenemos una “organización de la intelectualidad pequeñoburguesa”? Eso, claro está, es una mentira desvergonzada, una mentira vil, indignante. A ello se debe, por lo visto, la desbordante indignación que provocó la citada declaración de Axelrod entre los delegados obreros de Petersburgo y Moscú. Saltando de sus asientos, replicaron enérgicamente a Axelrod: “'Tú, que estás en el extranjero, eres un burgués, y no nosotros; nosotros somos obreros, tenemos nuestro propio Partido Socialdemócrata y no permitiremos que sea humillado”... Pero supongamos que el Congreso obrero se va a celebrar; figurémonos que ya se ha convocado. El Partido Socialdemócrata hoy existente ha sido, por tanto, entregado al archivo; se ha convocado de una u otra manera el Congreso obrero y queremos organizar en él bien una unión “obrera” o bien una unión “del trabajo”. Y después ¿qué? ¿Qué programa aprobará este Congreso? ¿Cuál será la fisonomía del Congreso obrero? Unos mencheviques dicen que el Congreso obrero podría adoptar el programa de la socialdemocracia con algunos cortes, naturalmente; pero a renglón seguido añaden que podría, asimismo, no adoptar ese programa, cosa que, según ellos, no sería para el proletariado un mal muy grave. Otros contestan más categóricamente: como nuestro proletariado está muy imbuido de aspiraciones pequeño burguesas, lo más probable sería que el Congreso obrero adoptase, no el programa socialdemócrata, sino un programa democrático pequeñoburgués. En el Congreso obrero el proletariado perdería el programa socialdemócrata, pero, en cambio, adquiriría una organización obrera que agruparía a todos los obreros en una sola unión. Así habla, por ejemplo, N. Cherevanin, el jefe de los mencheviques de Moscú (v. “Problemas de táctica”)48. Por tanto: “unión de los obreros sin programa socialdemócrata”; tal sería el resultado probable del Congreso obrero. Así, cuando menos, piensan los propios mencheviques. Por lo visto, los mencheviques, que no coinciden en algunas cuestiones relativas a los fines del Congreso obrero y a los procedimientos para su convocatoria, sí están de acuerdo en que “no tenemos partido sino únicamente una organización de la intelectualidad pequeñoburguesa a la cual hay que entregar al archivo”... El informe de Axelrod giró precisamente en torno a eso. Este informe evidenció que la agitación en favor del Congreso obrero se convertiría inevitablemente, en la práctica, en agitación contra el Partido, en guerra contra él. Y el trabajo práctico para la convocatoria del Congreso obrero sería, también inevitablemente, trabajo práctico para desorganizar y descomponer nuestro actual Partido. Por otra parte, los mencheviques -por boca de su informante, así como también en su proyecto de resolución- pidieron al Congreso que prohibiese la agitación contra los intentos dirigidos a la organización del Congreso obrero, es decir, contra los intentos que conducen a la desorganización del Partido. Y cosa interesante: en todos los discursos de los
El congreso de Londres del POSDR (apuntes de un delegado)
oradores mencheviques (a excepción de Plejánov, que sobre el Congreso obrero no dijo nada concreto) se traslucían las consignas: ¡Abajo el Partido, abajo la socialdemocracia!, ¡Viva el sin-partidismo, viva la “unión obrera” no socialdemócrata! Estas consignas no eran proclamadas abiertamente por los oradores, pero se desprendían de sus discursos. Por algo todos los escritores burgueses, desde los sindicalistas y los eseristas hasta los demócratas constitucionalistas y los octubristas, por algo todos ellos se pronuncian con tanto ardor en pro del Congreso obrero, pues todos ellos son enemigos de nuestro Partido; y el trabajo práctico para convocar el Congreso obrero podría debilitar y desorganizar considerablemente al Partido. ¿Cómo no va a aplaudir esa gente “la idea del Congreso obrero”? Otra cosa por completo distinta dijeron los oradores bolcheviques. El informante bolchevique, camarada Líndov47, tras de caracterizar brevemente las principales corrientes entre los propios mencheviques, pasó a esclarecer las condiciones que engendraron la idea del Congreso obrero. La agitación a favor del Congreso obrero se inició en 1905, antes de las jornadas de octubre, en un período de represión. Cesó en las jornadas de octubre y noviembre. En los meses siguientes, al desencadenarse de nuevo las represiones, la agitación en favor del Congreso obrero se reanudó. En el período de la primera Duma, días de relativa libertad, la agitación enmudeció. Más tarde, después de la disolución de la Duma, de nuevo cobró fuerza, etc. La conclusión es clara: en los períodos de relativa libertad, cuando el Partido puede engrosar sus filas sin obstáculos, la agitación, en pro del Congreso obrero con vistas a formar “Un amplio partido sin carácter de partido”, pierde naturalmente base; y, por el contrario, en los períodos de represión, cuando en lugar de la afluencia de nuevos miembros al Partido se observa un reflujo, la agitación en pro del Congreso obrero, como medida artificial para engrosar o para sustituir un partido estrecho por “un amplio partido sin carácter de partido”, encuentra cierta base. Pero de suyo se comprende que ninguna medida artificial puede dar buenos resultados, pues para que el Partido pueda ampliarse efectivamente se precisa la libertad política, y no el Congreso obrero, que también necesitaría de dicha libertad. Prosigamos. La idea del Congreso obrero, tomada en su aspecto concreto, es falsa de raíz, pues no se apoya en los hechos, sino en la errónea tesis de que “no tenemos partido”. Y la verdad es que tenemos un partido proletario; este partido habla en voz alta de su existencia, la hace sentir de una manera harto seria a los enemigos del proletariado -eso lo saben muy bien los propios mencheviques-, y precisamente porque tenemos ya ese partido, precisamente por eso, la idea del Congreso obrero es falsa de raíz. Está claro que si no tuviésemos un partido con más de 150.000 proletarios de vanguardia y que lleva tras de sí a centenares de miles de luchadores; si fuésemos un puñado de gente con poca influencia, como los socialdemócratas alemanes de los años del 60 o los socialistas franceses de los años del 70 del siglo pasado, nosotros mismos procuraríamos convocar un Congreso obrero con el fin de sacar de él un partido socialdemócrata. Pero el caso es que ya tenemos un partido, un verdadero partido proletario, con enorme influencia entre las masas, y para convocar un Congreso obrero, para crear un fantástico “partido sin carácter de partido”, ante todo tendríamos que “terminar” de un modo inevitable con el partido existente, ante todo tendríamos que destruirlo. Por esa razón, el trabajo para convocar el Congreso obrero se reduciría inevitablemente, en la práctica a una labor de desorganización del Partido. Pero aun está por ver si se logra alguna vez -y si ello es necesario- formar en sustitución del Partido “un amplio partido sin carácter de partido”. Por esa razón, los enemigos de nuestro Partido, los demócratas constitucionalistas y los octubristas de todo jaez, ensalzan con tanto fervor a los mencheviques por su agitación en pro del Congreso obrero. Por esa razón, los bolcheviques creen que el trabajo para convocar el Congreso obrero es peligroso y perjudicial, pues desacredita al Partido entre las masas y somete a éstas a la influencia de la democracia burguesa. Esto es, más o menos, lo que dijo el camarada Líndov. ¿Por el Congreso obrero contra el Partido Socialdemócrata, o por el Partido contra el Congreso obrero? Así se planteó la cuestión en el Congreso. Los delegados obreros bolcheviques comprendieron en seguida la cuestión y se manifestaron enérgicamente “en defensa del Partido”: “Nosotros somos hijos fieles del Partido - decían-, queremos a nuestro Partido, y no permitiremos que sea desacreditado por intelectuales hastiados”. Tiene interés señalar que la camarada Rosa Luxemburgo, representante de la socialdemocracia alemana, se mostró de completo acuerdo con los bolcheviques. “Nosotros, los socialdemócratas alemanes -dijo-, no podemos comprender el ridículo desconcierto de los camaradas mencheviques, que buscan a tientas a la masa mientras la propia masa busca al Partido y se abraza a él con fuerza incontenible”... Los debates pusieron en claro que la inmensa mayoría de los oradores apoyaba a los bolcheviques. Al terminar los debates fueron puestos a votación dos proyectos de resolución: el de los bolcheviques y el de los mencheviques. Se tomó como base el
proyecto de los bolcheviques. Casi todas las enmiendas de principio fueron rechazadas. Sólo se aceptó una enmienda, más o menos seria, contra la limitación de la libertad de discusión en torno al Congreso obrero. La resolución en su conjunto decía que “la idea del Congreso obrero conduce a la desorganización del Partido”, “al sometimiento de las grandes masas obreras a la influencia de la democracia burguesa”, por lo que es nociva para el proletariado. Además la resolución estableció una rigurosa diferencia entre el Congreso obrero y los Soviets de Diputados Obreros y sus Congresos, que, lejos de desorganizar el partido, lejos de competir con él, lo fortalecía, pues le siguen y le ayudan a resolver las cuestiones prácticas en los momentos de ascenso revolucionario. Por fin, la resolución fue aprobada por una mayoría de 165 contra 94. Los restantes delegados se abstuvieron. Así, pues, el Congreso rechazo la idea del Congreso obrero como nociva, como contraria al Partido. La votación has descubrió aquí el siguiente y significativo fenómeno. De los 114 delegados obreros que participaron en la votación, sólo 25 votaron a favor del Congreso obrero. Los restantes votaron en contra. En cuanto a la proporción, el 22% de los delegados obreros votó a favor del Congreso obrero, y el 78% en contra. Pero lo más importante es que de los 94 delegados que votaron en pro del Congreso obrero, sólo un 26% eran obreros, y el 74%, intelectuales. Y eso que los mencheviques no hacían más que alborotar diciendo que la idea del Congreso obrero era una idea obrera, que sólo los “intelectuales” bolcheviques se oponían a la convocatoria del Congreso, etc. A juzgar por esta votación, habría que reconocer más bien que la idea del Congreso obrero es, por el contrario, una idea de intelectuales fantaseadores... Por lo visto, incluso mencheviques obreros no votaron a favor del Congreso obrero: de 39 delegados obreros (30 mencheviques más 9 bundistas) sólo 24 votaron por el Congreso obrero. Bakú, 1907.
Publicado por primera vez con la firma de Koba Ivanóvich el 20 de junio y el 10 de julio de 1907 en los núms. 1 y 2 del periódico “Bakinshi Proletari”.