MARXISM AND THE NATIONAL QUESTION
Марксизм и национальный вопрос
El marxismo y la cuestión nacional
The period of counter-revolution in Russia brought not only “thunder and lightning” in its train, but also disillusionment in the movement and lack of faith in common forces. As long as people believed in “a bright future,” they fought side by side irrespective of nationality—common questions first and foremost! But when doubt crept into people’s hearts, they began to depart, each to his own national tent—let every man count only upon himself! The “national question” first and foremost! At the same time a profound upheaval was taking place in the economic life of the country. The year 1905 had not been in vain: one more blow had been struck at the survivals of serfdom in the countryside. The series of good harvests which succeeded the famine years, and the industrial boom which followed, furthered the progress of capitalism. Class differentiation in the countryside, the growth of the towns, the development of trade and means of communication all took a big stride forward. This applied particularly to the border regions. And it could not but hasten the process of economic consolidation of the nationalities of Russia. They were bound to be stirred into movement. . . .
The “constitutional regime” established at that time also acted in the same direction of awakening the nationalities. The spread of newspapers and of literature generally, a certain freedom of the press and cultural institutions, an increase in the number of national theatres, and so forth, all unquestionably helped to strengthen “national sentiments.” The Duma, with its election campaign and political groups, gave fresh opportunities for greater activity of the nations and provided a new and wide arena for their mobilisation.
And the mounting wave of militant nationalism above and the series of repressive measures taken by the “powers that be” in vengeance on the border regions for their “love of freedom,” evoked an answering wave of nationalism below, which at times took the form of crude chauvinism. The spread of Zionism among the Jews, the increase of chauvinism in Poland, Pan-Islamism among the Tatars, the spread of nationalism among the Armenians, Georgians and Ukrainians, the general swing of the philistine towards anti-Semitism—all these are generally known facts.
The wave of nationalism swept onwards with increasing force, threatening to engulf the mass of the workers. And the more the movement for emancipation declined, the more plentifully nationalism pushed forth its blossoms.
At this difficult time Social-Democracy had a high mission—to resist nationalism and to protect the masses from the general “epidemic.” For Social-Democracy, and Social-Democracy alone, could do this, by countering nationalism with the tried weapon of internationalism, with the unity and indivisibility of the class struggle. And the more powerfully the wave of nationalism advanced, the louder had to be the call of Social-Democracy for fraternity and unity among the proletarians of all the nationalities of Russia. And in this connection particular firmness was demanded of the Social-Democrats of the border regions, who came into direct contact with the nationalist movement.
But not all Social-Democrats proved equal to the task—and this applies particularly to the Social-Democrats of the border regions. The Bund, which had previously laid stress on the common tasks, now began to give prominence to its own specific, purely nationalist aims: it went to the length of declaring “observance of the Sabbath” and “recognition of Yiddish” a fighting issue in its election campaign.* The Bund was followed by the Caucasus; one section of the Caucasian Social-Democrats, which, like the rest of the Caucasian Social-Democrats, had formerly rejected “cultural-national autonomy,” are now making it an immediate demand.** This is without mentioning the conference of the Liquidators, which in a diplomatic way gave its sanction to nationalist vacillations.*** But from this it follows that the views of Russian Social-Democracy on the national question are not yet clear to all Social-Democrats.
It is evident that a serious and comprehensive dis-
* See “Report of the Ninth Conference of the Bund.” ** See “Announcement of the August Conference.” *** Ibid.
cussion of the national question is required. Consistent Social-Democrats must work solidly and indefatigably against the fog of nationalism, no matter from what quarter it proceeds.
I
THE NATION
What is a nation?
A nation is primarily a community, a definite community of people. This community is not racial, nor is it tribal. The modern Italian nation was formed from Romans, Teutons, Etruscans, Greeks, Arabs, and so forth. The French nation was formed from Gauls, Romans, Britons, Teutons, and so on. The same must be said of the British, the Germans and others, who were formed into nations from people of diverse races and tribes.
Thus, a nation is not a racial or tribal, but a historically constituted community of people. On the other hand, it is unquestionable that the great empires of Cyrus and Alexander could not be called nations, although they came to be constituted historically and were formed out of different tribes and races. They were not nations, but casual and loosely-connected conglomerations of groups, which fell apart or joined together according to the victories or defeats of this or that conqueror.
Thus, a nation is not a casual or ephemeral conglomeration, but a stable community of people. But not every stable community constitutes a nation. Austria and Russia are also stable communities, but nobody calls them nations. What distinguishes a national community from a state community? The fact, among others, that a national community is inconceivable without a common language, while a state need not have a common language. The Czech nation in Austria and the Polish in Russia would be impossible if each did not have a common language, whereas the integrity of Russia and Austria is not affected by the fact that there are a number of different languages within their borders. We are referring, of course, to the spoken languages of the people and not to the official governmental languages. Thus, a common language is one of the characteristic features of a nation.
This, of course, does not mean that different nations always and everywhere speak different languages, or that all who speak one language necessarily constitute one nation. A common language for every nation, but not necessarily different languages for different nations! There is no nation which at one and the same time speaks several languages, but this does not mean that there cannot be two nations speaking the same language! Englishmen and Americans speak one language, but they do not constitute one nation. The same is true of the Norwegians and the Danes, the English and the Irish. But why, for instance, do the English and the Americans not constitute one nation in spite of their common language?
Firstly, because they do not live together, but inhabit different territories. A nation is formed only as a result of lengthy and systematic intercourse, as a result of people living together generation after generation. But people cannot live together for lengthy periods unless they have a common territory. Englishmen and Americans originally inhabited the same territory, England, and constituted one nation. Later, one section of the English emigrated from England to a new territory, America, and there, in the new territory, in the course of time, came to form the new American nation. Difference of territory led to the formation of different nations.
Thus, a common territory is one of the characteristic features of a nation.
But this is not all. Common territory does not by itself create a nation. This requires, in addition, an internal economic bond to weld the various parts of the nation into a single whole. There is no such bond between England and America, and so they constitute two different nations. But the Americans themselves would not deserve to be called a nation were not the different parts of America bound together into an economic whole, as a result of division of labour between them, the development of means of communication, and so forth. Take the Georgians, for instance. The Georgians before the Reform inhabited a common territory and spoke one language. Nevertheless, they did not, strictly speaking, constitute one nation, for, being split up into a number of disconnected principalities, they could not share a common economic life; for centuries they waged war against each other and pillaged each other, each inciting the Persians and Turks against the other. The ephemeral and casual union of the principalities which some successful king sometimes managed to bring about embraced at best a superficial administrative sphere, and rapidly disintegrated owing to the caprices of the princes and the indifference of the peasants. Nor could it be otherwise in economically disunited Georgia. . . . Georgia came on the scene as a nation only in the latter half of the nineteenth century, when the fall of serfdom and the growth of the economic life of the country, the development of means of communication and the rise of capitalism, introduced division of labour between the various districts of Georgia, completely shattered the economic isolation of the principalities and bound them together into a single whole.
The same must be said of the other nations which have passed through the stage of feudalism and have developed capitalism.
Thus, a common economic life, economic cohesion, is one of the characteristic features of a nation. But even this is not all. Apart from the foregoing, one must take into consideration the specific spiritual complexion of the people constituting a nation. Nations differ not only in their conditions of life, but also in spiritual complexion, which manifests itself in peculiarities of national culture. If England, America and Ireland, which speak one language, nevertheless constitute three distinct nations, it is in no small measure due to the peculiar psychological make-up which they developed from generation to generation as a result of dissimilar conditions of existence.
Of course, by itself, psychological make-up or, as it is otherwise called, “national character,” is something intangible for the observer, but in so far as it manifests itself in a distinctive culture common to the nation it is something tangible and cannot be ignored. Needless to say, “national character” is not a thing that is fixed once and for all, but is modified by changes in the conditions of life; but since it exists at every given moment, it leaves its impress on the physiognomy of the nation.
Thus, a common psychological make-up, which manifests itself in a common culture, is one of the characteristic feature’s of a nation. We have now exhausted the characteristic features of a nation.
A nation is a historically constituted, stable community of people, formed on the basis of a common language, territory, economic life, and psychological make-up manifested in a common culture. It goes without saying that a nation, like every historical phenomenon, is subject to the law of change, has its history, its beginning and end.
It must be emphasised that none of the above characteristics taken separately is sufficient to define a nation. More than that, it is sufficient for a single one of these characteristics to be lacking and the nation ceases to be a nation.
It is possible to conceive of people possessing a common “national character” who, nevertheless, cannot be said to constitute a single nation if they are economically disunited, inhabit different territories, speak different languages, and so forth. Such, for instance, are the Russian, Galician, American, Georgian and Caucasian Highland Jews, who, in our opinion, do not constitute a single nation.
It is possible to conceive of people with a common territory and economic life who nevertheless would not constitute a single nation because they have no common language and no common “national character.” Such, for instance, are the Germans and Letts in the Baltic region.
Finally, the Norwegians and the Danes speak one language, but they do not constitute a single nation owing to the absence of the other characteristics. It is only when all these characteristics are present together that we have a nation. It might appear that “national character” is not one of the characteristics but the sole essential characteristic of a nation, and that all the other characteristics are, properly speaking, only conditions for the development of a nation, rather than its characteristics. Such, for instance, is the view held by R. Springer, and more particularly by O. Bauer, who are Social-Democratic theoreticians on the national question well known in Austria.
Let us examine their theory of the nation, According to Springer, “a nation is a union of similarly thinking and similarly speaking persons.” It is “a cultural community of modern people no longer tied to the ’soil’”* (our italics). Thus, a “union” of similarly thinking and similarly speaking people, no matter how disconnected they may be, no matter where they live, is a nation.
Bauer goes even further.
“What is a nation?” he asks. “Is it a common language which makes people a nation? But the English and the Irish . . . speak
* See R. Springer, The National Problem, Obshchestvennaya Polza Publishing House, 1909, p. 43.
the same language without, however, being one people; the Jews have no common language and yet are a nation.”* What, then, is a nation?
“A nation is a relative community of character.”** But what is character, in this case national character? National character is “the sum total of characteristics which distinguish the people of one nationality from the people of another nationality—the complex of physical and spiritual characteristics which distinguish one nation from an other.”*** Bauer knows, of course, that national character does not drop from the skies, and he therefore adds: “The character of people is determined by nothing so much as by their destiny. . . . A nation is nothing but a community with a common destiny” which, in turn, is determined “by the conditions under which people produce their means of subsistence and distribute the products of their labour.”**** We thus arrive at the most “complete,” as Bauer calls it, definition of a nation:
“A nation is an aggregate of people bound into a community of character by a common destiny.”*****
We thus have common national character based on a common destiny, but not necessarily connected with a common territory, language or economic life. But what in that case remains of the nation? What common nationality can there be among people who are economically disconnected, inhabit different territories
* See O. Bauer, The National Question and Social-Democracy, Serp Publishing House, 1909, pp. 1-2.
** Ibid., p. 6.
*** Ibid., p. 2.
**** Ibid., p. 24-25.
***** Ibid., p. 139.
and from generation to generation speak different languages. Bauer speaks of the Jews as a nation, although they “have no common language”;* but what “common destiny” and national cohesion is there, for instance, between the Georgian, Daghestanian, Russian and American Jews, who are completely separated from one another, inhabit different territories and speak different languages? The above-mentioned Jews undoubtedly lead their economic and political life in common with the Georgians, Daghestanians, Russians and Americans respectively, and they live in the same cultural atmosphere as these; this is bound to leave a definite impress on their national character; if there is anything common to them left, it is their religion, their common origin and certain relics of the national character. All this is beyond question. But how can it be seriously maintained that petrified religious rites and fading psychological relics affect the “destiny” of these Jews more powerfully than the living social, economic and cultural environment that surrounds them? And it is only on this assumption that it is possible to speak of the Jews as a single nation at all. What, then, distinguishes Bauer’s nation from the mystical and self-sufficient “national spirit” of the spiritualists?
Bauer sets up an impassable barrier between the “distinctive feature” of nations (national character) and the “conditions” of their life, divorcing the one from the other. But what is national character if not a reflection of the conditions of life, a coagulation of impressions derived
* Ibid., p. 2.
from environment? How can one limit the matter to national character alone, isolating and divorcing it from the soil that gave rise to it?
Further, what indeed distinguished the English nation from the American nation at the end of the eighteenth and the beginning of the nineteenth centuries, when America was still known as New England? Not national character, of course; for the Americans had originated from England and had brought with them to America not only the English language, but also the English national character, which, of course, they could not lose so soon; although, under the influence of the new conditions, they would naturally be developing their own specific character. Yet, despite their more or less common character, they at that time already constituted a nation distinct from England! Obviously, New England as a nation differed then from England as a nation not by its specific national character, or not so much by its national character, as by its environment and conditions of life, which were distinct from those of England. It is therefore clear that there is in fact no single distinguishing characteristic of a nation. There is only a sum total of characteristics, of which, when nations are compared, sometimes one characteristic (national character), sometimes another (language), or sometimes a third (territory, economic conditions), stands out in sharper relief. A nation constitutes the combination of all these characteristics taken together.
Bauer’s point of view, which identifies a nation with its national character, divorces the nation from its soil and converts it into an invisible, self-contained force. The result is not a living and active nation, but something mystical, intangible and supernatural. For, I repeat, what sort of nation, for instance, is a Jewish nation which consists of Georgian, Daghestanian, Russian, American and other Jews, the members of which do not understand each other (since they speak different languages), inhabit different parts of the globe, will never see each other, and will never act together, whether in time of peace or in time of war?!
No, it is not for such paper “nations” that Social-Democracy draws up its national programme. It can reckon only with real nations, which act and move, and therefore insist on being reckoned with. Bauer is obviously confusing nation, which is a historical category, with tribe, which is an ethnographical category.
However, Bauer himself apparently feels the weakness of his position. While in the beginning of his book he definitely declares the Jews to be a nation,* he corrects himself at the end of the book and states that “in general capitalist society makes it impossible for them (the Jews) to continue as a nation,”** by causing them to assimilate with other nations. The reason, it appears, is that “the Jews have no closed territory of settlement,”*** whereas the Czechs, for instance, have such a territory and, according to Bauer, will survive as a nation. In short, the reason lies in the absence of a territory. By arguing thus, Bauer wanted to prove that the Jewish workers cannot demand national autonomy,****
* See p. 2 of his book.
** Ibid., p. 389.
*** Ibid., p. 388.
**** Ibid., p. 396.
but he thereby inadvertently refuted his own theory, which denies that a common territory is one of the characteristics of a nation. But Bauer goes further. In the beginning of his book he definitely declares that “the Jews have no common language, and yet are a nation.”* But hardly has he reached p. 130 than he effects a change of front and just as definitely declares that “unquestionably, no nation is possible without a common language”** (our italics). Bauer wanted to prove that “language is the most important instrument of human intercourse,”*** but at the same time he inadvertently proved something he did not mean to prove, namely, the unsoundness of his own theory of nations, which denies the significance of a common language. Thus this theory, stitched together by idealistic threads, refutes itself.
II
THE NATIONAL MOVEMENT
A nation is not merely a historical category but a historical category belonging to a definite epoch, the epoch of rising capitalism. The process of elimination of feudalism and development of capitalism is at the same time a process of the constitution of people into nations. Such, for instance, was the case in Western Europe. The
* Ibid., p. 2.
** Ibid., p. 130.
*** Ibid.
British, French, Germans, Italians and others were formed into nations at the time of the victorious advance of capitalism and its triumph over feudal disunity. But the formation of nations in those instances at the same time signified their conversion into independent national states. The British, French and other nations are at the same time British, etc., states. Ireland, which did not participate in this process, does not alter the general picture.
Matters proceeded somewhat differently in Eastern Europe. Whereas in the West nations developed into states, in the East multi-national states were formed, states consisting of several nationalities. Such are Austria-Hungary and Russia. In Austria, the Germans proved to be politically the most developed, and they took it upon themselves to unite the Austrian nationalities into a state. In Hungary, the most adapted for state organisation were the Magyars—the core of the Hungarian nationalities—and it was they who united Hungary. In Russia, the uniting of the nationalities was undertaken by the Great Russians, who were headed by a historically formed, powerful and well-organised aristocratic military bureaucracy.
That was how matters proceeded in the East. This special method of formation of states could take place only where feudalism had not yet been eliminated, where capitalism was feebly developed, where the nationalities which had been forced into the background had not yet been able to consolidate themselves economically into integral nations.
But capitalism also began to develop in the Eastern states. Trade and means of communication were developing. Large towns were springing up. The nations were becoming economically consolidated. Capitalism, erupting into the tranquil life of the nationalities which had been pushed into the background, was arousing them and stirring them into action. The development of the press and the theatre, the activity of the Reichsrat (Austria) and of the Duma (Russia) were helping to strengthen “national sentiments.” The intelligentsia that had arisen was being imbued with “the national idea” and was acting in the same direction. . . .
But the nations which had been pushed into the background and had now awakened to independent life, could no longer form themselves into independent national states; they encountered on their path the very powerful resistance of the ruling strata of the dominant nations, which had long ago assumed the control of the state. They were too late! . . .
In this way the Czechs, Poles, etc., formed themselves into nations in Austria; the Croats, etc., in Hungary; the Letts, Lithuanians, Ukrainians, Georgians, Armenians, etc., in Russia. What had been an exception in Western Europe (Ireland) became the rule in the East. In the West, Ireland responded to its exceptional position by a national movement. In the East, the awakened nations were bound to respond in the same fashion.
Thus arose the circumstances which impelled the young nations of Eastern Europe on to the path of struggle. The struggle began and flared up, to be sure, not between nations as a whole, but between the ruling classes of the dominant nations and of those that had been pushed into the background. The struggle is usually conducted by the urban petty bourgeoisie of the oppressed nation against the big bourgeoisie of the dominant nation (Czechs and Germans), or by the rural bourgeoisie of the oppressed nation against the landlords of the dominant nation (Ukrainians in Poland), or by the whole “national” bourgeoisie of the oppressed nations against the ruling nobility of the dominant nation (Poland, Lithuania and the Ukraine in Russia). The bourgeoisie plays the leading role.
The chief problem for the young bourgeoisie is the problem of the market. Its aim is to sell its goods and to emerge victorious from competition with the bourgeoisie of a different nationality. Hence its desire to secure its “own,” its “home” market. The market is the first school in which the bourgeoisie learns its nationalism. But matters are usually not confined to the market. The semi-feudal, semi-bourgeois bureaucracy of the dominant nation intervenes in the struggle with its own methods of “arresting and preventing.” The bourgeoisie— whether big or small—of the dominant nation is able to deal more “swiftly” and “decisively” with its competitor. “Forces” are united and a series of restrictive measures is put into operation against the “alien” bourgeoisie, measures passing into acts of repression. The struggle spreads from the economic sphere to the political sphere. Restriction of freedom of movement, repression of language, restriction of franchise, closing of schools, religious restrictions, and so on, are piled upon the head of the “competitor.” Of course, such measures are designed not only in the interest of the bourgeois classes of the dominant nation, but also in furtherance of the specifically caste aims, so to speak, of the ruling bureaucracy. But from the point of view of the results achieved this is quite immaterial; the bourgeois classes and the bureaucracy in this matter go hand in hand—whether it be in Austria-Hungary or in Russia.
The bourgeoisie of the oppressed nation, repressed on every hand, is naturally stirred into movement. It appeals to its “native folk” and begins to shout about the “fatherland,” claiming that its own cause is the cause of the nation as a whole. It recruits itself an army from among its “countrymen” in the interests of . . . the “fatherland.” Nor do the “folk” always remain unresponsive to its appeals; they rally around its banner: the repression from above affects them too and provokes their discontent.
Thus the national movement begins.
The strength of the national movement is determined by the degree to which the wide strata of the nation, the proletariat and peasantry, participate in it. Whether the proletariat rallies to the banner of bourgeois nationalism depends on the degree of development of class antagonisms, on the class consciousness and degree of organisation of the proletariat. The classconscious proletariat has its own tried banner, and has no need to rally to the banner of the bourgeoisie. As far as the peasants are concerned, their participation in the national movement depends primarily on the character of the repressions. If the repressions affect the “land,” as was the case in Ireland, then the mass of the peasants immediately rally to the banner of the national movement.
On the other hand, if, for example, there is no serious anti-Russian nationalism in Georgia, it is primarily because there are neither Russian landlords nor a Russian big bourgeoisie there to supply the fuel for such nationalism among the masses. In Georgia there is anti-Armenian nationalism; but this is because there is still an Armenian big bourgeoisie there which, by getting the better of the small and still unconsolidated Georgian bourgeoisie, drives the latter to anti-Armenian nationalism. Depending on these factors, the national movement either assumes a mass character and steadily grows (as in Ireland and Galicia), or is converted into a series of petty collisions, degenerating into squabbles and “fights” over signboards (as in some of the small towns of Bohemia). The content of the national movement, of course, cannot everywhere be the same: it is wholly determined by the diverse demands made by the movement. In Ireland the movement bears an agrarian character; in Bohemia it bears a “language” character; in one place the demand is for civil equality and religious freedom, in another for the nation’s “own” officials, or its own Diet. The diversity of demands not infrequently reveals the diverse features which characterise a nation in general (language, territory, etc.). It is worthy of note that we never meet with a demand based on Bauer’s all-embracing “national character.” And this is natural: “national character” in itself is something intangible, and, as was correctly remarked by J. Strasser, “a politician can’t do anything with it.”*
Such, in general, are the forms and character of the national movement.
* See his Der Arbeiter und die Nation, 1912, p. 33. From what has been said it will be clear that the national struggle under the conditions of rising capitalism is a struggle of the bourgeois classes among themselves. Sometimes the bourgeoisie succeeds in drawing the proletariat into the national movement, and then the national struggle externally assumes a “nation-wide” character. But this is so only externally. In its essence it is always a bourgeois struggle, one that is to the advantage and profit mainly of the bourgeoisie.
But it does not by any means follow that the proletariat should not put up a fight against the policy of national oppression.
Restriction of freedom of movement, disfranchisement, repression of language, closing of schools, and other forms of persecution affect the workers no less, if not more, than the bourgeoisie. Such a state of affairs can only serve to retard the free development of the intellectual forces of the proletariat of subject nations. One cannot speak seriously of a full development of the intellectual faculties of the Tatar or Jewish worker if he is not allowed to use his native language at meetings and lectures, and if his schools are closed down.
But the policy of nationalist persecution is dangerous to the cause of the proletariat also on another account. It diverts the attention of large strata from social questions, questions of the class struggle, to national questions, questions “common” to the proletariat and the bourgeoisie. And this creates a favourable soil for lying propaganda about “harmony of interests,” for glossing over the class interests of the proletariat and for the intellectual enslavement of the workers.
This creates a serious obstacle to the cause of uniting the workers of all nationalities. If a considerable proportion of the Polish workers are still in intellectual bondage to the bourgeois nationalists, if they still stand aloof from the international labour movement, it is chiefly because the age-old anti-Polish policy of the “powers that be” creates the soil for this bondage and hinders the emancipation of the workers from it.
But the policy of persecution does not stop there. It not infrequently passes from a “system” of oppression to a “system” of inciting nations against each other, to a “system” of massacres and pogroms. Of course, the latter system is not everywhere and always possible, but where it is possible—in the absence of elementary civil rights— it frequently assumes horrifying proportions and threatens to drown the cause of unity of the workers in blood and tears. The Caucasus and South Russia furnish numerous examples. “Divide and rule”—such is the purpose of the policy of incitement. And where such a policy succeeds, it is a tremendous evil for the proletariat and a serious obstacle to the cause of uniting the workers of all the nationalities in the state.
But the workers are interested in the complete amalgamation of all their fellow-workers into a single international army, in their speedy and final emancipation from intellectual bondage to the bourgeoisie, and in the full and free development of the intellectual forces of their brothers, whatever nation they may belong to.
The workers therefore combat and will continue to combat the policy of national oppression in all its forms, from the most subtle to the most crude, as well as the policy of inciting nations against each other in all its forms.
Social-Democracy in all countries therefore proclaims the right of nations to self-determination. The right of self-determination means that only the nation itself has the right to determine its destiny, that no one has the right forcibly to interfere in the life of the nation, to destroy its schools and other institutions, to violate its habits and customs, to repress its language, or curtail its rights.
This, of course, does not mean that Social-Democracy will support every custom and institution of a nation. While combating the coercion of any nation, it will uphold only the right of the nation itself to determine its own destiny, at the same time agitating against harmful customs and institutions of that nation in order to enable the toiling strata of the nation to emancipate themselves from them.
The right of self-determination means that a nation may arrange its life in the way it wishes. It has the right to arrange its life on the basis of autonomy. It has the right to enter into federal relations with other nations. It has the right to complete secession. Nations are sovereign, and all nations have equal rights.
This, of course, does not mean that Social-Democracy will support every demand of a nation. A nation has the right even to return to the old order of things; but this does not mean that Social-Democracy will subscribe to such a decision if taken by some institution of a particular nation. The obligations of Social-Democracy, which defends the interests of the proletariat, and the rights of a nation, which consists of various classes, are two different things.
In fighting for the right of nations to self-determination, the aim of Social-Democracy is to put an end to the policy of national oppression, to render it impossible, and thereby to remove the grounds of strife between nations, to take the edge off that strife and reduce it to a minimum.
This is what essentially distinguishes the policy of the class-conscious proletariat from the policy of the bourgeoisie, which attempts to aggravate and fan the national struggle and to prolong and sharpen the national movement. And that is why the class-conscious proletariat cannot rally under the “national” flag of the bourgeoisie. That is why the so-called “evolutionary national” policy advocated by Bauer cannot become the policy of the proletariat. Bauer’s attempt to identify his “evolutionary national” policy with the policy of the “modern working class”* is an attempt to adapt the class struggle of the workers to the struggle of the nations. The fate of a national movement, which is essentially a bourgeois movement, is naturally bound up with the fate of the bourgeoisie. The final disappearance of a national movement is possible only with the downfall of the bourgeoisie. Only under the reign of socialism can peace be fully established. But even within the framework of capitalism it is possible to reduce the national struggle to a minimum, to undermine it at the root, to render it as
* See Bauer’s book, p. 166.
harmless as possible to the proletariat. This is borne out, for example, by Switzerland and America. It requires that the country should be democratised and the nations be given the opportunity of free development.
III
PRESENTATION OF THE QUESTION
A nation has the right freely to determine its own destiny. It has the right to arrange its life as it sees fit, without, of course, trampling on the rights of other nations. That is beyond dispute. But how exactly should it arrange its own life, what forms should its future constitution take, if the interests of the majority of the nation and, above all, of the proletariat are to be borne in mind? A nation has the right to arrange its life on autonomous lines. It even has the right to secede. But this does not mean that it should do so under all circumstances, that autonomy, or separation, will everywhere and always be advantageous for a nation, i.e., for its majority, i.e., for the toiling strata. The Transcaucasian Tatars as a nation may assemble, let us say, in their Diet and, succumbing to the influence of their beys and mullahs, decide to restore the old order of things and to secede from the state. According to the meaning of the clause on self-determination they are fully entitled to do so. But will this be in the interest of the toiling strata of the Tatar nation? Can Social-Democracy look on indifferently when the beys and mullahs assume the leadership of the masses in the solution of the national question?
Should not Social-Democracy interfere in the matter and influence the will of the nation in a definite way? Should it not come forward with a definite plan for the solution of the question, a plan which would be most advantageous for the Tatar masses?
But what solution would be most compatible with the interests of the toiling masses? Autonomy, federation or separation? All these are problems the solution of which will depend on the concrete historical conditions in which the given nation finds itself.
More than that; conditions, like everything else, change, and a decision which is correct at one particular time may prove to be entirely unsuitable at another. In the middle of the nineteenth century Marx was in favour of the secession of Russian Poland; and he was right, for it was then a question of emancipating a higher culture from a lower culture that was destroying it. And the question at that time was not only a theoretical one, an academic question, but a practical one, a question of actual reality. . . .
At the end of the nineteenth century the Polish Marxists were already declaring against the secession of Poland; and they too were right, for during the fifty years that had elapsed profound changes had taken place, bringing Russia and Poland closer economically and culturally. Moreover, during that period the question of secession had been converted from a practical matter into a matter of academic dispute, which excited nobody except perhaps intellectuals abroad. This, of course, by no means precludes the possibility that certain internal and external conditions may arise in which the question of the secession of Poland may again come on the order of the day.
The solution of the national question is possible only in connection with the historical conditions taken in their development.
The economic, political and cultural conditions of a given nation constitute the only key to the question how a particular nation ought to arrange its life and what forms its future constitution ought to take. It is possible that a specific solution of the question will be required for each nation. If the dialectical approach to a question is required anywhere it is required here, in the national question. In view of this we must declare our decided opposition to a certain very widespread, but very summary manner of “solving” the national question, which owes its inception to the Bund. We have in mind the easy method of referring to Austrian and South-Slav* Social-Democracy, which has supposedly already solved the national question and whose solution the Russian Social-Democrats should simply borrow. It is assumed that whatever, say, is right for Austria is also right for Russia. The most important and decisive factor is lost sight of here, namely, the concrete historical conditions in Russia as a whole and in the life of each of the nations inhabiting Russia in particular.
Listen, for example, to what the well-known Bundist, V. Kossovsky, says:
“When at the Fourth Congress of the Bund the principles of the question (i.e., the national question—J. St.) were discussed,
* South-Slav Social-Democracy operates in the southern part of Austria.
the proposal made by one of the members of the congress to settle the question in the spirit of the resolution of the South-Slav Social-Democratic Party met with general approval.”* And the result was that “the congress unanimously adopted” . . . national autonomy.
And that was all! No analysis of the actual conditions in Russia, no investigation of the condition of the Jews in Russia. They first borrowed the solution of the South-Slav Social-Democratic Party, then they “approved” it, and finally they “unanimously adopted” it! This is the way the Bundists present and “solve” the national question in Russia. . . .
As a matter of fact, Austria and Russia represent entirely different conditions. This explains why the Social-Democrats in Austria, when they adopted their national programme at Brünn (1899)132 in the spirit of the resolution of the South-Slav Social-Democratic Party (with certain insignificant amendments, it is true), approached the question in an entirely non-Russian way, so to speak, and, of course, solved it in a non-Russian way. First, as to the presentation of the question. How is the question presented by the Austrian theoreticians of cultural-national autonomy, the interpreters of the Brünn national programme and the resolution of the South-Slav Social-Democratic Party, Springer and Bauer? “Whether a multi-national state is possible,” says Springer, “and whether, in particular, the Austrian nationalities are obliged to form a single political entity, is a question we shall not answer here but shall assume to be settled. For anyone who will not concede this possibility and necessity, our investigation will, of course, be purposeless. Our theme is as follows: inasmuch as these
* See V. Kossovsky, Problems of Nationality, 1907, pp. 16-17. nations are obliged to live together, what legal forms will enable them to live together in the best possible way?” (Springer’s italics).* Thus, the starting point is the state integrity of Austria.
Bauer says the same thing:
“We therefore start from the assumption that the Austrian nations will remain in the same state union in which they exist at present and inquire how the nations within this union will arrange their relations among themselves and to the state.”** Here again the first thing is the integrity of Austria. Can Russian Social-Democracy present the question in this way? No, it cannot. And it cannot because from the very outset it holds the view of the right of nations to self-determination, by virtue of which a nation has the right of secession.
Even the Bundist Goldblatt admitted at the Second Congress of Russian Social-Democracy that the latter could not abandon the standpoint of self-determination. Here is what Goldblatt said on that occasion: “Nothing can be said against the right of self-determination. If any nation is striving for independence, we must not oppose it. If Poland does not wish to enter into ‘lawful wedlock’ with Russia, it is not for us to interfere with her.” All this is true. But it follows that the starting points of the Austrian and Russian Social-Democrats, far from being identical, are diametrically opposite. After this, can there be any question of borrowing the national programme of the Austrians?
* See Springer, The National Problem, p. 14. ** See Bauer, The National Question and Social-Democracy, p. 399.
Furthermore, the Austrians hope to achieve the “freedom of nationalities” by means of petty reforms, by slow steps. While they propose cultural-national autonomy as a practical measure, they do not count on any radical change, on a democratic movement for liberation, which they do not even contemplate. The Russian Marxists, on the other hand, associate the “freedom of nationalities” with a probable radical change, with a democratic movement for liberation, having no grounds for counting on reforms. And this essentially alters matters in regard to the probable fate of the nations of Russia.
“Of course,” says Bauer, “there is little probability that national autonomy will be the result of a great decision, of a bold action. Austria will develop towards national autonomy step by step, by a slow process of development, in the course of a severe struggle, as a consequence of which legislation and administration will be in a state of chronic paralysis. The new constitution will not be created by a great legislative act, but by a multitude of separate enactments for individual provinces and individual communities.”* Springer says the same thing.
“I am very well aware,” he writes, “that institutions of this kind (i.e., organs of national autonomy—J. St.) are not created in a single year or a single decade. The reorganisation of the Prussian administration alone took considerable time. . . . It took the Prussians two decades finally to establish their basic administrative institutions. Let nobody think that I harbour any illusions as to the time required and the difficulties to be overcome in Austria.”**
* See Bauer, The National Question, p. 422. ** See Springer, The National Problem, pp. 281-82. All this is very definite. But can the Russian Marxists avoid associating the national question with “bold actions”? Can they count on partial reforms, on “a multitude of separate enactments” as a means for achieving the “freedom of nationalities”? But if they cannot and must not do so, is it not clear that the methods of struggle of the Austrians and the Russians and their prospects must be entirely different? How in such a state of affairs can they confine themselves to the one-sided, milkand-water cultural-national autonomy of the Austrians? One or the other: either those who are in favour of borrowing do not count on “bold actions” in Russia, or they do count on such actions but “know not what they do.” Finally, the immediate tasks facing Russia and Austria are entirely different and consequently dictate different methods of solving the national question. In Austria parliamentarism prevails, and under present conditions no development in Austria is possible without parliament. But parliamentary life and legislation in Austria are frequently brought to a complete standstill by severe conflicts between the national parties. That explains the chronic political crisis from which Austria has for a long time been suffering. Hence, in Austria the national question is the very hub of political life; it is the vital question. It is therefore not surprising that the Austrian Social-Democratic politicians should first of all try in one way or another to find a solution for the national conflicts—of course on the basis of the existing parliamentary system, by parliamentary methods. . . . Not so with Russia. In the first place, in Russia “there is no parliament, thank God.”133 In the second place—and this is the main point—the hub of the political life of Russia is not the national but the agrarian question. Consequently, the fate of the Russian problem, and, accordingly, the “liberation” of the nations too, is bound up in Russia with the solution of the agrarian question, i.e., with the destruction of the relics of feudalism, i.e., with the democratisation of the country. That explains why in Russia the national question is not an independent and decisive one, but a part of the general and more important question of the emancipation of the country. “The barrenness of the Austrian parliament,” writes Springer, “is due precisely to the fact that every reform gives rise to antagonisms within the national parties which may affect their unity. The leaders of the parties, therefore, avoid everything that smacks of reform. Progress in Austria is generally conceivable only if the nations are granted indefeasible legal rights which will relieve them of the necessity of constantly maintaining national militant groups in parliament and will enable them to turn their attention to the solution of economic and social problems.”* Bauer says the same thing.
“National peace is indispensable first of all for the state. The state cannot permit legislation to be brought to a standstill by the very stupid question of language or by every quarrel between excited people on a linguistic frontier, or over every new school.”** All this is clear. But it is no less clear that the national question in Russia is on an entirely different plane. It is not the national, but the agrarian question that decides the fate of progress in Russia. The national question is a subordinate one.
* See Springer, The National Problem, p. 36. ** See Bauer, The National Question, p. 401. And so we have different presentations of the question, different prospects and methods of struggle, different immediate tasks. Is it not clear that, such being the state of affairs, only pedants who “solve” the national question without reference to space and time can think of adopting examples from Austria and of borrowing a programme? To repeat: the concrete historical conditions as the starting point, and the dialectical presentation of the question as the only correct way of presenting it—such is the key to solving the national question.
IV
CULTURAL-NATIONAL AUTONOMY
We spoke above of the formal aspect of the Austrian national programme and of the methodological grounds which make it impossible for the Russian Marxists simply to adopt the example of Austrian Social-Democracy and make the latter’s programme their own.
Let us now examine the essence of the programme itself.
What then is the national programme of the Austrian Social-Democrats?
It is expressed in two words: cultural-national autonomy. This means, firstly, that autonomy would be granted, let us say, not to Bohemia or Poland, which are inhabited mainly by Czechs and Poles, but to Czechs and Poles generally, irrespective of territory, no matter what part of Austria they inhabit.
That is why this autonomy is called national and not territorial.
It means, secondly, that the Czechs, Poles, Germans, and so on, scattered over the various parts of Austria, taken personally, as individuals, are to be organised into integral nations, and are as such to form part of the Austrian state. In this way Austria would represent not a union of autonomous regions, but a union of autonomous nationalities, constituted irrespective of territory.
It means, thirdly, that the national institutions which are to be created for this purpose for the Poles, Czechs, and so forth, are to have jurisdiction only over “cultural,” not “political” questions. Specifically political questions would be reserved for the Austrian parliament (the Reichsrat). That is why this autonomy is also called cultural, cultural-national autonomy.
And here is the text of the programme adopted by the Austrian Social-Democratic Party at the Brünn Congress in 1899.*
Having referred to the fact that “national dissension in Austria is hindering political progress,” that “the final solution of the national question . . . is primarily a cultural necessity,” and that “the solution is possible only in a genuinely democratic society, constructed on the basis of universal, direct and equal suffrage,” the programme goes on to say:
* The representatives of the South-Slav Social-Democratic Party also voted for it. See Discussion of the National Question at the Brünn Congress, 1906, p. 72.
“The preservation and development of the national peculiarities* of the peoples of Austria is possible only on the basis of equal rights and by avoiding all oppression. Hence, all bureaucratic state centralism and the feudal privileges of individual provinces must first of all be rejected.
“Under these conditions, and only under these conditions, will it be possible to establish national order in Austria in place of national dissension, namely, on the following principles: “1. Austria must be transformed into a democratic state federation of nationalities. “2. The historical crown provinces must be replaced by nationally delimited self-governing corporations, in each of which legislation and administration shall be entrusted to national parliaments elected on the basis of universal, direct and equal suffrage.
“3. All the self-governing regions of one and the same nation must jointly form a single national union, which shall manage its national affairs on an absolutely autonomous basis. “4. The rights of national minorities must be guaranteed by a special law passed by the Imperial Parliament.” The programme ends with an appeal for the solidarity of all the nations of Austria.** It is not difficult to see that this programme retains certain traces of “territorialism,” but that in general it gives a formulation of national autonomy. It is not without good reason that Springer, the first agitator on behalf of cultural-national autonomy, greets it with
* In M. Panin’s Russian translation (see his translation of Bauer’s book), “national individualities” is given in place of “national peculiarities.” Panin translated this passage incorrectly. The word “individuality” is not in the German text, which speaks of nationalen Eigenart, i.e., peculiarities, which is far from being the same thing.
** Verhandlungen des Gesamtparteitages in Brünn, 1899. enthusiasm;* Bauer also supports this programme, calling it a “theoretical victory”** for national autonomy; only, in the interests of greater clarity, he proposes that Point 4 be replaced by a more definite formulation, which would declare the necessity of “constituting the national minority within each self-governing region into a public corporation” for the management of educational and other cultural affairs.***
Such is the national programme of Austrian Social-Democracy. Let us examine its scientific foundations. Let us see how the Austrian Social-Democratic Party justifies the cultural-national autonomy it advocates. Let us turn to the theoreticians of cultural-national autonomy, Springer and Bauer.
The starting point of national autonomy is the conception of a nation as a union of individuals without regard to a definite territory.
“Nationality,” according to Springer, “is not essentially connected with territory”; nations are “autonomous unions of persons.”****
Bauer also speaks of a nation as a “community of persons” which does not enjoy “exclusive sovereignty in any particular region.”*****
But the persons constituting a nation do not always live in one compact mass; they are frequently divided
* See Springer, The National Problem, p. 286. ** See The National Question, p. 549.
*** Ibid., p. 555.
**** See Springer, The National Problem, p. 19. ***** See The National Question, p. 286.
into groups, and in that form are interspersed among alien national organisms. It is capitalism which drives them into various regions and cities in search of a livelihood. But when they enter foreign national territories and there form minorities, these groups are made to suffer by the local national majorities in the way of restrictions on their language, schools, etc. Hence national conflicts. Hence the “unsuitability” of territorial autonomy. The only solution to such a situation, according to Springer and Bauer, is to organise the minorities of the given nationality dispersed over various parts of the state into a single, general, inter-class national union. Such a union alone, in their opinion, can protect the cultural interests of national minorities, and it alone is capable of putting an end to national discord. “Hence the necessity,” says Springer, “to organise the nationalities, to invest them with rights and responsibilities. . . .”* Of course, “a law is easily drafted, but will it be effective?”. . . “If one wants to make a law for nations, one must first create the nations. . . .”** “Unless the nationalities are constituted it is impossible to create national rights and eliminate national dissension.”*** Bauer expressed himself in the same spirit when he proposed, as “a demand of the working class,” that “the minorities should be constituted into public corporations based on the personal principle.”****
But how is a nation to be organised? How is one to determine to what nation any given individual belongs?
* See The National Problem, p. 74.
** Ibid., pp. 88-89.
*** Ibid., p. 89.
**** See The National Question, p. 552.
“Nationality,” says Springer, “will be determined by certificates; every individual domiciled in a given region must declare his affiliation to one of the nationalities of that region.”* “The personal principle,” says Bauer, “presumes that the population will be divided into nationalities. . . . On the basis of the free declaration of the adult citizens national registers must be drawn up.”**
Further.
“All the Germans in nationally homogeneous districts,” says Bauer, “and all the Germans entered in the national registers in the dual districts will constitute the German nation and elect a National Council.”***
The same applies to the Czechs, Poles, and so on. “The National Council,” according to Springer, “is the cultural parliament of the nation, empowered to establish the principles and to grant funds, thereby assuming guardianship over national education, national literature, art and science, the formation of academies, museums, galleries, theatres,” etc.****
Such will be the organisation of a nation and its central institution.
According to Bauer, the Austrian Social-Democratic Party is striving, by the creation of these inter-class institutions “to make national culture . . . the possession of the whole people and thereby unite all the members of the nation into a national-cultural community”***** (our italics).
* See The National Problem, p. 226.
** See The National Question, p. 368.
*** Ibid., p. 375.
**** See The National Problem, p. 234.
***** See The National Question, p. 553.
One might think that all this concerns Austria alone. But Bauer does not agree. He emphatically declares that national autonomy is essential also for other states which, like Austria, consist of several nationalities. “In the multi-national state,” according to Bauer, “the working class of all the nations opposes the national power policy of the propertied classes with the demand for national autonomy.”* Then, imperceptibly substituting national autonomy for the self-determination of nations, he continues: “Thus, national autonomy, the self-determination of nations, will necessarily become the constitutional programme of the proletariat of all the nations in a multi-national state.”** But he goes still further. He profoundly believes that the inter-class “national unions” “constituted” by him and Springer will serve as a sort of prototype of the future socialist society. For he knows that “the socialist system of society . . . will divide humanity into nationally delimited communities”;*** that under socialism there will take place “a grouping of humanity into autonomous national communities,”**** that thus, “socialist society will undoubtedly present a checkered picture of national unions of persons and territorial corporations,”***** and that accordingly “the socialist principle of nationality is a higher synthesis of the national principle and national autonomy.”******
* Ibid., p. 337.
** See The National Question, p. 333.
*** Ibid., p. 555.
**** Ibid., p. 556.
***** Ibid., p. 543.
****** Ibid., p. 542.
Enough, it would seem. . . .
These are the arguments for cultural-national autonomy as given in the works of Bauer and Springer. The first thing that strikes the eye is the entirely inexplicable and absolutely unjustifiable substitution of national autonomy for self-determination of nations. One or the other: either Bauer failed to understand the meaning of self-determination, or he did understand it but for some reason or other deliberately narrowed its meaning. For there is no doubt a) that cultural-national autonomy presupposes the integrity of the multi-national state, whereas self-determination goes outside the framework of this integrity, and b) that self-determination endows a nation with complete rights, whereas national autonomy endows it only with “cultural” rights. That in the first place.
In the second place, a combination of internal and external conditions is fully possible at some future time by virtue of which one or another of the nationalities may decide to secede from a multi-national state, say from Austria. Did not the Ruthenian Social-Democrats at the Brünn Party Congress announce their readiness to unite the “two parts” of their people into one whole?* What, in such a case, becomes of national autonomy, which is “inevitable for the proletariat of all the nations”? That sort of “solution” of the problem is it that mechanically squeezes nations into the Procrustean bed of an integral state?
Further: National autonomy is contrary to the whole
* See Proceedings of the Brünn Social-Democratic Party Congress, p. 48. course of development of nations. It calls for the organisation of nations; but can they be artificially welded together if life, if economic development tears whole groups from them and disperses these groups over various regions? There is no doubt that in the early stages of capitalism nations become welded together. But there is also no doubt that in the higher stages of capitalism a process of dispersion of nations sets in, a process whereby a whole number of groups separate off from the nations, going off in search of a livelihood and subsequently settling permanently in other regions of the state; in the course of this these settlers lose their old connections and acquire new ones in their new domicile, and from generation to generation acquire new habits and new tastes, and possibly a new language. The question arises: is it possible to unite into a single national union groups that have grown so distinct? Where are the magic links to unite what cannot be united? Is it conceivable that, for instance, the Germans of the Baltic Provinces and the Germans of Transcaucasia can be “united into a single nation”? But if it is not conceivable and not possible, wherein does national autonomy differ from the utopia of the old nationalists, who endeavoured to turn back the wheel of history?
But the unity of a nation diminishes not only as a result of migration. It diminishes also from internal causes, owing to the growing acuteness of the class struggle. In the early stages of capitalism one can still speak of a “common culture” of the proletariat and the bourgeoisie. But as large-scale industry develops and the class struggle becomes more and more acute, this “common culture” begins to melt away. One cannot seriously speak of the “common culture” of a nation when employers and workers of one and the same nation cease to understand each other. What “common destiny” can there be when the bourgeoisie thirsts for war, and the proletariat declares “war on war”? Can a single inter-class national union be formed from such opposed elements? And, after this, can one speak of the “union of all the members of the nation into a national-cultural community”?* Is it not obvious that national autonomy is contrary to the whole course of the class struggle? But let us assume for a moment that the slogan “organise the nation” is practicable. One might understand bourgeois-nationalist parliamentarians endeavouring to “organise” a nation for the purpose of securing additional votes. But since when have Social-Democrats begun to occupy themselves with “organising” nations, “constituting” nations, “creating” nations? What sort of Social-Democrats are they who in the epoch of extreme intensification of the class struggle organise inter-class national unions? Until now the Austrian, as well as every other, Social-Democratic Party, had one task before it: namely, to organise the proletariat. That task has apparently become “antiquated.” Springer and Bauer are now setting a “new” task, a more absorbing task, namely, to “create,” to “organise” a nation.
However, logic has its obligations: he who adopts national autonomy must also adopt this “new” task; but to adopt the latter means to abandon the class position and to take the path of nationalism.
* Bauer, The National Question, p. 553
Springer’s and Bauer’s cultural-national autonomy is a subtle form of nationalism.
And it is by no means fortuitous that the national programme of the Austrian Social-Democrats enjoins a concern for the “preservation and development of the national peculiarities of the peoples.” Just think: to “preserve” such “national peculiarities” of the Transcaucasian Tatars as self-flagellation at the festival of Shakhsei-Vakhsei; or to “develop” such “national peculiarities” of the Georgians as the vendetta! . . . A demand of this character is in place in an outright bourgeois nationalist programme; and if it appears in the programme of the Austrian Social-Democrats it is because national autonomy tolerates such demands, it does not contradict them.
But if national autonomy is unsuitable now, it will be still more unsuitable in the future, socialist society.
Bauer’s prophecy regarding the “division of humanity into nationally delimited communities”* is refuted by the whole course of development of modern human society. National barriers are being demolished and are falling, rather than becoming firmer. As early as the ’forties Marx declared that “national differences and antagonisms between peoples are daily more and more vanishing” and that “the supremacy of the proletariat will cause them to vanish still faster.”134 The subsequent development of mankind, accompanied as it was by the colossal growth of capitalist production, the reshuffling of nationalities and the union of people
* See the beginning of this chapter.
within ever larger territories, emphatically confirms Marx’s thought.
Bauer’s desire to represent socialist society as a “checkered picture of national unions of persons and territorial corporations” is a timid attempt to substitute for Marx’s conception of socialism a revised version of Bakunin’s conception. The history of socialism proves that every such attempt contains the elements of inevitable failure. There is no need to mention the kind of “socialist principle of nationality” glorified by Bauer, which, in our opinion, substitutes for the socialist principle of the class struggle the bourgeois “principle of nationality.” If national autonomy is based on such a dubious principle, it must be admitted that it can only cause harm to the working-class movement.
True, such nationalism is not so transparent, for it is skilfully masked by socialist phrases, but it is all the more harmful to the proletariat for that reason. We can always cope with open nationalism, for it can easily be discerned. It is much more difficult to combat nationalism when it is masked and unrecognisable beneath its mask. Protected by the armour of socialism, it is less vulnerable and more tenacious. Implanted among the workers, it poisons the atmosphere and spreads harmful ideas of mutual distrust and segregation among the workers of the different nationalities. But this does not exhaust the harm caused by national autonomy. It prepares the ground not only for the segregation of nations, but also for breaking up the united labour movement. The idea of national autonomy creates the psychological conditions for the division of the united workers’ party into separate parties built on national lines. The break-up of the party is followed by the break-up of the trade unions, and complete segregation is the result. In this way the united class movement is broken up into separate national rivulets. Austria, the home of “national autonomy,” provides the most deplorable examples of this. As early as 1897 the Wimberg Party Congress) the once united Austrian Social-Democratic Party began to break up into separate parties. The break-up became still more marked after the Brünn Party Congress (1899), which adopted national autonomy. Matters have finally come to such a pass that in place of a united international party there are now six national parties, of which the Czech Social-Democratic Party will not even have anything to do with the German Social-Democratic Party. But with the parties are associated the trade unions. In Austria, both in the parties and in the trade unions, the main brunt of the work is borne by the same Social-Democratic workers. There was therefore reason to fear that separatism in the party would lead to separatism in the trade unions and that the trade unions would also break up. That, in fact, is what happened: the trade unions have also divided according to nationality. Now things frequently go so far that the Czech workers will even break a strike of German workers, or will unite at municipal elections with the Czech bourgeois against the German workers.
It will be seen from the foregoing that culturalnational autonomy is no solution of the national question. Not only that, it serves to aggravate and confuse the question by creating a situation which favours the destruction of the unity of the labour movement, fosters the segregation of the workers according to nationality and intensifies friction among them.
Such is the harvest of national autonomy.
V
THE BUND, ITS NATIONALISM,
ITS SEPARATISM
We said above that Bauer, while granting the necessity of national autonomy for the Czechs, Poles, and so on, nevertheless opposes similar autonomy for the Jews. In answer to the question, “Should the working class demand autonomy for the Jewish people?” Bauer says that “national autonomy cannot be demanded by the Jewish workers.”* According to Bauer, the reason is that “capitalist society makes it impossible for them (the Jews—J. St.) to continue as a nation.”**
In brief, the Jewish nation is coming to an end, and hence there is nobody to demand national autonomy for. The Jews are being assimilated.
This view of the fate of the Jews as a nation is not a new one. It was expressed by Marx as early as the ’forties,***136 in reference chiefly to the German Jews. It was repeated by Kautsky in 1903,**** in reference to the Russian Jews. It is now being repeated by Bauer in reference to the Austrian Jews, with the difference,
* See The National Question, pp. 381, 396. ** Ibid., p. 389.
*** See K. Marx, “The Jewish Question,” 1906. **** See K. Kautsky, “The Kishinev Pogrom and the Jewish Question,” 1903.
however, that he denies not the present but the future of the Jewish nation.
Bauer explains the impossibility of preserving the existence of the Jews as a nation by the fact that “the Jews have no closed territory of settlement.”* This explanation, in the main a correct one, does not however express the whole truth. The fact of the matter is primarily that among the Jews there is no large and stable stratum connected with the land, which would naturally rivet the nation together, serving not only as its framework but also as a “national” market. Of the five or six million Russian Jews, only three to four per cent are connected with agriculture in any way. The remaining ninety-six per cent are employed in trade, industry, in urban institutions, and in general are town dwellers; moreover, they are spread all over Russia and do not constitute a majority in a single gubernia. Thus, interspersed as national minorities in areas inhabited by other nationalities, the Jews as a rule serve “foreign” nations as manufacturers and traders and as members of the liberal professions, naturally adapting themselves to the “foreign nations” in respect to language and so forth. All this, taken together with the increasing re-shuffling of nationalities characteristic of developed forms of capitalism, leads to the assimilation of the Jews. The abolition of the “Pale of Settlement” would only serve to hasten this process of assimilation. The question of national autonomy for the Russian Jews consequently assumes a somewhat curious character: autonomy is being proposed for a nation whose
* See The National Question, p. 388.
future is denied and whose existence has still to be proved!
Nevertheless, this was the curious and shaky position taken up by the Bund when at its Sixth Congress (1905) it adopted a “national programme” on the lines of national autonomy. Two circumstances impelled the Bund to take this step.
The first circumstance is the existence of the Bund as an organisation of Jewish, and only Jewish, Social-Democratic workers. Even before 1897 the Social-Democratic groups active among the Jewish workers set themselves the aim of creating “a special Jewish workers’ organisation.”* They founded such an organisation in 1897 by uniting to form the Bund. That was at a time when Russian Social-Democracy as an integral body virtually did not yet exist. The Bund steadily grew and spread, and stood out more and more vividly against the background of the bleak days of Russian Social-Democracy. . . . Then came the 1900’s. A mass labour movement came into being. Polish Social-Democracy grew and drew the Jewish workers into the mass struggle. Russian Social-Democracy grew and attracted the “Bund” workers. Lacking a territorial basis, the national framework of the Bund became too restrictive. The Bund was faced with the problem of either merging with the general international tide, or of upholding its independent existence as an extra-territorial organisation. The Bund chose the latter course.
* See Forms of the National Movement, etc., edited by Kastelyansky, p. 772. Thus grew up the “theory” that the Bund is “the sole representative of the Jewish proletariat.” But to justify this strange “theory” in any “simple” way became impossible. Some kind of foundation “on principle,” some justification “on principle,” was needed. Cultural-national autonomy provided such a foundation. The Bund seized upon it, borrowing it from the Austrian Social-Democrats. If the Austrians had not had such a programme the Bund would have invented it in order to justify its independent existence “on principle.” Thus, after a timid attempt in 1901 (the Fourth Congress), the Bund definitely adopted a “national programme” in 1905 (the Sixth Congress). The second circumstance is the peculiar position of the Jews as separate national minorities within compact majorities of other nationalities in integral regions. We have already said that this position is undermining the existence of the Jews as a nation and puts them on the road to assimilation. But this is an objective process. Subjectively, in the minds of the Jews, it provokes a reaction and gives rise to the demand for a guarantee of the rights of a national minority, for a guarantee against assimilation. Preaching as it does the vitality of the Jewish “nationality,” the Bund could not avoid being in favour of a “guarantee.” And, having taken up this position, it could not but accept national autonomy. For if the Bund could seize upon any autonomy at all, it could only be national autonomy, i.e., cultural-national autonomy; there could be no question of territorial-political autonomy for the Jews, since the Jews have no definite integral territory.
It is noteworthy that the Bund from the outset stressed the character of national autonomy as a guarantee of the rights of national minorities, as a guarantee of the “free development” of nations. Nor was it fortuitous that the representative of the Bund at the Second Congress of the Russian Social-Democratic Party, Goldblatt, defined national autonomy as “institutions which guarantee them (i.e., nations—J. St.) complete freedom of cultural development.”* A similar proposal was made by supporters of the ideas of the Bund to the Social-Democratic group in the Fourth Duma. . . . In this way the Bund adopted the curious position of national autonomy for the Jews.
We have examined above national autonomy in general. The examination showed that national autonomy leads to nationalism. We shall see later that the Bund has arrived at the same end point. But the Bund also regards national autonomy from a special aspect, namely, from the aspect of guarantees of the rights of national minorities. Let us also examine the question from this special aspect. It is all the more necessary since the problem of national minorities—and not of the Jewish minorities alone—is one of serious moment for Social-Democracy. And so, it is a question of “institutions which guarantee” nations “complete freedom of cultural development” (our italics—J. St.). But what are these “institutions which guarantee,” etc.? They are primarily the “National Council” of Springer and Bauer, something in the nature of a Diet for cultural affairs.
* See Minutes of the Second Congress, p. 176. But can these institutions guarantee a nation “complete freedom of cultural development”? Can a Diet for cultural affairs guarantee a nation against nationalist persecution?
The Bund believes it can.
But history proves the contrary.
At one time a Diet existed in Russian Poland. It was a political Diet and, of course, endeavoured to guarantee freedom of “cultural development” for the Poles. But, far from succeeding in doing so, it itself succumbed in the unequal struggle against the political conditions generally prevailing in Russia. A Diet has been in existence for a long time in Finland, and it too endeavours to protect the Finnish nationality from “encroachments,” but how far it succeeds in doing so everybody can see.
Of course, there are Diets and Diets, and it is not so easy to cope with the democratically organised Finnish Diet as it was with the aristocratic Polish Diet. But the decisive factor, nevertheless, is not the Diet, but the general regime in Russia. If such a grossly Asiatic social and political regime existed in Russia now as in the past, at the time the Polish Diet was abolished, things would go much harder with the Finnish Diet. Moreover, the policy of “encroachments” upon Finland is growing, and it cannot be said that it has met with defeat . . . .
If such is the case with old, historically evolved institutions—political Diets—still less will young Diets, young institutions, especially such feeble institutions as “cultural” Diets, be able to guarantee the free development of nations.
Obviously, it is not a question of “institutions,” but of the general regime prevailing in the country. If there is no democracy in the country there can be no guarantees of “complete freedom for cultural development” of nationalities. One may say with certainty that the more democratic a country is the fewer are the “encroachments” made on the “freedom of nationalities,” and the greater are the guarantees against such “encroachments.”
Russia is a semi-Asiatic country, and therefore in Russia the policy of “encroachments” not infrequently assumes the grossest form, the form of pogroms. It need hardly be said that in Russia “guarantees” have been reduced to the very minimum.
Germany is, however, European, and she enjoys a measure of political freedom. It is not surprising that the policy of “encroachments” there never takes the form of pogroms.
In France, of course, there are still more “guarantees,” for France is more democratic than Germany. There is no need to mention Switzerland, where, thanks to her highly developed, although bourgeois democracy, nationalities live in freedom, whether they are a minority or a majority. Thus the Bund adopts a false position when it asserts that “institutions” by themselves are able to guarantee complete cultural development for nationalities. It may be said that the Bund itself regards the establishment of democracy in Russia as a preliminary condition for the “creation of institutions” and guarantees of freedom. But this is not the case. From the report of the Eighth Conference of the Bund it will be seen that the Bund thinks it can secure “institutions” on the basis of the present system in Russia, by “reforming” the Jewish community.
“The community,” one of the leaders of the Bund said at this conference, “may become the nucleus of future cultural-national autonomy. Cultural-national autonomy is a form of self-service on the part of nations, a form of satisfying national needs. The community form conceals within itself a similar content. They are links in the same chain, stages in the same evolution.”* On this basis, the conference decided that it was necessary to strive “for reforming the Jewish community and transforming it by legislative means into a secular institution,” democratically organised** (our italics— J. St.).
It is evident that the Bund considers as the condition and guarantee not the democratisation of Russia, but some future “secular institution” of the Jews, obtained by “reforming the Jewish community,” so to speak, by “legislative” means, through the Duma. But we have already seen that “institutions” in themselves cannot serve as “guarantees” if the regime in the state generally is not a democratic one. But what, it may be asked, will be the position under a future democratic system? Will not special “cultural institutions which guarantee,” etc., be required even under democracy? What is the position in this respect in democratic Switzerland, for example? Are there special cultural institutions in Switzerland
* Report of the Eighth Conference of the Bund, 1911, p. 62. ** Ibid., pp. 83-84.
on the pattern of Springer’s “National Council”? No, there are not. But do not the cultural interests of, for instance, the Italians, who constitute a minority there, suffer for that reason? One does not seem to hear that they do. And that is quite natural: in Switzerland all special cultural “institutions,” which supposedly “guarantee,” etc., are rendered superfluous by democracy. And so, impotent in the present and superfluous in the future—such are the institutions of cultural-national autonomy, and such is national autonomy.
But it becomes still more harmful when it is thrust upon a “nation” whose existence and future are open to doubt. In such cases the advocates of national autonomy are obliged to protect and preserve all the peculiar features of the “nation,” the bad as well as the good, just for the sake of “saving the nation” from assimilation, just for the sake of “preserving” it.
That the Bund should take this dangerous path was inevitable. And it did take it. We are referring to the resolutions of recent conferences of the Bund on the question of the “Sabbath,” “Yiddish,” etc. Social-Democracy strives to secure for all nations the right to use their own language. But that does not satisfy the Bund; it demands that “the rights of the Jewish language” (our italics—J. St.) be championed with “exceptional persistence,”* and the Bund itself in the elections to the Fourth Duma declared that it would give “preference to those of them (i.e., electors) who undertake to defend the rights of the Jewish language.”**
* See Report of the Eighth Conference of the Bund, p. 85. ** See Report of the Ninth Conference of the Bund, 1912, p. 42. Not the general right of all nations to use their own language, but the particular right of the Jewish language, Yiddish! Let the workers of the various nationalities fight primarily for their own language: the Jews for Jewish, the Georgians for Georgian, and so forth. The struggle for the general right of all nations is a secondary matter. You do not have to recognise the right of all oppressed nationalities to use their own language; but if you have recognised the right of Yiddish, know that the Bund will vote for you, the Bund will “prefer” you.
But in what way then does the Bund differ from the bourgeois nationalists?
Social-Democracy strives to secure the establishment of a compulsory weekly rest day. But that does not satisfy the Bund; it demands that “by legislative means” “the Jewish proletariat should be guaranteed the right to observe their Sabbath and be relieved of the obligation to observe another day.”*
It is to be expected that the Bund will take another “step forward” and demand the right to observe all the ancient Hebrew holidays. And if, to the misfortune of the Bund, the Jewish workers have discarded religious prejudices and do not want to observe these holidays, the Bund with its agitation for “the right to the Sabbath,” will remind them of the Sabbath, it will, so to speak, cultivate among them “the Sabbatarian spirit.” . . .
Quite comprehensible, therefore, are the “passionate speeches” delivered at the Eighth Conference of the
* See Report of the Eighth Conference of the Bund, p. 83
Bund demanding “Jewish hospitals,” a demand that was based on the argument that “a patient feels more at home among his own people,” that “the Jewish worker will not feel at ease among Polish workers, but will feel at ease among Jewish shopkeepers.”*
Preservation of everything Jewish, conservation of all the national peculiarities of the Jews, even those that are patently harmful to the proletariat, isolation of the Jews from everything non-Jewish, even the establishment of special hospitals—that is the level to which the Bund has sunk!
Comrade Plekhanov was right a thousand times over when he said that the Bund “is adapting socialism to nationalism.” Of course, V. Kossovsky and Bundists like him may denounce Plekhanov as a “demagogue”**138—paper will put up with, anything that is written on it—but those who are familiar with the activities of the Bund will easily realise that these brave fellows are simply afraid to tell the truth about themselves and are hiding behind strong language about “demagogy.” . . .
But since it holds such a position on the national question, the Bund was naturally obliged, in the matter of organisation also, to take the path of segregating the Jewish workers, the path of formation of national curiae within Social-Democracy. Such is the logic of national autonomy!
And, in fact, the Bund did pass from the theory of sole representation to the theory of “national demar-
* Ibid., p. 68.
** See Nasha Zarya, No. 9-10, 1912, p. 120. cation” of workers. The Bund demands that Russian Social-Democracy should “in its organisational structure introduce demarcation according to nationalities.”* From “demarcation” it made a “step forward” to the theory of “segregation.” It is not for nothing that speeches were made at the Eighth Conference of the Bund declaring that “national existence lies in segregation.”** Organisational federalism harbours the elements of disintegration and separatism. The Bund is heading for separatism.
And, indeed, there is nothing else it can head for. Its very existence as an extra-territorial organisation drives it to separatism. The Bund does not possess a definite integral territory; it operates on “foreign” territories, whereas the neighbouring Polish, Lettish and Russian Social-Democracies are international territorial collective bodies. But the result is that every extension of these collective bodies means a “loss” to the Bund and a restriction of its field of action. There are two alternatives: either Russian Social-Democracy as a whole must be reconstructed on the basis of national federalism—which will enable the Bund to “secure” the Jewish proletariat for itself; or the territorial-international principle of these collective bodies remains in force—in which case the Bund must be reconstructed on the basis of internationalism, as is the case with the Polish and Lettish Social-Democracies.
* See An Announcement on the Seventh Congress of the Bund,139 p. 7.
** See Report of the Eighth Conference of the Bund, p. 72.
This explains why the Bund from the very beginning demanded “the reorganisation of Russian Social-Democracy on a federal basis.”* In 1906, yielding to the pressure from below in favour of unity, the Bund chose a middle path and joined Russian Social-Democracy. But how did it join? Whereas the Polish and Lettish Social-Democracies joined for the purpose of peaceable joint action, the Bund joined for the purpose of waging war for a federation. That is exactly what Medem, the leader of the Bundists, said at the time:
“We are joining not for the sake of an idyll, but in order to fight. There is no idyll, and only Manilovs could hope for one in the near future. The Bund must join the Party armed from head to foot.”**
It would be wrong to regard this as an expression of evil intent on Medem’s part. It is not a matter of evil intent, but of the peculiar position of the Bund, which compels it to fight Russian Social-Democracy, which is built on the basis of internationalism. And in fighting it the Bund naturally violated the interests of unity. Finally, matters went so far that the Bund formally broke with Russian Social-Democracy, violating its statutes, and in the elections to the Fourth Duma joining forces with the Polish nationalists against the Polish Social-Democrats.
The Bund has apparently found that a rupture is the best guarantee for independent activity.
* See Concerning National Autonomy and the Reorganisation of Russian Social-Democracy on a Federal Basis, 1902, published by the Bund.
** Nashe Slovo, No. 3, Vilno, 1906, p. 24. And so the “principle” of organisational “demarcation” led to separatism and to a complete rupture. In a controversy with the old Iskra on the question of federalism, the Bund once wrote:
“Iskra wants to assure us that federal relations between the Bund and Russian Social-Democracy are bound to weaken the ties between them. We cannot refute this opinion by referring to practice in Russia, for the simple reason that Russian Social-Democracy does not exist as a federal body. But we can refer to the extremely instructive experience of Social-Democracy in Austria, which assumed a federal character by virtue of the decision of the Party Congress of 1897.”*
That was written in 1902.
But we are now in the year 1913. We now have both Russian “practice” and the “experience of Social-Democracy in Austria.” What do they tell us?
Let us begin with “the extremely instructive experience of Social-Democracy in Austria.” Up to 1896 there was a united Social-Democratic Party in Austria. In that year the Czechs at the International Congress in London for the first time demanded separate representation, and were given it. In 1897, at the Vienna (Wimberg) Party Congress, the united party was formally liquidated and in its place a federal league of six national “Social-Democratic groups” was set up. Subsequently these “groups” were converted into independent parties, which gradually severed contact with one another. Following the parties, the parliamentary group broke up—national “clubs” were
* National Autonomy, etc., 1902, p. 17, published by the Bund.
formed. Next came the trade unions, which also split according to nationalities. Even the co-operative societies were affected, the Czech separatists calling upon the workers to split them up.* We will not dwell on the fact that separatist agitation weakens the workers’ sense of solidarity and frequently drives them to strike-breaking. Thus “the extremely instructive experience of Social-Democracy in Austria” speaks against the Bund and for the old Iskra. Federalism in the Austrian party has led to the most outrageous separatism, to the destruction of the unity of the labour movement.
We have seen above that “practical experience in Russia” also bears this out. Like the Czech separatists, the Bundist separatists have broken with the general Russian Social-Democratic Party. As for the trade unions, the Bundist trade unions, from the outset they were organised on national lines, that is to say, they were cut off from the workers of other nationalities.
Complete segregation and complete rupture—that is what is revealed by the “Russian practical experience” of federalism.
It is not surprising that the effect of this state of affairs upon the workers is to weaken their sense of solidarity and to demoralise them; and the latter process is also penetrating the Bund. We are referring to the increasing collisions between Jewish and Polish workers in connection with unemployment. Here is the kind of speech that was made on this subject at the Ninth Conference of the Bund:
* See the words quoted from a brochure by Vaněk in Dokumente des Separatismus, p. 29.
“. . . We regard the Polish workers, who are ousting us, as pogromists, as scabs; we do not support their strikes, we break them. Secondly, we reply to being ousted by ousting in our turn: we reply to Jewish workers not being allowed into the factories by not allowing Polish workers near the benches. . . . If we do not take this matter into our own hands the workers will follow others”* (our italics—J. St.).
That is the way they talk about solidarity at a Bundist conference. You cannot go further than that in the way of “demarcation” and “segregation.” The Bund has achieved its aim: it is carrying its demarcation between the workers of different nationalities to the point of conflicts and strike-breaking. And there is no other course: “If we do not take this matter into our own hands the workers will follow others. . . .”
Disorganisation of the labour movement, demoralisation of the Social-Democratic ranks—that is what the federalism of the Bund leads to.
Thus the idea of cultural-national autonomy, the atmosphere it creates, has proved to be even more harmful in Russia than in Austria.
VI
THE CAUCASIANS, THE CONFERENCE
OF THE LIQUIDATORS
We spoke above of the waverings of one section of the Caucasian Social-Democrats who were unable to withstand the nationalist “epidemic.” These waverings were revealed in the fact that, strange as it may seem,
* See Report of the Ninth Conference of the Bund, p. 19. the above-mentioned Social-Democrats followed in the footsteps of the Bund and proclaimed cultural-national autonomy.
Regional autonomy for the Caucasus as a whole and cultural-national autonomy for the nations forming the Caucasus—that is the way these Social-Democrats, who, incidentally, are linked with the Russian Liquidators, formulate their demand.
Listen to their acknowledged leader, the not unknown N.
“Everybody knows that the Caucasus differs profoundly from the central gubernias, both as regards the racial composition of its population and as regards its territory and agricultural development. The exploitation and material development of such a region require local workers acquainted with local peculiarities and accustomed to the local climate and culture. All laws designed to further the exploitation of the local territory should be issued locally and put into effect by local forces. Consequently, the jurisdiction of the central organ of Caucasian self-government should extend to legislation on local questions. . . . Hence, the functions of the Caucasian centre should consist in the passing of laws designed to further the economic exploitation of the local territory and the material prosperity of the region.”*
Thus—regional autonomy for the Caucasus.
If we abstract ourselves from the rather confused and incoherent arguments of N., it must be admitted that his conclusion is correct. Regional autonomy for the Caucasus, within the framework of a general state constitution, which N. does not deny, is indeed essential because of the peculiarities of its composition and its conditions of life. This was also acknowledged by the
* See the Georgian newspaper Chveni Tskhovreba (Our Life),142 No. 12, 1912.
Russian Social-Democratic Party, which at its Second Congress proclaimed “regional self-government for those border regions which in respect of their conditions of life and the composition of their population differ from the regions of Russia proper.”
When Martov submitted this point for discussion at the Second Congress, he justified it on the grounds that “the vast extent of Russia and the experience of our centralised administration point to the necessity and expediency of regional self-government for such large units as Finland, Poland, Lithuania and the Caucasus.” But it follows that regional self-government is to be interpreted as regional autonomy.
But N. goes further. According to him, regional autonomy for the Caucasus covers “only one aspect of the question.”
“So far we have spoken only of the material development of local life. But the economic development of a region is facilitated not only by economic activity but also by spiritual, cultural activity.”. . . “A culturally strong nation is strong also in the economic sphere.”. . . “But the cultural development of nations is possible only in the national languages.”. . . “Consequently, all questions connected with the native language are questions of national culture. Such are the questions of education, the judicature, the church, literature, art, science, the theatre, etc. If the material development of a region unites nations, matters of national culture disunite them and place each in a separate sphere. Activities of the former kind are associated with a definite territory.”. . . “This is not the case with matters of national culture. These are associated not with a definite territory but with the existence of a definite nation. The fate of the Georgian language interests a Georgian, no matter where he lives. It would be a sign of profound ignorance to say that Georgian culture concerns only the Georgians who live in Georgia. Take, for instance, the Armenian church. Armenians of various localities and states take part in the administration of its affairs. Territory plays no part here. Or, for instance, the creation of a Georgian museum interests not only the Georgians of Tiflis, but also the Georgians of Baku, Kutais, St. Petersburg, etc. Hence, the administration and control of all affairs of national culture must be left to the nations concerned we proclaim in favour of cultural-national autonomy for the Caucasian nationalities.”*
In short, since culture is not territory, and territory is not culture, cultural-national autonomy is required. That is all N. can say in the latter’s favour. We shall not stop to discuss again national-cultural autonomy in general; we have already spoken of its objectionable character. We should like to point out only that, while being unsuitable in general, culturalnational autonomy is also meaningless and nonsensical in relation to Caucasian conditions.
And for the following reason:
Cultural-national autonomy presumes more or less developed nationalities, with a developed culture and literature. Failing these conditions, autonomy loses all sense and becomes an absurdity. But in the Caucasus is there are a number of nationalities each possessing a primitive culture, a separate language, but without its own literature; nationalities, moreover, which are in a state of transition, partly becoming assimilated and partly continuing to develop. How is cultural-national autonomy to be applied to them? What is to be done with such nationalities? How are they to be “organised” into separate cultural-national unions, as is undoubtedly implied by cultural-national autonomy?
* See the Georgian newspaper Chveni Tskhovreba, No. 12, 1912. What is to be done with the Mingrelians, the Abkhasians, the Adjarians, the Svanetians, the Lesghians, and so on, who speak different languages but do not possess a literature of their own? To what nations are they to be attached? Can they be “organised” into national unions? Around what “cultural affairs” are they to be “organised”? What is to be done with the Ossetians, of whom the Transcaucasian Ossetians are becoming assimilated (but are as yet by no means wholly assimilated) by the Georgians while the Cis-Caucasian Ossetians are partly being assimilated by the Russians and partly continuing to develop and are creating their own literature? How are they to be “organised” into a single national union? To what national union should one attach the Adjarians, who speak the Georgian language, but whose culture is Turkish and who profess the religion of Islam? Shall they be “organised” separately from the Georgians with regard to religious affairs and together with the Georgians with regard to other cultural affairs? And what about the Kobuletians, the Ingushes, the Inghilois? What kind of autonomy is that which excludes a whole number of nationalities from the list? No, that is not a solution of the national question, but the fruit of idle fancy.
But let us grant the impossible and assume that our N.’s national-cultural autonomy has been put into effect. Where would it lead to, what would be its results? Take, for instance, the Transcaucasian Tatars, with their minimum percentage of literates, their schools controlled by the omnipotent mullahs and their culture permeated by the religious spirit. . . . It is not difficult to understand that to “organise” them into a culturalnational union would mean to place them under the control of the mullahs, to deliver them over to the tender mercies of the reactionary mullahs, to create a new stronghold of spiritual enslavement of the Tatar masses to their worst enemy.
But since when have Social-Democrats made it a practice to bring grist to the mill of the reactionaries? Could the Caucasian Liquidators really find nothing better to “proclaim” than the isolation of the Transcaucasian Tatars within a cultural-national union which would place the masses under the thraldom of vicious reactionaries?
No, that is no solution of the national question. The national question in the Caucasus can be solved only by drawing the belated nations and nationalities into the common stream of a higher culture. It is the only progressive solution and the only solution acceptable to Social-Democracy. Regional autonomy in the Caucasus is acceptable because it would draw the belated nations into the common cultural development; it would help them to cast off the shell of small-nation insularity; it would impel them forward and facilitate access to the benefits of higher culture. Cultural-national autonomy, however, acts in a diametrically opposite direction, because it shuts up the nations within their old shells, binds them to the lower stages of cultural development and prevents them from rising to the higher stages of culture.
In this way national autonomy counteracts the beneficial aspects of regional autonomy and nullifies it. That is why the mixed type of autonomy which combines national-cultural autonomy and regional autonomy as proposed by N. is also unsuitable. This unnatural combination does not improve matters but makes them worse, because in addition to retarding the development of the belated nations it transforms regional autonomy into an arena of conflict between the nations organised in the national unions. Thus cultural-national autonomy, which is unsuitable generally, would be a senseless, reactionary undertaking in the Caucasus. So much for the cultural-national autonomy of N. and his Caucasian fellow-thinkers.
Whether the Caucasian Liquidators will take “a step forward” and follow in the footsteps of the Bund on the question of organisation also, the future will show. So far, in the history of Social-Democracy federalism in organisation always preceded national autonomy in programme. The Austrian Social-Democrats introduced organisational federalism as far back as 1897, and it was only two years later (1899) that they adopted national autonomy. The Bundists spoke distinctly of national autonomy for the first time in 1901, whereas organisational federalism had been practised by them since 1897. The Caucasian Liquidators have begun from the end, from national autonomy. If they continue to follow in the footsteps of the Bund they will first have to demolish the whole existing organisational edifice, which was erected at the end of the ’nineties on the basis of internationalism. But, easy though it was to adopt national autonomy, which is still not understood by the workers, it will be difficult to demolish an edifice which it has taken years to build and which has been raised and cherished by the workers of all the nationalities of the Caucasus. This Herostratian undertaking has only to be begun and the eyes of the workers will be opened to the nationalist character of cultural-national autonomy.
While the Caucasians are settling the national question in the usual manner, by means of verbal and written discussion, the All-Russian Conference of the Liquidators has invented a most unusual method. It is a simple and easy method. Listen to this:
“Having heard the communication of the Caucasian delegation to the effect that . . . it is necessary to demand national-cultural autonomy, this conference, while expressing no opinion on the merits of this demand, declares that such an interpretation of the clause of the programme which recognises the right of every nationality to self-determination does not contradict the precise meaning of the programme.”
Thus, first of all they “express no opinion on the merits” of the question, and then they “declare.” An original method. . . .
And what does this original conference “declare”? That the “demand” for national-cultural autonomy “does not contradict the precise meaning” of the programme, which recognises the right of nations to self-determination. Let us examine this proposition.
The clause on self-determination speaks of the rights of nations. According to this clause, nations have the right not only of autonomy but also of secession. It is a question of political self-determination. Whom did the Liquidators want to fool when they endeavoured to misinterpret this right of nations to political self-determination, which has long been recognised by the whole of international Social-Democracy?
Or perhaps the Liquidators will try to wriggle out of the situation and defend themselves by the sophism that cultural-national autonomy “does not contradict” the rights of nations? That is to say, if all the nations in a given state agree to arrange their affairs on the basis of cultural-national autonomy, they, the given sum of nations, are fully entitled to do so and nobody may forcibly impose a different form of political life on them. This is both new and clever. Should it not be added that, speaking generally, a nation has the right to abolish its own constitution, replace it by a system of tyranny and revert to the old order on the grounds that the nation, and the nation alone, has the right to determine its own destiny? We repeat: in this sense, neither cultural-national autonomy nor any other kind of nationalist reaction “contradicts” the rights of nations. Is that what the esteemed conference wanted to say? No, not that. It specifically says that cultural-national autonomy “does not contradict,” not the rights of nations, but “the precise meaning” of the programme. The point here is the programme and not the rights of nations. And that is quite understandable. If it were some nation that addressed itself to the conference of Liquidators, the conference might have directly declared that the nation has a right to cultural-national autonomy. But it was not a nation that addressed itself to the conference, but a “delegation” of Caucasian Social-Democrats—bad Social-Democrats, it is true, but Social-Democrats nevertheless. And they inquired not about the rights of nations, but whether cultural-national autonomy contradicted the principles of Social-Democracy, whether it did not “contradict” “the precise meaning” of the programme of Social-Democracy. Thus, the rights of nations and “the precise meaning” of the programme of Social-Democracy are not one and the same thing.
Evidently, there are demands which, while they do not contradict the rights of nations, may yet contradict “the precise meaning” of the programme.
For example. The programme of the Social-Democrats contains a clause on freedom of religion. According to this clause any group of persons have the right to profess any religion they please: Catholicism, the religion of the Orthodox Church, etc. Social-Democrats will combat all forms of religious persecution, be it of members of the Orthodox Church, Catholics or Protestants. Does this mean that Catholicism, Protestantism, etc., “do not contradict the precise meaning” of the programme? No, it does not. Social-Democrats will always protest against persecution of Catholicism or Protestantism; they will always defend the right of nations to profess any religion they please; but at the same time, on the basis of a correct understanding of the interests of the proletariat, they will carry on agitation against Catholicism, Protestantism and the religion of the Orthodox Church in order to achieve the triumph of the socialist world outlook.
And they will do so just because there is no doubt that Protestantism, Catholicism, the religion of the Orthodox Church, etc., “contradict the precise meaning” of the programme, i.e., the correctly understood interests of the proletariat.
The same must be said of self-determination. Nations have a right to arrange their affairs as they please; they have a right to preserve any of their national institutions, whether beneficial or harmful—nobody can (nobody has a right to!) forcibly interfere in the life of a nation. But that does not mean that Social-Democracy will not combat and agitate against the harmful institutions of nations and against the inexpedient demands of nations. On the contrary, it is the duty of Social-Democracy to conduct such agitation and to endeavour to influence the will of nations so that the nations may arrange their affairs in the way that will best correspond to the interests of the proletariat. For this reason Social-Democracy, while fighting for the right of nations to self-determination, will at the same time agitate, for instance, against the secession of the Tatars, or against cultural-national autonomy for the Caucasian nations; for both, while not contradicting the rights of these nations, do contradict “the precise meaning” of the programme, i.e., the interests of the Caucasian proletariat.
Obviously, “the rights of nations” and the “precise meaning” of the programme are on two entirely different planes. Whereas the “precise meaning” of the programme expresses the interests of the proletariat, as scientifically formulated in the programme of the latter, the rights of nations may express the interests of any class—bourgeoisie, aristocracy, clergy, etc.—depending on the strength and influence of these classes. On the one hand are the duties of Marxists, on the other the rights of nations, which consist of various classes. The rights of nations and the principles of Social-Democracy may or may not “contradict” each other, just as, say, the pyramid of Cheops may or may not contradict the famous conference of the Liquidators. They are simply not comparable.
But it follows that the esteemed conference most unpardonably muddled two entirely different things. The result obtained was not a solution of the national question but an absurdity, according to which the rights of nations and the principles of Social-Democracy “do not contradict” each other, and, consequently, every demand of a nation may be made compatible with the interests of the proletariat; consequently, no demand of a nation which is striving for self-determination will “contradict the precise meaning” of the programme! They pay no heed to logic. . . .
It was this absurdity that gave rise to the now famous resolution of the conference of the Liquidators which declares that the demand for national-cultural autonomy “does not contradict the precise meaning” of the programme.
But it was not only the laws of logic that were violated by the conference of the Liquidators. By sanctioning cultural-national autonomy it also violated its duty to Russian Social-Democracy. It most definitely did violate “the precise meaning” of the programme, for it is well known that the Second Congress, which adopted the programme, emphatically repudiated cultural-national autonomy. Here is what was said at the congress in this connection:
“Goldblatt (Bundist): . . . I deem it necessary that special institutions be set up to protect the freedom of cultural development of nationalities, and I therefore propose that the following words be added to § 8: ‘and the creation of institutions which will guarantee them complete freedom of cultural development.’” (This, as we know, is the Bund’s definition of cultural-national autonomy.—J. St.) “Martynov pointed out that general institutions must be so constituted as to protect particular interests also. It is impossible to create a special institution to guarantee freedom for cultural development of the nationalities.
“Yegorov: On the question of nationality we can adopt only negative proposals, i.e., we are opposed to all restrictions upon nationality. But we, as Social-Democrats, are not concerned with whether any particular nationality will develop as such. That is a spontaneous process.
“Koltsov: The delegates from the Bund are always offended when their nationalism is referred to. Yet the amendment proposed by the delegate from the Bund is of a purely nationalist character. We are asked to take purely offensive measures in order to support even nationalities that are dying out.”
In the end “Goldblatt’s amendment was rejected by the majority, only three votes being cast for it.”
Thus it is clear that the conference of the Liquidators did “contradict the precise meaning” of the programme. It violated the programme. The Liquidators are now trying to justify themselves by referring to the Stockholm Congress, which they allege sanctioned cultural-national autonomy. Thus, V. Kossovsky writes:
“As we know, according to the agreement adopted by the Stockholm Congress, the Bund was allowed to preserve its national programme (pending a decision on the national question by a general Party congress). This congress recorded that national-cultural autonomy at any rate does not contradict the general Party programme.”*
* Nasha Zarya, No. 9-10, 1912, p. 120.
But the efforts of the Liquidators are in vain. The Stockholm Congress never thought of sanctioning the programme of the Bund—it merely agreed to leave the question open for the time being. The brave Kossovsky did not have enough courage to tell the whole truth. But the facts speak for themselves. Here they are: “An amendment was moved by Galin: ‘The question of the national programme is left open in view of the fact that it is not being examined by the congress.’ (For—50 votes, against—32.) “Voice: What does that mean—open?
“Chairman: When we say that the national question is left open, it means that the Bund may maintain its decision on this question until the next congress”* (our italics—J. St.). As you see, the congress even did “not examine” the question of the national programme of the Bund—it simply left it “open,” leaving the Bund itself to decide the fate of its programme until the next general congress met. In other words, the Stockholm Congress avoided the question, expressing no opinion on cultural-national autonomy one way or another.
The conference of the Liquidators, however, most definitely undertakes to give an opinion on the matter, declares cultural-national autonomy to be acceptable, and endorses it in the name of the Party programme. The difference is only too evident.
Thus, in spite of all its artifices, the conference of the Liquidators did not advance the national question a single step.
All it could do was to squirm before the Bund and the Caucasian national-Liquidators.
* See Nashe Slovo, No. 8, 1906, p. 53.
VII
THE NATIONAL QUESTION IN RUSSIA
It remains for us to suggest a positive solution of the national question.
We take as our starting point that the question can be solved only in intimate connection with the present situation in Russia. Russia is in a transitional period, when “normal,” “constitutional” life has not yet been established and when the political crisis has not yet been settled. Days of storm and “complications” are ahead. And this gives rise to the movement, the present and the future movement, the aim of which is to achieve complete democratisation. It is in connection with this movement that the national question must be examined. Thus the complete democratisation of the country is the basis and condition for the solution of the national question.
When seeking a solution of the question we must take into account not only the situation at home but also the situation abroad. Russia is situated between Europe and Asia, between Austria and China. The growth of democracy in Asia is inevitable. The growth of imperialism in Europe is not fortuitous. In Europe, capital is beginning to feel cramped, and it is reaching out towards foreign countries in search of new markets, cheap labour and new fields of investment. But this leads to external complications and to war. No one can assert that the Balkan War 143 is the end and not the beginning of the complications. It is quite possible, therefore, that a combination of internal and external conditions may arise in which one or another nationality in Russia may find it necessary to raise and settle the question of its independence. And, of course, it is not for Marxists to create obstacles in such cases.
But it follows that Russian Marxists cannot dispense with the right of nations to self-determination. Thus, the right of self-determination is an essential element in the solution of the national question. Further. What must be our attitude towards nations which for one reason or another will prefer to remain within the framework of the whole?
We have seen that cultural-national autonomy is unsuitable. Firstly, it is artificial and impracticable, for it proposes artificially to draw into a single nation people whom the march of events, real events, is disuniting and dispersing to every corner of the country. Secondly, it stimulates nationalism, because it leads to the viewpoint in favour of the “demarcation” of people according to national curiae, the “organisation” of nations, the “preservation” and cultivation of “national peculiarities”—all of which are entirely incompatible with Social-Democracy. It is not fortuitous that the Moravian separatists in the Reichsrat, having severed themselves from the German Social-Democratic deputies, have united with the Moravian bourgeois deputies to form a single, so to speak, Moravian “kolo.” Nor is it fortuitous that the separatists of the Bund have got themselves involved in nationalism by acclaiming the “Sabbath” and “Yiddish.” There are no Bundist deputies yet in the Duma, but in the Bund area there is a clerical-reactionary Jewish community, in the “controlling institutions” of which the Bund is arranging, for a beginning, a “get-together” of the Jewish workers and bourgeois.* Such is the logic of cultural-national autonomy. Thus, national autonomy does not solve the problem. What, then, is the way out?
The only correct solution is regional autonomy, autonomy for such crystallised units as Poland, Lithuania, the Ukraine, the Caucasus, etc. The advantage of regional autonomy consists, first of all, in the fact that it does not deal with a fiction bereft of territory, but with a definite population inhabiting a definite territory. Next, it does not divide people according to nations, it does not strengthen national barriers; on the contrary, it breaks down these barriers and unites the population in such a manner as to open the way for division of a different kind, division according to classes. Finally, it makes it possible to utilise the natural wealth of the region and to develop its productive forces in the best possible way without awaiting the decisions of a common centre—functions which are not inherent features of cultural-national autonomy.
Thus, regional autonomy is an essential element in the solution of the national question.
Of course, not one of the regions constitutes a compact, homogeneous nation, for each is interspersed with national minorities. Such are the Jews in Poland, the
* See Report of the Eighth Conference of the Bund, the concluding part of the resolution on the community.
Letts in Lithuania, the Russians in the Caucasus, the Poles in the Ukraine, and so on. It may be feared, therefore, that the minorities will be oppressed by the national majorities. But there will be grounds for fear only if the old order continues to prevail in the country. Give the country complete democracy and all grounds for fear will vanish.
It is proposed to bind the dispersed minorities into a single national union. But what the minorities want is not an artificial union, but real rights in the localities they inhabit. What can such a union give them without complete democratisation? On the other hand, what need is there for a national union when there is complete democratisation?
What is it that particularly agitates a national minority?
A minority is discontented not because there is no national union but because it does not enjoy the right to use its native language. Permit it to use its native language and the discontent will pass of itself. A minority is discontented not because there is no artificial union but because it does not possess its own schools. Give it its own schools and all grounds for discontent will disappear. A minority is discontented not because there is no national union, but because it does not enjoy liberty of conscience (religious liberty), liberty of movement, etc. Give it these liberties and it will cease to be discontented. Thus, equal rights of nations in all forms (language, schools, etc.) is an essential element in the solution of the national question. Consequently, a state law based on complete democratisation of the country is required, prohibiting all national privileges without exception and every kind of disability or restriction on the rights of national minorities.
That, and that alone, is the real, not a paper guarantee of the rights of a minority. One may or may not dispute the existence of a logical connection between organisational federalism and cultural-national autonomy. But one cannot dispute the fact that the latter creates an atmosphere favouring unlimited federalism, developing into complete rupture, into separatism. If the Czechs in Austria and the Bundists in Russia began with autonomy, passed to federation and ended in separatism, there can be no doubt that an important part in this was played by the nationalist atmosphere that is naturally generated by cultural-national autonomy. It is not fortuitous that national autonomy and organisational federalism go hand in hand. It is quite understandable. Both demand demarcation according to nationalities. Both presume organisation according to nationalities. The similarity is beyond question. The only difference is that in one case the population as a whole is divided, while in the other it is the Social-Democratic workers who are divided.
We know where the demarcation of workers according to nationalities leads to. The disintegration of a united workers’ party, the splitting of trade unions according to nationalities, aggravation of national friction, national strike-breaking, complete demoralisation within the ranks of Social-Democracy—such are the results of organisational federalism. This is eloquently borne out by the history of Social-Democracy in Austria and the activities of the Bund in Russia.
The only cure for this is organisation on the basis of internationalism.
To unite locally the workers of all nationalities of Russia into single, integral collective bodies, to unite these collective bodies into a single party—such is the task.
It goes without saying that a party structure of this kind does not preclude, but on the contrary presumes, wide autonomy for the regions within the single integral party.
The experience of the Caucasus proves the expediency of this type of organisation. If the Caucasians have succeeded in overcoming the national friction between the Armenian and Tatar workers; if they have succeeded in safeguarding the population against the possibility of massacres and shooting affrays; if in Baku, that kaleidoscope of national groups, national conflicts are now no longer possible, and if it has been possible to draw the workers there into the single current of a powerful movement, then the international structure of the Caucasian Social-Democracy was not the least factor in bringing this about.
The type of organisation influences not only practical work. It stamps an indelible impress on the whole mental life of the worker. The worker lives the life of his organisation, which stimulates his intellectual growth and educates him. And thus, acting within his organisation and continually meeting there comrades from other nationalities, and side by side with them waging a common struggle under the leadership of a common collective body, he becomes deeply imbued with the idea that workers are primarily members of one class family, members of the united army of socialism. And this cannot but have a tremendous educational value for large sections of the working class. Therefore, the international type of organisation serves as a school of fraternal sentiments and is a tremendous agitational factor on behalf of internationalism. But this is not the case with an organisation on the basis of nationalities. When the workers are organised according to nationality they isolate themselves within their national shells, fenced off from each other by organisational barriers. The stress is laid not on what is common to the workers but on what distinguishes them from each other. In this type of organisation the worker is primarily a member of his nation: a Jew, a Pole, and so on. It is not surprising that national federalism in organisation inculcates in the workers a spirit of national seclusion.
Therefore, the national type of organisation is a school of national narrow-mindedness and stagnation. Thus we are confronted by two fundamentally different types of organisation: the type based on international solidarity and the type based on the organisational “demarcation” of the workers according to nationalities. Attempts to reconcile these two types have so far been vain. The compromise rules of the Austrian Social-Democratic Party drawn up in Wimberg in 1897 were left hanging in the air. The Austrian party fell to pieces and dragged the trade unions with it. “Compromise” proved to be not only utopian, but harmful. Strasser is right when he says that “separatism achieved its first triumph at the Wimberg Party Congress.”* The same is true in Russia. The “compromise” with the federalism of the Bund which took place at the Stockholm Congress ended in a complete fiasco. The Bund violated the Stockholm compromise. Ever since the Stockholm Congress the Bund has been an obstacle in the way of union of the workers locally in a single organisation, which would include workers of all nationalities. And the Bund has obstinately persisted in its separatist tactics in spite of the fact that in 1907 and in 1908 Russian Social-Democracy repeatedly demanded that unity should at last be established from below among the workers of all nationalities. 144 The Bund, which began with organisational national autonomy, in fact passed to federalism, only to end in complete rupture, separatism. And by breaking with the Russian Social-Democratic Party it caused disharmony and disorganisation in the ranks of the latter. Let us recall the Jagiello affair,145 for instance.
The path of “compromise” must therefore be discarded as utopian and harmful. One thing or the other: either the federalism of the Bund, in which case the Russian Social-Democratic Party must re-form itself on a basis of “demarcation” of the workers according to nationalities; or an international type of organisation, in which case the Bund must reform itself on a basis of territorial autonomy after the pattern of the Caucasian, Lettish and Polish Social-Democracies, and thus make possible the direct union
* See his Der Arbeiter und die Nation, 1912. of the Jewish workers with the workers of the other nationalities of Russia. There is no middle course: principles triumph, they do not “compromise.”
Thus, the principle of international solidarity of the workers is an essential element in the solution of the national question.
Vienna, January 1913
First published in Prosveshcheniye,146
Nos. 3-5, March-May 1913
Signed: K. Stalin
Период контрреволюции в России принес не только “гром и молнию”, но и
разочарование в движении, неверие в общие силы. Верили в “светлое будущее”, – и
люди боролись вместе, независимо от национальности: общие вопросы прежде всего!
Закралось в душу сомнение, – и люди начали расходиться по национальным
квартирам: пусть каждый рассчитывает только на себя! “Национальная проблема”
прежде всего!
В то же время в стране происходила серьезная ломка экономической жизни. 1905 год
не прошел даром: остатки крепостнического уклада в деревне получили еще один
удар. Ряд урожаев после голодовок и наступивший потом промышленный подъем
двинули вперед капитализм. Дифференциация в деревне и рост городов, развитие
торговли и путей сообщения сделали крупный шаг вперед. Это особенно верно
относительно окраин. Но это не могло не ускорить процесса хозяйственной
консолидации национальностей России. Последние должны были придти в движение...
В том же направлении пробуждения национальностей действовал установившийся за это время
“конституционный режим”. Рост газет и вообще литературы, некоторая свобода
печати и культурных учреждений, рост народных театров и т.п., без сомнения,
способствовали усилению “национальных чувств”. Дума с ее избирательной кампанией
и политическими группами дала новые возможности для оживления наций, новую
широкую арену для мобилизации последних.
А поднявшаяся сверху волна воинствующего национализма, целый ряд репрессий со
стороны “власть имущих”, мстящих окраинам за их “свободолюбие”, – вызвали
ответную волну национализма снизу, переходящего порой в грубый шовинизм.
Усиление сионизм[131] среди евреев, растущий шовинизм в Польше, панисламизм
среди татар, усиление национализма среди армян, грузин, украинцев, общий уклон
обывателя в сторону антисемитизма, – все это факты общеизвестные.
Волна национализма все сильнее надвигалась, грозя захватить рабочие массы. И чем
больше шло на убыль освободительное движение, тем пышнее распускались цветы
национализма.
В этот трудный момент на социал-демократию ложилась высокая миссия – дать отпор
национализму, оградить массы от общего “поветрия”. Ибо социал-демократия, и
только она, могла сделать это, противопоставив национализму испытанное оружие
интернационализма, единство и нераздельность классовой борьбы. И чем сильнее
надвигалась волна национализма, тем громче должен был раздаваться голос
социал-демократии за братство и единство пролетариев всех национальностей
России. При этом особая стойкость требовалась от окраинных социал-демократов,
непосредственно сталкивающихся с националистическим движением.
Но не все социал-демократы оказались на высоте задачи, и прежде всего –
социал-демократы на окраинах. Бунд, раньше подчеркивавший общие задачи, теперь
стал выставлять на первый план свои особые, чисто националистические цели: дело
дошло до того, что “празднование субботы” и “признание жаргона” объявил он
боевым пунктом своей избирательной компании [132] За Бундом последовал Кавказ:
одна часть кавказских социал-демократов, раньше отрицавшая вместе с остальными
кавказскими с.-д. “культурно-национальную автономию”, теперь ее выставляет как
очередное требование [133] . Мы не говорим уже о конференции ликвидаторов,
дипломатически санкционировавшей националистические шатания [134].
Но из этого следует, что взгляды российской социал-демократии по национальному
вопросу не для всех еще с.-д. ясны.
Необходимо, очевидно, серьезное и всестороннее обсуждение национального вопроса.
Нужна дружная и неустанная работа последовательных социал-демократов против
националистического тумана, откуда бы он ни шел.
I. Нация
Что такое нация?
Нация – это, прежде всего, общность, определенная общность людей.
Общность эта не расовая и не племенная. Нынешняя итальянская нация образовалась
из римлян, германцев, этрусков, греков, арабов и т.д. Французская нация
сложилась из галлов, римлян, бриттов, германцев и т.д. То же самое нужно сказать
об англичанах, немцах и прочих, сложившихся в нации из людей различных рас и
племен.
Итак, нация – не расовая и не племенная, а исторически сложившаяся общность людей.
С другой стороны, несомненно, что великие государства Кира или Александра не
могли быть названы нациями, хотя и образовались они исторически, образовались из
разных племен и рас. Это были не нации, а случайные и мало связанные
конгломераты групп, распадавшиеся и объединявшиеся в зависимости от успехов или
поражений того или иного завоевателя.
Итак, нация – не случайный и не эфемерный конгломерат, а устойчивая общность людей.
Но не всякая устойчивая общность создает нацию. Австрия и Россия – тоже
устойчивые общности, однако, никто их не называет нациями. Чем отличается
общность национальная от общности государственной? Между прочим, тем, что
национальная общность немыслима без общего языка, в то время как для государства
общий язык необязателен. Чешская нация в Австрии и польская в России были бы
невозможны без общего для каждой из них языка, между тем как целости России и
Австрии не мешает существование внутри них целого ряда языков. Речь идет,
конечно, о народно-разговорных языках, а не об официально-канцелярских.
Итак – общность языка, как одна из характерных черт нации.
Это, конечно, не значит, что различные нации всегда и всюду говорят на разных
языках или все, говорящие на одном и том же языке, обязательно составляют одну
нацию. Общий язык для каждой нации, но не обязательно разные языки для различных
наций! Нет нации, которая бы говорила сразу на разных языках, но это еще не
значит, что не может быть двух наций, говорящих на одном языке! Англичане и
северо-американцы говорят на одном языке, и все-таки они не составляют одной
нации. То же самое нужно сказать о норвежцах и датчанах, англичанах и ирландцах,
Но почему, например, англичане и северо-американцы не составляют одной нации,
несмотря на общий язык?
Прежде всего потому, что они живут не совместно, а на разных территориях. Нация
складывается только в результате длительных и регулярных общений, в результате
совместной жизни людей из поколения в поколение. А длительная совместная жизнь
невозможна без общей территории. Англичане и американцы раньше населяли одну
территорию, Англию, и составляли одну нацию. Потом одна часть англичан
выселилась из Англии на новую территорию, в Америку, и здесь, на новой
территории, с течением времени, образовала новую северо-американскую нацию.
Разные территории повели к образованию разных наций.
Итак, общность территории, как одна из характерных черт нации.
Но это еще не все. Общность территории сама по себе еще не дает нации. Для этого
нужна, кроме того, внутренняя экономическая связь, объединяющая отдельные части
нации в одно целое. Между Англией и Северной Америкой нет такой связи, и потому
они составляют две различные нации. Но и сами северо-американцы не заслуживали
бы названия нации, если бы отдельные уголки Северной Америки не были связаны
между собой в экономическое целое благодаря разделению труда между ними,
развитию путей сообщения и т.д.
Взять хотя бы грузин. Грузины дореформенных времен жили на общей территории и
говорили на одном языке, тем не менее они не составляли, строго говорят одной
нации, ибо они, разбитые на целый ряд оторванных друг от друга княжеств, не
могли жить общей экономической жизнью, веками вели между собой войны и разоряли
друг друга, натравливая друг на друга персов и турок. Эфемерное и случайное
объединение княжеств, которое иногда удавалось провести какому-нибудь
удачнику-царю, в лучшем случае захватывало лишь поверхностно-административную
сферу, быстро разбиваясь о капризы князей и равнодушие крестьян. Да иначе и не
могло быть при экономической раздробленности Грузии... Грузия, как нация,
появилась лишь во второй половине XIX века, когда падение крепостничества и рост
экономической жизни страны, развитие путей сообщения и возникновение капитализма
установили разделение труда между областями Грузии, вконец расшатали
хозяйственную замкнутость княжеств и связали их в одно целое.
То же самое нужно сказать о других нациях, прошедших стадию феодализма и
развивших у себя капитализм.
Итак, общность экономической жизни, экономическая связность, как одна из
характерных особенностей нации.
Но и это не все. Кроме всего сказанного, нужно принять еще во внимание
особенности духовного облика людей, объединенных в нацию. Нации отличаются друг
от друга не только по условиям их жизни, но и по духовному облику, выражающемуся
в особенностях национальной культуры. Если говорящие на одном языке Англия,
Северная Америка и Ирландия составляют тем не менее три различные нации, то в
этом не малую роль играет тот своеобразный психический склад, который
выработался у них ив поколения в поколение в результате неодинаковых условий
существования.
Конечно, сам по себе психический склад, или – как его называют иначе –
“национальный характер”, является для наблюдателя чем-то неуловимым, но
поскольку он выражается в своеобразии культуры, общей нации, – он уловим и не
может быть игнорирован.
Нечего и говорить, что “национальный характер” не представляет нечто раз
навсегда данное, а изменяется вместе с условиями жизни, но, поскольку он
существует в каждый данный момент, – он накладывает на физиономию нации свою
печать.
Итак, общность психического склада, сказывающаяся в общности культуры, как одна
из характерных черт нации.
Таким образом, мы исчерпали все признаки нации.
Нация есть исторически сложившаяся устойчивая общность людей, возникшая на базе
общности языка, территории, экономической жизни и психического склада,
проявляющегося в общности культуры.
При этом само собой понятно, что нация, как и всякое историческое явление,
подлежит закону изменения, имеет свою историю, начало и конец.
Необходимо подчеркнуть, что ни один из указанных признаков, взятый в
отдельности, недостаточен для определения нации. Более того: достаточно
отсутствия хотя бы одного из этих признаков, чтобы нация перестала быть нацией.
Можно представить людей с общим “национальным характером” и все-таки нельзя
сказать, что они составляют одну нацию, если они экономически разобщены, живут
на разных территориях, говорят на разных языках и т.д. Таковы, например,
русские, галицийские, американские, грузинские и горские евреи, не составляющие,
по нашему мнению, единой нации.
Можно представить людей с общностью территории и экономической жизни, и все-таки
они не составят одной нации без общности языка и “национального характера”.
Таковы, например, немцы и латыши в Прибалтийском крае.
Наконец, норвежцы и датчане говорят на одном языке, но они не составляют одной
нации в силу отсутствия других признаков.
Только наличие всех признаков, взятых вместе, дает вам нацию.
Может показаться, что “национальный характер” является не одним из признаков, а
единственно существенным признаком нации, причем все остальные признаки
составляют, собственно, условия развития нации, а не ее признаки. На такой точке
зрения стоят, например, известные в Австрии с.-д. теоретики национального
вопроса Р. Шпрингер и, особенно, О. Бауэр.
Рассмотрим их теорию нации.
По Шпрингеру, “нация – это союз одинаково мыслящих и одинаково говорящих людей”.
Это – “культурная общность группы современных людей, не связанная с
“землей””[135] (курсив наш).
Итак – “союз” одинаково мыслящих и говорящих людей, как бы они ни были разобщены
друг от друга, где бы они ни жили.
Бауэр идет еще дальше.
“Что такое нация? – спрашивает он. – Есть ли это общность языка, которая
объединяет людей в нацию? Но англичане и ирландцы... говорят на одном языке, не
представляя собой, однако, единого народа; евреи вовсе не имеют общего языка и
составляют, тем не менее, нацию”[136].
Так что же такое нация?
“Нация – это относительная общность характера” [137] .
Но что такое характер, в данном случае – национальный характер?
Национальный характер – это “сумма признаков, отличающих людей одной от людей
другой национальности, комплекс физических и духовных качеств, который отличает
одну нацию от другой” [138].
Бауэр, конечно, знает, что национальный характер не падает с неба, и потому он прибавляет:
“Характер людей ничем иным не определяется, как их судьбой”, что... “нация есть
не что иное, как общность судьбы”, в свою очередь определяемая “условиями, в
которых люди производят средства к своей жизни и распределяют продукты своего
труда” [139].
Таким образом, мы пришли к наиболее “полному”, как выражается Бауэр, определению нации.
“Нация – это вся совокупность людей, связанных в общность характера на почве общности судьбы”[140].
Итак, общность национального характера на почве общности судьбы, взятая вне
обязательной связи с общностью территории, языка и экономической жизни.
Но что же остается в таком случае от нации? О какой национальной общности может,
быть речь у людей, экономически разобщенных друг от друга, живущих на разных
территориях и из поколения в поколение говорящих на разных языках?
Бауэр говорит об евреях, как о нации, хотя и “вовсе не имеют они общего
языка”[141], но о какой “общности судьбы” и национальной связности может быть
речь, например, у грузинских, дагестанских, русских и американских евреев,
совершенно оторванных друг от друга, живущих на разных территориях и говорящих
на разных языках?
Упомянутые евреи, без сомнения, живут общей экономической и политической жизнью
с грузинами, дагестанцами, русскими и американцами, в общей с ними культурной
атмосфере; это не может не накладывать на их национальный характер своей печати;
если что и осталось у них общего, так это религия, общее происхождение и
некоторые остатки национального характера. Все это несомненно. Но как можно
серьезно говорить, что окостенелые религиозные обряды и выветривающиеся
психологические остатки влияют на “судьбу” упомянутых евреев сильнее, чем
окружающая их живая социально-экономическая и культурная среда? А ведь только
при таком предположении можно говорить об евреях вообще как об единой нации.
Чем же отличается тогда нация Бауэра от мистического и самодовлеющего
“национального духа” спиритуалистов?
Бауэр проводит непроходимую грань между “отличительной чертой” нации
(национальный характер) и “условиями” их жизни, отрывая их друг от друга. Но что
такое национальный характер, как не отражение условий жизни, как не сгусток
впечатлений, полученных от окружающей среды? Как можно ограничиваться одним лишь
национальным характером, обособляя и отрывая его от породившей его почвы?
Затем, чем, собственно, отличалась английская нация от северо-американской в
конце XVIII и в начале XIX века, когда Северная Америка называлась еще “Новой
Англией”? Уж, конечно, не национальным характером: ибо северо-американцы были
выходцами из Англии, они взяли с собой в Америку, кроме английского языка, еще
английский национальный характер и, конечно, не могли его так быстро утратить,
хотя под влиянием новых условий у них, должно быть, вырабатывался свой особый
характер. И все-таки, несмотря на большую или меньшую общность характера, они
уже составляли тогда особую от Англии нацию! Очевидно, “Новая Англия”, как
нация, отличалась тогда от Англии, как нации, не особым национальным характером,
или не столько национальным характером, сколько особой от Англии средой,
условиями жизни.
Таким образом, ясно, что в действительности не существует никакого единственно
отличительного признака нации. Существует только сумма признаков, из которых при
сопоставлении наций выделяется более рельефно то один признак (национальный
характер), то другой (язык), то третий (территория, экономические условия).
Нация представляет сочетание всех признаков, взятых вместе.
Точка зрения Бауэра, отождествляющая нацию с национальным характером, отрывает
нацию от почвы и превращает ее в какую-то незримую, самодовлеющую силу.
Получается не нация, живая и действующая, а нечто мистическое, неуловимое и
загробное. Ибо, повторяю, что это, например, за еврейская нация, состоящая из
грузинских, дагестанских, русских, американских и прочих евреев, члены которой
не понимают друг друга (говорят на разных языках), живут в разных частях земного
шара, никогда друг друга не увидят, никогда не выступят совместно, ни в мирное,
ни в военное время ?!
Нет, не для таких бумажных “наций” составляет социал-демократия свою
национальную программу. Она может считаться только с действительными нациями,
действующими и двигающимися, и потому заставляющими считаться с собой.
Бауэр, очевидно, смешивает нацию, являющуюся исторической категорией, с
племенем, являющимся категорией этнографической.
Впрочем, Бауэр сам, по-видимому, чувствует слабость своей позиции. Решительно
заявляя в начале своей книги об евреях как о нации [142], Бауэр в конце книги
поправляется, утверждая, что “капиталистическое общество вообще не дает им
(евреям) сохраниться как нации” [143], ассимилируя их с другими нациями.
Причина, оказывается, в том, что “евреи не имеют замкнутой колонизационной
области”[144], в то время как такая область имеется, например, у чехов, которые
должны сохраниться, по Бауэру, как нация. Короче: причина – в отсутствии
территории.
Рассуждая так, Бауэр хотел доказать, что национальная автономия не может быть
требованием еврейских рабочих [145], но он тем самым нечаянно опрокинул свою
собственную теорию, отрицающую общность территории, как один из признаков нации.
Но Бауэр идет дальше. В начале своей книги он решительно заявляет, что “евреи
вовсе не имеют общего языка и составляют, тем не менее, нацию”[146]xv. Но не
успел он добраться до сто тридцатой страницы, как уже переменил фронт, заявляя
так же решительно: “несомненно, что никакая нация невозможна без общего языка”
[147] (курсив наш).
Бауэр тут хотел доказать, что “язык – это важнейшее орудие человеческого
общения” [148], но он вместе с тем нечаянно доказал и то, чего он не собирался
доказывать, а именно: несостоятельность своей собственной теории нации)
отрицающей значение общности языка.
Так сама себя опровергает сшитая идеалистическими нитками теория.
II. Национальное движение
Нация является не просто исторической категорией, а исторической категорией
определенной эпохи, эпохи подымающегося капитализма. Процесс ликвидации
феодализма и развития капитализма является в то же время процессом складывания
людей в нации. Так происходит дело, например, в Западной Европе. Англичане,
французы, германцы) итальянцы и прочие сложились в нации при победоносном
шествии торжествующего над феодальной раздробленностью капитализма.
Но образование наций означало там вместе с тем превращение их в самостоятельные
национальные государства. Английская, французская и прочие нации являются в то
же время английским и пр. государствами. Ирландия, оставшаяся вне этого
процесса, не меняет общей картины.
Несколько иначе происходит дело в Восточной Европе. В то время как на Западе
нации развились в государства, на Востоке сложились междунациональные
государства, государства, состоящие из нескольких национальностей. Таковы
Австро-Венгрия, Россия. В Австрии наиболее развитыми в политическом отношении
оказались немцы – они и взяли на себя дело объединения австрийских
национальностей в государство. В Венгрии наиболее приспособленными к
государственной организованности оказались мадьяры – ядро венгерских
национальностей, они же объединители Венгрии. В России роль объединителя
национальностей взяли на себя великороссы, имевшие во главе исторически
сложившуюся сильную и организованную дворянскую военную бюрократию.
Так происходило дело на Востоке.
Этот своеобразный способ образования государств мог иметь место лишь в условиях
не ликвидированного еще феодализма, в условиях слабо развитого капитализма,
когда оттертые на задний план национальности не успели еще консолидироваться
экономически в целостные нации.
Но капитализм начинает развиваться и в восточных государствах. Развиваются
торговля и пути сообщения. Возникают крупные города. Нации экономически
консолидируются. Ворвавшийся в спокойную жизнь оттесненных национальностей
капитализм взбудораживает последние и приводит их в движение, Развитие прессы и
театра, деятельность рейхсрата (в Австрии) и Думы (в России) способствуют
усилению “национальных чувств”. Народившаяся интеллигенция проникается
“национальной идеей” и действует в атом же направлении...
Но проснувшиеся к самостоятельной жизни оттесненные нации уже не складываются в
независимые национальные государства: они встречают на своем пути сильнейшее
противодействие со стороны руководящих слоев командующих наций, давно уже
ставших во главе государства. Опоздали!..
Так складываются в нации чехи, поляки и т.д. в Австрии; хорваты и пр. в Венгрии;
латыши, литовцы, украинцы, грузины, армяне и пр. в России. То, что было
исключением в Западной Европе (Ирландия), на Востоке стало правилом.
На Западе Ирландия ответила на исключительное положение национальным движением.
На Востоке проснувшиеся нации должны были ответить тем же.
Так складывались обстоятельства, толкавшие молодые нации востока Европы на борьбу.
Борьба началась и разгорелась, собственно, не между нациями в целом, а между
господствующими классами командующих и оттесненных наций. Борьбу ведут
обыкновенно или городская мелкая буржуазия угнетенной нации против крупной
буржуазии командующей нации (чехи и немцы), или сельская буржуазия угнетенной
нации против помещиков господствующей нации (украинцы в Польше), или вся
“национальная” буржуазия угнетенных наций против правящего дворянства
командующей нации (Польша, Литва, Украина в России).
Буржуазия – главное действующее лицо.
Основной вопрос для молодой буржуазии – рынок. Сбыть свои товары и выйти
победителем в конкуренции с буржуазией иной национальности – такова ее цель.
Отсюда ее желание обеспечить себе “свой”, “родной” рынок. Рынок – первая школа,
где буржуазия учится национализму.
Но дело, обыкновенно, не ограничивается рынком. В борьбу вмешивается
полуфеодальная – полубуржуазная. бюрократия господствующей нации со своими
методами “тащить и не пущать”. Буржуазия командующей нации – все равно, является
ли она мелкой или крупной – получает возможность “быстрее” и “решительнее”
расправиться со своим конкурентом. “Силы” объединяются, и – начинается целый ряд
ограничительных мер против “инородческой” буржуазии, переходящих в репрессии.
Борьба из хозяйственной сферы переносится в политическую, Ограничение свободы
передвижения, стеснение языка, ограничение избирательных прав, сокращение школ,
религиозные стеснения и т.п. так и сыплются на голову “конкурента”. Конечно,
такие меры преследуют не только интересы буржуазных классов командующей нации,
но и специфически, так сказать, кастовые цели правящей бюрократии. Но с точки
зрения результатов это совершенно безразлично: буржуазные классы и бюрократия
идут в данном случае рука об руку – все равно, идет ли речь об Австро-Венгрии
или о России.
Стесненная со всех сторон буржуазия угнетенной нации естественно приходит в
движение. Она апеллирует к “родным низам” и начинает кричать об “отечестве”,
выдавая свое собственное дело за дело общенародное. Она вербует себе армию из
“соотечественников” в интересах... “родины”. И “низы” не всегда остаются
безучастными к призывам, собираясь вокруг ее знамени: репрессии сверху задевают
и их, вызывая в них недовольство.
Так начинается национальное движение.
Сила национального движения определяется степенью участия в нем широких слоев
нации, пролетариата и крестьянства.
Станет ли пролетариат под знамя буржуазного национализма – это зависит от
степени развития классовых противоречий, от сознательности и организованности
пролетариата. У сознательного пролетариата есть свое собственное испытанное
знамя, и ему незачем становиться под знамя буржуазии.
Что касается крестьян, то их участие в национальном движении зависит прежде
всего от характера репрессий. Если репрессии затрагивают интересы “земли”, как
это имело место в Ирландии, то широкие массы крестьян немедленно становятся под
знамя национального движения.
С другой стороны, если, например, в Грузии нет сколько-нибудь серьезного
антирусского национализма, то это, прежде всего, потому, что там нет русских
помещиков или русской крупной буржуазии, которые могли бы дать пищу для такого
национализма в массах. В Грузии есть антиармянский национализм, но это потому,
что там есть еще армянская крупная буржуазия, которая, побивая мелкую, еще не
окрепшую грузинскую буржуазию, толкает последнюю к антиармянскому национализму.
В зависимости от этих факторов национальное движение принимает или массовый
характер, все более и более разрастаясь (Ирландия, Галиция), или оно
превращается в цепь мелких стычек, вырождаясь в скандалы и “борьбу” за вывески
(некоторые городки в Богемии).
Содержание национального движения, конечно, не может быть везде одинаковым: оно
всецело определяется разнообразными требованиями, выставляемыми движением. В
Ирландии движение имеет аграрный характер, в Богемии – “языковый”, здесь требуют
гражданского равноправия и свободы вероисповедания, там – “своих” чиновников или
своего сейма. В разнообразных требованиях нередко просвечивают разнообразные
черты, характеризующие нацию вообще (язык, территория и пр.). Достойно внимания,
что нигде не встречаешь требования о бауэровском всеобъемлющем “национальном
характере”. Оно и понятно: “национальный характер”, взятый сам по себе, неуловим
и, как правильно заметил И. Штрассер, “с ним политику нечего делать” [149].
Таковы в общем формы и характер национального движения.
Из сказанного ясно, что национальная борьба в условиях подымающегося капитализма
является борьбой буржуазных классов между собой. Иногда буржуазии удается
вовлечь в национальное движение пролетариат, и тогда национальная борьба по
внешности принимает “общенародный”” характер, но это только по внешности. В
существе своем она всегда остается буржуазной, выгодной и угодной главным
образом буржуазии.
Но из этого вовсе не следует, что пролетариат не должен бороться против политики
угнетения национальностей.
Ограничение свободного передвижения, лишение избирательных прав, стеснение
языка, сокращение школ и прочие репрессии задевают рабочих не в меньшей степени,
если не в большей, чем буржуазию. Такое положение может лишь затормозить дело
свободного развития духовных сил пролетариата подчиненных наций. Нельзя серьезно
говорить о полном развитии духовных дарований татарского или еврейского
рабочего, когда им не дают пользоваться родным языком на собраниях и лекциях,
когда им закрывают школы.
Но политика националистических репрессий опасна для дела пролетариата и с другой
стороны. Она отвлекает внимание широких слоев от вопросов социальных, вопросов
классовой борьбы – в сторону вопросов национальных, вопросов, “общих” для
пролетариата и буржуазии. А это создает благоприятную почву для лживой проповеди
о “гармонии интересов”, для затушёвывания классовых интересов пролетариата, для
духовного закабаления рабочих. Тем самым ставится серьезная преграда делу
объединения рабочих всех национальностей. Если значительная часть польских
рабочих до сих пор остается в духовной кабале у буржуазных националистов, если
она до сих пор остается в стороне от интернационального рабочего движения, – то
это, главным образом, потому, что исконная антипольская политика “власть имущих”
дает почву для такой кабалы, затрудняет освобождение рабочих от такой кабалы.
Но политика репрессий на этом не останавливается. От “системы” угнетения она
нередко переходит к “системе” натравливания наций, к “системе” резни и погромов.
Конечно, последняя не везде и не всегда возможна, но там, где она возможна, – в
условиях отсутствия элементарных свобод, – там она нередко принимает ужасающие
размеры, грозя потопить дело сплочения рабочих в крови и слезах. Кавказ и юг
России дают не мало примеров. “Разделяй и властвуй” – такова цель политики
натравливания. И поскольку такая политика удается, она представляет величайшее
зло для пролетариата, серьезнейшую преграду делу сплочения рабочих всех
национальностей государства.
Но рабочие заинтересованы в полном слиянии всех своих товарищей в единую
интернациональную армию, в скором и окончательном их освобождении от духовной
кабалы буржуазии, в полном и свободном развитии духовных сил своих собратьев, к
какой бы нации они ни принадлежали.
Поэтому рабочие борются и будут бороться против политики угнетения наций во всех
ее видах, от самых тонких до самых грубых, как и против политики натравливания
во всех ее видах.
Поэтому социал-демократия всех стран провозглашает право наций на самоопределение.
Право на самоопределение, т.е.: только сама нация имеет право определить свою
судьбу, никто не имеет права насильственно вмешиваться в жизнь нации, разрушать
ее школы и прочие учреждения, ломать ее нравы и обычаи, стеснять ее язык,
урезывать права.
Это, конечно, не значит, что социал-демократия будет поддерживать все и всякие
обычаи и учреждения нации. Борясь против насилий над нацией, она будет
отстаивать лишь право нации самой определить свою судьбу, ведя в то же время
агитацию против вредных обычаев и учреждений этой нации с тем, чтобы дать
возможность трудящимся слоям данной нации освободиться от них.
Право на самоопределение, т.е. – нация может устроиться по своему желанию. Она
имеет право устроить свою жизнь на началах автономии. Она имеет право вступить с
другими нациями в федеративные отношения. Она имеет право совершенно отделиться.
Нация суверенна, и все нации равноправны.
Это, конечно, не значит, что социал-демократия будет отстаивать любое требование
нации. Нация имеет право вернуться даже к старым порядкам, но это еще не значит,
что социал-демократия подпишется под таким постановлением того или иного
учреждения данной нации. Обязанности социал-демократии, защищающей интересы
пролетариата, и права нации, состоящей из различных классов, – две вещи разные.
Борясь за право наций на самоопределение, социал-демократия ставит себе целью
положить конец политике угнетения нации, сделать ее невозможной, и тем подорвать
борьбу наций, притупить ее, довести ее до минимума.
Этим существенно отличается политика сознательного пролетариата от политики
буржуазии, старающейся углубить и раздуть национальную борьбу, продолжить и
обострить национальное движение.
Именно поэтому не может стать сознательный пролетариат под “национальное” знамя буржуазии.
Именно поэтому так называемая “эволюционно-национальная” политика, предлагаемая
Бауэром, не может сделаться политикой пролетариата. Попытка Бауэра отождествить
свою “эволюционно-национальную”” политику с политикой “современного рабочего
класса” [150] является попыткой приспособить классовую борьбу рабочих к борьбе
наций.
Судьбы национального движения, в существе своем буржуазного, естественно связаны
с судьбой буржуазии. Окончательное падение национального движения возможно лишь
с падением буржуазии. Только в царстве социализма может быть установлен полный
мир. Но довести национальную борьбу до минимума, подорвать ее в корне, сделать
ее максимально безвредной для пролетариата – возможно и в рамках капитализма. Об
этом свидетельствуют хотя бы примеры Швейцарии и Америки. Для этого нужно
демократизировать страну и дать нациям возможность свободного развития.
III. Постановка вопроса
Нация имеет право свободно определить свою судьбу. Она имеет право устроиться
так, как ей угодно, не попирая, конечно, прав других наций. Это бесспорно.
Но как именно она должна устроиться, какие формы должна принять ее будущая
конституция, если принять во внимание интересы большинства нации и прежде всего
пролетариата?
Нация имеет право устроиться автономно. Она имеет право даже отделиться. Но это
еще не значит, что она должна делать это при всяких условиях, что автономия или
сепарация везде и всегда будут выгодны для нации, т.е. для ее большинства, т.е.
для трудящихся слоев. Закавказские татары, как нация, могут собраться, скажем,
на своем сейме и, подчинившись влиянию своих беков и мулл, восстановить у себя
старые порядки, решить отделиться от государства. По смыслу пункта о
самоопределении они имеют на это полное право. Но будет ли это в интересах
трудящихся слоев татарской нации? Может ли социал-демократия равнодушно смотреть
на то, как боки и муллы ведут за собой массы в деле решения национального
вопроса? Не должна ли социал-демократия вмешаться в дело и определенным образом
повлиять на волю нации? Не должна ли она выступить с конкретным планом решения
вопроса, наиболее выгодным для татарских масс?
Но какое решение более всего совместимо с интересами трудящихся масс? Автономия,
федерация или сепарация?
Все это – вопросы, решение которых зависит от конкретных исторических условий,
окружающих данную нацию.
Более того. Условия, как и все, меняются, и решение, правильное для данного
момента, может оказаться совершенно неприемлемым для другого момента.
В половине XIX века Маркс был сторонником отделения русской Польши, и он был
прав, ибо тогда вопрос стоял об освобождении высшей культуры от разрушавшей ее
низшей. И вопрос стоял тогда не в теории только, не академически, а на практике,
в самой жизни...
В конце XIX века польские марксисты высказываются уже против отделения Польши, и
они также правы, ибо за последние 50 лет произошли глубокие изменения в сторону
экономического и культурного сближения России и Польши. Кроме того, за это время
вопрос об отделении из предмета практики превратился в предмет академических
споров, волнующих разве только заграничных интеллигентов.
Это не исключает, конечно, возможности появления известных внутренних и внешних
конъюнктур, при которых вопрос об отделении Польши снова может стать на очередь.
Из этого следует, что решение национального вопроса возможно лишь в связи с
историческими условиями, взятыми в их развитии.
Экономические, политические и культурные условия, окружающие данную нацию, –
таков единственный ключ к решению вопроса о том, как именно должна устроиться та
или иная нация, какие формы должна принять ее будущая конституция. При этом
возможно, что для каждой нации потребуется особое решение вопроса. Если где и
необходима диалектическая постановка вопроса, то именно здесь, в национальном
вопросе.
Ввиду этого мы должны решительно высказаться против одного очень
распространенного, но и очень огульного способа “решения” национального вопроса,
ведущего свое начало от Бунда. Мы говорим о легком методе ссылки на австрийскую
и южно-славянскую [151] социал-демократию, которая-де уже решила национальный
вопрос и у которой русские социал-демократы должны просто позаимствовать
решение. При этом предполагается, что все, что, скажем, правильно для Австрии,
правильно и для России. Упускается из виду самое важное и решающее в данном
случае: конкретные исторические условия в России вообще и в жизни каждой
отдельной нации в пределах России в частности.
Послушайте, например, известного бундовца В. Коссовского:
“Когда на IV съезде Бунда обсуждалась принципиальная сторона вопроса (речь идет
о национальном вопросе. И. Ст.), то предложенное одним из членов съезда решение
вопроса в духе революции южно-славянской социал-демократической партии вызвало
всеобщее одобрение”[152].
В результате “съезд единогласно принял”... национальную автономию.
И – только! Ни анализа русской действительности, ни выяснения условий жизни
евреев в России: сначала позаимствовали решение у южно-славянской с.-д. партии,
потом “одобрили”, а потом “единогласно приняли”! Так ставят и “решают” бундовцы
национальный вопрос в России...
Между тем, Австрия и Россия представляют совершенно различные условия. Этим и
объясняется, что социал-демократия в Австрии, принявшая национальную программу в
Брюнне (1899 г.) [153] в духе резолюции южно-славянской с.-д. партии (правда, с
некоторыми незначительными поправками), совершенно, так сказать, не по-русски
подходит к вопросу и, конечно, не по-русски его решает.
Прежде всего постановка вопроса. Как ставят вопрос австрийские теоретики
культурно-национальной автономии, толкователи брюннской национальной программы и
резолюции южно-славянской социал-демократической партии, Шпрингер и Бауэр?
“Мы оставляем здесь, – говорит Шпрингер, – без ответа вопрос о том, возможно ли
вообще государство национальностей и вынуждены ли, в частности, австрийские
национальности образовать одно политическое целое, эти вопросы мы будем считать
решенными. Для того, кто не согласен с упомянутой возможностью и необходимостью,
наше исследование будет, конечно, беспочвенным. Наша тема гласит: данные нации
вынуждены вести совместное существование; какие правовые формы дадут им
возможность жить лучше всего?” (курсив Шпрингера)[154].
Итак, государственная целость Австрии, как исходный пункт.
То же самое говорит Бауэр:
“Мы исходим из того предположения, что австрийские нации останутся в том же
государственном союзе, в котором они теперь живут, и спрашиваем, каковы в рамках
этого союза будут отношения наций между собой и всех их к государству”[155].
Опять-таки: целость Австрии первым долгом. Может ли так ставить вопрос
российская социал-демократия? Нет, не может. И не может она потому, что с самого
начала стоит на точке зрения самоопределения наций, в силу которой нация имеет
право на отделение.
Даже бундовец Гольдблат признал на втором съезде российской социал-демократии,
что последняя не может отказаться от точки зрения самоопределения. Вот что
говорил тогда Гольдблат:
“Против права на самоопределение ничего возражать нельзя. В случае, если
какая-нибудь нация борется за самостоятельность, то противиться этому нельзя.
Если Польша не захочет вступить в “законный брак” с Россией, то не нам ей
мешать”.
Все это так. Но отсюда следует, что исходные пункты у австрийских и русских
с.-д. не только не одинаковы, а, наоборот, прямо противоположны. Можно ли после
этого говорить о возможности позаимствования национальной программы у
австрийцев?
Далее. Австрийцы думают осуществить “свободу национальностей” путем мелких
реформ, медленным шагом. Предлагал культурно-национальную автономию, как
практическую меру, они вовсе не рассчитывают на коренное изменение, на
демократически-освободительное движение, которого у них не имеется в
перспективе. Между тем, русские марксисты связывают вопрос о “свободе
национальностей” с вероятным коренным изменением, с
демократически-освободительным движением, не имея основания рассчитывать на
реформы. А это существенно меняет дело в смысле вероятной судьбы наций в России.
“Разумеется, – говорит Бауэр, – трудно думать, чтобы национальная автономия
явилась в результате великого решения, смелого решительного действия. Шаг за
шагом будет Австрия идти к национальной автономии, медленным и мучительным
процессом, тяжелой борьбой, из-за которой законодательство и управление будут
находиться в состоянии хронической парализованности. Нет, не путем великого
законодательного акта, а множеством отдельных законов, издаваемых для отдельных
областей, отдельных общин, будет создан новый государственно-правовой
строй”[156].
То же самое говорит Шпрингер:
“Я прекрасно знаю, – пишет он, – что институты подобного рода (органы
национальной автономии. И. Ст.) создаются не в год и не в десяток лет.
Реорганизация одного только прусского управления потребовала продолжительного
времени... Пруссии нужны были два десятилетия для окончательного установления
своих основных административных учреждений. Поэтому пусть не думают, что я не
знаю, сколько времени и сколько трудностей потребуется для Австрии ” [157]
Все это очень определенно. Но могут ли русские марксисты не связывать
национального вопроса со смелыми решительными действиями”? Могут ли они
рассчитывать на частичные реформы, на “множество отдельных законов”, как на
средство завоевания “свободы национальностей”? А если они не могут и не должны
делать этого, то не ясно ли отсюда, что методы борьбы и перспективы у австрийцев
и русских совершенно различны? Как можно при таком положении ограничиваться
односторонней и половинчатой культурно-национальной автономией австрийцев? Одно
из двух: либо сторонники позаимствования не рассчитывают на “решительные и
смелые действия” в России, либо они рассчитывают на них, но “не ведают, что
творят”.
Наконец, Россия и Австрия стоят перед совершенно различными очередными задачами,
ввиду чего и метод решения национального вопроса диктуется различный. Австрия
живет в условиях парламентаризма, без парламента при нынешних условиях там
развитие невозможно. Но парламентская жизнь и законодательство Австрии нередко
совершенно прекращаются благодаря резким столкновениям национальных партий. Этим
и объясняется хронический политический кризис, которым Австрия давно болеет.
Ввиду этого национальный вопрос составляет там ось политической жизни, вопрос
существования. Неудивительно, поэтому, что австрийские с.-д. политики стараются
разрешить так или иначе прежде всего вопрос о национальных столкновениях,
разрешить, конечно, на почве уже существующего парламентаризма, парламентским
способом...
Не то в России. В России, во-первых, “слава богу, нет парламента”[158] 133.
Во-вторых – и это главное – осью политической жизни России является не
национальный вопрос, а аграрный. Поэтому судьбы русского вопроса, а, значит, и
“освобождения” наций, связываются в России с решением аграрного вопроса, т.е. с
уничтожением крепостнических остатков, т.е. с демократизацией страны. Этим и
объясняется, что в России национальный вопрос выступает не как самостоятельный и
решающий, а как часть общего и более важного вопроса раскрепощения страны.
“Бесплодие австрийского парламента, – пишет Шпрингер, – тем только и вызвано,
что каждая реформа порождает внутри национальных партий противоречия,
разрушающие их сплоченность, и вожди партий поэтому тщательно избегают всего
того, что пахнет реформами. Прогресс Австрии мыслим вообще лишь в том случае,
если нациям будут даны неотъемлемые правовые позиции; это избавит их от
необходимости содержать в парламенте постоянные боевые отряды и даст им
возможность обратиться к разрешению хозяйственных и социальных задач”[159].
То же самое говорит Бауэр:
“Национальный мир необходим прежде всего государству. Государство совершенно не
может терпеть, чтобы законодательство прекращалось из-за глупейшего вопроса о
языке, из-за малейшей ссоры возбужденных людей где-нибудь на национальной
границе, из-за каждой новой школы”[160].
Все это понятно. Но не менее понятно, что в России национальный вопрос стоит в
совершенно другой плоскости. Не национальный, а аграрный вопрос решает судьбы
прогресса в России. Национальный вопрос – подчиненный.
Итак, различная постановка вопроса, различные перспективы и методы борьбы,
различные очередные задачи. Разве не ясно, что при таком положении вещей брать
примеры у Австрии и заниматься заимствованием программы могут лишь бумажные
люди, “решающие” национальный вопрос вне пространства и времени?
Еще раз: конкретные исторические условия, как исходный пункт, диалектическая
постановка вопроса, как единственно верная постановка, – таков ключ к решению
национального вопроса.
IV. Культурно-национальная автономия
Выше мы говорили о формальной стороне австрийской национальной программы, о
методологических основаниях, в силу которых русские марксисты не могут просто
взять пример у австрийской социал-демократии и сделать ее программу своей.
Поговорим теперь о самой программе по существу. Итак, какова национальная
программа австрийских социал-демократов?
Она выражается в двух словах: культурно-национальная автономия.
Это значит, во-первых, что автономия дается, скажем, не Чехии или Польше,
населенным, главным образом, чехами и поляками, – а вообще чехам и полякам,
независимо от территории, все равно – какую бы местность Австрии они ни
населяли.
Потому-то автономия эта называется национальной, а не территориальной.
Это значит, во-вторых, что рассеянные в разных углах Австрии чехи, поляки, немцы
и т.д., взятые персонально, как отдельные лица, организуются в целостные нации
и, как таковые, входят в состав австрийского государства. Австрия будет
представлять в таком случае не союз автономных областей, а союз автономных
национальностей, конституированных независимо от территории.
Это значит, в-третьих, что общенациональные учреждения, долженствующие быть
созданными в этих целях для поляков, чехов и т.д., будут ведать не
“политическими” вопросами, а только лишь “культурными”. Специфически
политические вопросы сосредоточатся в обще-австрийском парламенте (рейхсрате).
Поэтому автономия эта называется еще культурной, культурно-национальной.
А вот и текст программы, принятой австрийской социал-демократией на Брюннском конгрессе в 1899 г.
[161]
Упомянув о том, что “национальные распри в Австрии препятствуют политическому
прогрессу”, что “окончательное разрешение национального вопроса... есть прежде
всего культурная необходимость”, что “разрешение возможно только при
истинно-демократическом обществе, построенном на основании всеобщего, прямого и
равного избирательного права”, – программа продолжает:
“Сохранение и развитие национальных особенностей[162] народов Австрии возможно
только при полном равноправии и при отсутствии всякого угнетения. Поэтому прежде
всего должна быть отвергнута система бюрократического государственного
централизма, равно как и феодальные привилегии отдельных земель.
При этих и только при этих условиях в Австрии сможет установиться национальный
порядок вместо национальных раздоров, а именно на следующих основаниях:
1. Австрия должна бить преобразована в государство у представляющее
демократический союз национальностей.
2. Вместо исторических коронных земель должны быть образованы
национально-отграниченные самоуправляющиеся корпорации, в каждой из которых
законодательство и правление находились бы в руках национальных палат,
избираемых на основе всеобщего, прямого и равного голосования.
3. Самоуправляющиеся области одной и той же нации образуют вместе
национально-единый союз, который решает свои национальные дела вполне автономно.
4. Права национальных меньшинств обеспечиваются особым законом, издаваемым имперским парламентом”.
Программа кончается призывом к солидарности всех наций Австрии[163].
Не трудно заметить, что в программе этой остались некоторые следы
“территориализма”, но в общем она является формулировкой национальной автономии.
Недаром Шпрингер, первый агитатор культурно-национальной автономии, встречает ее
с восторгом[164]. Бауэр также разделяет ее, называя ее “теоретической
победой”[165] национальной автономии; только в интересах большей ясности он
предлагает пункт и заменить более определенной формулировкой, говорящей о
необходимости “конституировация национального меньшинства внутри каждой
самоуправляющейся области в публично- правовую корпорацию” для заведывания
школьными и прочими культурными делами[166].
Такова национальная программа австрийской социал-демократии.
Рассмотрим ее научные основы.
Посмотрим, как обосновывает австрийская социал-демократия проповедываемую ею
культурно-национальную автономию.
Обратимся к теоретикам последней, к Шпрингеру и Бауэру.
Исходным пунктом национальной автономии является понятие о нации, как о союзе
лиц независимо от определенной территории.
“Национальность, – по Шпрингеру, – не находится ни в какой существенной связи с
территорией; нации – автономные персональные союзы”[167].
Бауэр также говорит о нации, как о “персональной общности”, которой “не
предоставлено исключительное господство в какой-либо определенной области”[168].
Но лица, составляющие нацию, не всегда живут одной сплошной массой, – они часто
разбиваются на группы и в таком виде вкрапливаются в чужие национальные
организмы. Это капитализм гонит их в разные области и города на заработки. Но,
входя в чужие национальные области и составляя там меньшинства, группы эти
терпят от местных национальных большинств в смысле стеснений языка, школы и т.п.
Отсюда национальные столкновения. Отсюда “непригодность” территориальной
автономии. Единственный выход из такого положения, по мнению Шпрингера и Бауэра,
– организовать рассеянные в разных местах государства меньшинства данной
национальности в один общий междуклассовый национальный союз. Только такой союз
мог бы защитить, по их мнению, культурные интересы национальных меньшинств,
только он способен прекратить национальные раздоры.
“Необходимо, – говорит Шпрингер, – дать национальностям правильную организацию,
облечь их правами и обязанностя ми”[169]... Конечно, “закон легко создать, но
оказывает ли он то действие, которого от него ожидают””... “Если хотят создать
закон для наций, то прежде всего нужно создать самые нации”[170]... “Без
конституирования национальностей создание национального права и устранение
национальных раздоров невозможны”[171].
В том же духе говорит Бауэр, когда он выставляет, как “требование рабочего
класса”, “конституирование меньшинств в публично-правовые корпорации на основе
персонального принципа”[172].
Но как организовать нации? Как определить принадлежность лица к той или иной нации?
“Эта принадлежность, – говорит Шпрингер, – устанавливается национальными
матрикулами; каждый, живущий в области, должен объявить о своей принадлежности к
какой-нибудь нации”.[173]
“Персональный принцип, – говорит Бауэр, – предполагает, что население разделится
по национальностям... на основе свободных заявлений совершеннолетних граждан”,
для чего и “должны быть заготовлены национальные кадастры”.[174]
Далее.
“Все немцы, – говорит Бауэр, – в национально-однородных округах, затем все
немцы, внесенные в национальные кадастры двойственных округов, составляют
немецкую нацию и выбирают национальный совет”[175].
То же самое нужно сказать о чехах, поляках и пр.
“Национальный совет, – по Шпрингеру, – это культурно-национальный парламент,
которому подлежит установление основ и одобрение средств, нужных для попечения о
национальном школьном деле, о национальной литературе, искусстве и науке, для
устройства академий, музеев, галерей, театров” и пр.[176]
Таковы организация нации и центральное учреждение последней.
Создавая такие междуклассовые институты, австрийская с.-д. партия стремится, по
мнению Бауэра, к тому, чтобы “сделать национальную культуру... достоянием всего
народа и таким единственно возможным образом сплотить всех членов нации в
национально-культурную общность”[177] (курсив наш).
Можно подумать, что все это имеет отношение только к Австрии. Но Бауэр с этим не
согласен. Он решительно утверждает, что национальная автономия обязательна и в
других государствах, состоящих, как Австрия, из нескольких национальностей.
“Национальной политике имущих классов, политике завоевания власти в государстве
национальностей, пролетариат всех наций противопоставляет, по мнению Бауэра,
свое требование национальной автономии”. [178]
Затем, незаметно подменяя самоопределение наций национальной автономией, продолжает:
“Так национальная автономия, самоопределение наций, неизбежно становится
конституционной программой пролетариата всех наций, живущих в государстве
национальн остей”.[179]
Но он идет еще дальше. Он глубоко верит, что “конституирова нные” им и
Шпрингером междуклассовые “национальные союзы” послужат неким прототипом
будущего социалист ического общества. Ибо он знает, что “социали стический
общественный строй... расчленит человечество на национально-отграниченные
общества”[180], что при социализме произойдет “группировка человечества в
автономные национальные общества”[181], что “таким образом, социалистическое
общество несомненно представит собой пеструю картину личных национальных союзов
и территориальных корпораций”[182], что, следовательно, “социалистический
принцип национальности является высшим синтезом национального принципа и
национальной автономии”[183].
Кажется, довольно...
Таково обоснование культурно-национальной автономии в трудах Бауэра и Шпрингера.
Прежде всего, бросается в глаза совершенно непонятная и ничем не оправдываемая
подмена самоопределения наций национальной автономией. Одно из двух: либо Бауэр
не понял самоопределения, либо он понял, но почему-то сознательно его суживает.
Ибо несомненно, что: а) культурно-национальная автономия предполагает целость
государства национальностей, самоопределение же выходит из рамок такой целости;
б) самоопределение передает нации всю полноту прав, национальная же автономия –
только “культурные” права. Это – во-первых.
Во-вторых, вполне возможно в будущем такое сочетание внутренних и внешних
конъюнктур, при котором та или иная национальность решится выступить из
государства национальностей, хотя бы из Австрии, – заявили же русинские с.-д. на
Брюннском партейтаге о своей готовности объединить “две части” своего народа в
одно целое[184]. Как быть тогда с “неизбежной для пролетариата всех наций”
национальной автономией? Что это за “решение” вопроса, которое механически
втискивает нации в прокрустово ложе целости государства?
Далее. Национальная автономия противоречит всему ходу развития наций. Она дает
лозунг организовать нации, но можно ли их искусственно спаять, если жизнь, если
экономическое развитие отрывает от них целые группы и рассеивает последние по
разным областям? Нет сомнения, что на первых стадиях капитализма нации
сплачиваются. Но несомненно и то, что на высших стадиях капитализма начинается
процесс рассеивания наций, процесс отделения от наций целого ряда групп,
уходящих на заработки, а потом и совершенно переселяющихся в другие области
государства; при атом переселившиеся теряют старые связи, приобретают новые на
новых местах, усваивают из поколения в поколение новые нравы и вкусы, а, может
быть, и новый язык. Спрашивается: возможно ли объединить такие обособившиеся
друг от друга группы в единый национальный союз? Где те чудодейственные обручи,
при помощи которых можно было бы объединить необъединимое? Мыслимо ли “сплотить
в одну нацию”, например, прибалтийских и закавказских немцев? Но если все это
немыслимо и невозможно, то чем отличается, в таком случае, национальная
автономия от утопии старых националистов, старавшихся повернуть назад колесо
истории?
Но единство нации падает не только благодаря расселению. Оно падает еще изнутри,
благодаря обострению классовой борьбы. На первых стадиях капитализма еще можно
говорить о “культурной общности” пролетариата и буржуазии. Но с развитием
крупной индустрии и обострением классовой борьбы “общность” начинает таять.
Нельзя серьезно говорить о “культурной общности” нации, когда хозяева и рабочие
одной и той же нации перестают понимать друг друга. О какой “общности судьбы”
может быть речь, когда буржуазия жаждет войны, а пролетариат объявляет “войну
войне”? Можно ли из таких противоположных элементов организовать единый
междуклассовый национальный союз? Можно ли после этого говорить о “сплочении
всех членов нации в национально-культурную общность”[185]? Не ясно ли из этого,
что национальная автономия противоречит всему ходу классовой борьбы?
Но допустим на минуту, что лозунг: “организуй нацию” – осуществимый лозунг.
Можно еще понять буржуазно-националистических парламентариев, старающихся
“организовать” нацию для получения лишних голосов. Но с каких пор с.-д. начали
заниматься “организацией” наций, “конституированием” наций, “созданием” наций?
Что это за с.-д., которые в эпоху сильнейшего обострения борьбы классов
организуют междуклассовые национальные союзы? До сих пор у австрийской – как и у
всякой другой – с.-д. была одна задача: организовать пролетариат. Но задача эта,
очевидно, “устарела”. Теперь Шпрингер и Бауэр ставят “новую”, более занятную,
задачу: “создать”, “организовать” нацию,
Впрочем, логика обязывает: принявший национальную автономию должен принять и эту
“новую” задачу, но принять последнюю – это значит сойти с классовой позиции,
стать на путь национализма.
Культурно-национальная автономия Шпрингера и Бауэра есть утонченный вид национализма.
И это отнюдь не случайность, что национальная программа австрийских с.-д.
обязывает заботиться о “сохранении и развитии национальных особенностей
народов”. Подумайте только: “сохранить” такие “национальные особенности”
закавказских татар, как самобичевание в праздник “Шахсей-Вахсей”! “Развить”
такие “национальные особенности” грузин, как “право мести”!..
Такому пункту место в завзятой буржуазно-националистической программе, и если он
оказался в программе австрийских с.-д., то потому, что национальная автономия
терпит такие пункты, она не противоречит им.
Но, непригодная для настоящего, национальная автономия еще более непригодна для
будущего, социалистического общества.
Пророчество Бауэра о “расчленении человечества на национально-отграниченные
общества”[186] опровергается всем ходом развития современного человечества.
Национальные перегородки не укрепляются, а разрушаются и падают, Маркс еще в
сороковых годах говорил, что “национальная обособленность и противоположность
интересов различных народов уже теперь все более и более исчезают”, что
“господство пролетариата еще более ускорит их исчезновение”[187]. Дальнейшее
развитие человечества, с его гигантским ростом капиталистического производства,
с его перетасовкой национальностей и объединением людей на все более обширных
территориях, – решительно подтверждает мысль Маркса.
Желание Бауэра представить социалистическое общество в виде “пестрой картины
личных национальных союзов и территориальных корпораций” является робкой
попыткой заменить марксову концепцию социализма реформированной концепцией
Бакунина. История социализма показывает, что всякие такие попытки таят в себе
элементы неминуемого краха.
Мы уже не говорим о каком-то расхваливаемом Бауэром “социалистическом принципе
национальности”, являющемся, по нашему мнению, заменой социалистического
принципа классовой борьбы буржуазным “принципом национальности”. Если
национальная автономия исходит из такого сомнительного принципа, то необходимо
признать, что она может принести рабочему движению только вред.
Правда, национализм этот не так прозрачен, ибо он искусно замаскирован
социалистическими фразами, но тем более он вреден для пролетариата. С открытым
национализмом всегда можно справиться: его не трудно разглядеть. Гораздо труднее
бороться с национализмом замаскированным и в своей маске неузнаваемым.
Прикрываясь броней социализма, он менее уязвим и более живуч. Живя же среди
рабочих, он отравляет атмосферу? Распространяя вредные идеи взаимного недоверия
и обособления рабочих различных национальностей.
Но вред национальной автономии этим не исчерпывается. Она подготовляет почву не
только для обособления наций, но и для раздробления единого рабочего движения.
Идея национальной автономии создает психологические предпосылки для разделения
единой рабочей партии на отдельные, построенные по национальностям, партии. За
партией дробятся союзы, и получается йодное обособление. Так разбивается единое
классовое движение на отдельные национальные ручейки.
Австрия, родина “национальной автономии”, дает наиболее печальные примеры такого
явления. Австрийская с.-д. партия, когда-то единая, начала дробиться “а
отдельные партии еще с 1897 года (Вимбергский партейтаг[188]). После Брюннского
партейтага (1899), принявшего национальную автономию, дробление еще больше
усилилось. Наконец, дело дошло до того, что вместо единой интернациональной
партии имеется теперь шесть национальных, из коих чешская с.-д. партия даже не
хочет иметь дела с немецкой социал-демократией.
Но с партиями связаны профессиональные союзы. В Австрии, как в тех, так и в
других, главную работу несут те же самые с.-д. рабочие. Поэтому можно было
опасаться, что сепаратизм в партии поведет к сепаратизму в союзах, что союзы
также расколются. Оно так и произошло: союзы также разделились по
национальностям. Теперь нередко дело доходит даже до того” что чешские рабочие
ломают забастовку немецких рабочих или выступают на выборах в муниципалитеты
вместе с чешскими буржуа против немецких рабочих.
Отсюда видно, что культурно-национальная автономия не разрешает национального
вопроса. Мало того: она обостряет и запутывает его, создавая благоприятную почву
для разрушения единства рабочего движения, для обособления рабочих по
национальностям, для усиления трений между ними.
Такова жатва национальной автономии.
V. Бунд, его национализм, его сепаратизм
Выше мы говорили, что Бауэр, признающий национальную автономию необходимой для
чехов, поляков и т.д., высказывается, тем не менее, против такой автономии для
евреев. На вопрос: “должен ли рабочий класс требовать автономии для еврейского
народа” Бауэр отвечает, что “национальная автономия не может быть требованием
еврейских рабочих”[189]. Причина, по мнению Бауэра, в том, что
“капиталистическое общество не дает им (евреям. И. Ст.) сохраниться как
нации”[190].
Короче: еврейская нация перестает существовать – стало быть, не для кого
требовать национальной автономии. Евреи ассимилируются.
Взгляд этот о судьбе евреев, как нации, не нов. Его высказал Маркс еще в
сороковых годах[191][192] , имея в виду, главным образом, немецких евреев. Его
повторил Каутский в 1903 году[193], имея в виду русских евреев. Теперь его
повторяет Бауэр относительно австрийских евреев, с той, однако, разницей, что у
него отрицается не настоящее, а будущее еврейской нации.
Невозможность сохранения евреев, как нации, Бауэр объясняет тем, что “евреи не
имеют замкнутой колонизационной области”[194]. Объяснение это, в основе
правильное, не выражает, однако, всей истины. Дело, прежде всего, в том, что у
евреев нет связанного с землей широкого устойчивого слоя, естественно
скрепляющего нацию не только как ее остов, но и как “национальный” рынок. Из 5-6
миллионов русских евреев только З-4 процента связаны так или иначе с сельском
хозяйством, Остальные 96% заняты в торговле, промышленности, в городских
учреждениях и, вообще, живут в городах, причем, рассеянные по России, ни в одной
губернии не составляют большинства.
Таким образом, вкрапленные в инонациональные области в качестве национальных
меньшинств, евреи обслуживают, главным образом, “чужие” нации и как
промышленники и торговцы, и как люди свободных профессий, естественно
приспособляясь к “чужим нациям” в смысле языка и пр. Все это, в связи с растущей
перетасовкой национальностей, свойственной развитым формам капитализма, ведет к
ассимиляции евреев. Уничтожение “черты оседлости” может лишь ускорить
ассимиляцию.
Ввиду этого вопрос о национальной автономии для русских евреев принимает
несколько курьезный характер: предлагают автономию для нации, будущность которой
отрицается, существование которой нужно еще доказать!
Тем не менее. Бунд стал на эту курьезную и шаткую позицию, приняв на своем VI
съезде (1905 г.) “национальную программу” в духе национальной автономии.
Два обстоятельства толкали Бунд на такой шаг.
Первое обстоятельство – это существование Бунда как организации еврейских с.-д.
рабочих и только еврейских. Еще до 1897 г. с.-д. группы, работавшие среди
еврейских рабочих, ставили себе целью создание “специально еврейской рабочей
организации”[195]. В 1897 году они создали такую организацию, объединившись в
Бунд. Это еще в то время, когда российская социал-демократия, как целое,
фактически не существовала. С тех пор Бунд непрерывно рос и расширялся, все
более выделяясь на фоне серых дней российской социал-демократии... Но вот
наступают девятисотые годы. Начинается массовое рабочее движение. Растет
польская с.-д. и втягивает в массовую борьбу еврейских рабочих. Растет
российская с.-д. и привлекает к себе “бундовских” рабочих. Национальные рамки
Бунда, лишенные территориальной базы, становятся тесными. Перед Бундом вопрос:
либо раствориться в общей интернациональной волне, либо отстоять свое
самостоятельное существование, как экстерриториальной организации. Бунд выбирает
последнее.
Так создается “теория” Бунда, как “единственного представителя еврейского пролетариата”.
Но оправдать эту странную “теорию” как-нибудь “просто” становится невозможным.
Необходима какая-либо “принципиальная” подкладка, “принципиальное” оправдание.
Такой подкладкой и оказалась культурно– национальная автономия. Бунд и ухватился
за нее, позаимствовав ее у австрийской с.-д. Не будь такой программы у
австрийцев. Бунд выдумал бы ее для того, чтобы “принципиально” оправдать свое
самостоятельное существование.
Таким образом, после робкой попытки в 1901 г. (IV съезд) Бунд окончательно
принимает “национальную программу” в 1905 г. (VI съезд).
Второе обстоятельство – это особое положение евреев, как отдельных национальных
меньшинств, внутри инонациональных компактных большинств целостных областей. Мы
уже говорили, что такое положение подрывает существование евреев как нации,
ставит их на путь ассимиляции. Но это – процесс объективный. Субъективно, в
головах евреев, он вызывает реакцию и ставит вопрос о гарантии прав
национального меньшинства, о гарантии от ассимиляции. Проповедуя жизненность
еврейской “национальности”. Бунд не мог не стать на точку зрения “гарантии”.
Став же на такую позицию, он не мог не принять национальной автономии. Ибо если
и мог ухватиться Бунд за какую-либо автономию, то только за национальную, т.е.
культурно-национальную: о территориально-политической автономии евреев не могло
быть и речи ввиду отсутствия у евреев определенной целостной территории.
Характерно, что Бунд с самого начала подчеркивал характер национальной автономии
как гарантии прав национальных меньшинств, как гарантии “свободного развития”
наций. Не случайно и то, что представитель Бунда на II съезде российской
социал-демократии Гольдблат формулировал национальную автономию как “учреждения,
гарантирующие им (нациям – И. Ст.) полную свободу культурного развития”[196]. С
таким же предложением вошли в четвертую с.-д. думскую фракцию сторонники идей
Бунда...
Так стал Бунд на курьезную позицию национальной автономии евреев.
Выше мы разобрали национальную автономию вообще. Разбор показал, что
национальная автономия ведет к национализму. Ниже мы увидим, что Бунд пришел к
такому же концу. Но Бунд рассматривает национальную автономию еще со специальной
стороны, со стороны гарантий прав национальных меньшинств. Разберем вопрос и с
этой, специальной стороны. Это тем более необходимо, что вопрос о национальных
меньшинствах – и не только еврейских – имеет для социал-демократии серьезное
значение.
Итак, “учреждения, гарантирующие” нациям “полную свободу культурного развития” (курсив наш. И. Ст.).
Но что это за “учреждения, гарантирующие” и пр.?
Это прежде всего “национальный совет” Шпрингера - Бауэра, нечто вроде сейма по культурным делам.
Но могут ли эти учреждения гарантировать “полную свободу культурного развития”
нации? Могут ли какие-либо сеймы по культурным делам гарантировать нации от
националистических репрессий?
Бунд полагает, что могут.
Но история говорит обратное.
В русской Польше одно время существовал сейм, сейм политический, и он, конечно,
старался гарантировать свободу “культурного развития” поляков, но он не только
не успел в этом, а – наоборот – сам пал в неравной борьбе с общеполитическими
условиями в России.
В Финляндии давно существует сейм, который также старается защищать финскую
национальность от “покушений”, но много ли удается ему сделать в этом
направлении – это все видят.
Конечно, сейм сейму рознь, и с демократически организованным финляндским сеймом
не так легко справиться, как с аристократическим польским. Но решающим является
все же не сам сейм, а общие порядки в России. Будь теперь в России такие же
грубо-азиатские общественно-политические порядки, как в прошлом, в годы
упразднения польского сейма, – финляндскому сейму пришлось бы куда хуже. Кроме
того, политика “покушений” на Финляндию растет, и нельзя сказать, чтобы она
терпела поражения...
Если так обстоит дело со старыми, исторически-сложившимися учреждениями, с
политическими сеймами, – то тем более не могут гарантировать свободного развития
наций молодые сеймы, молодые учреждения, да еще такие слабые, как “культурные”
сеймы.
Дело, очевидно, не в “учреждениях”, а в общих порядках в стране. Нет в стране
демократизации – нет и гарантий “полной свободы культурного развития”
национальностей. Можно с уверенностью сказать, что чем демократичнее страна, тем
меньше “покушений” на “свободу национальностей”, тем больше гарантий от
“покушений”.
Россия – страна полуазиатская, и потому политика “покушений” принимает там
нередко самые грубые формы, формы погрома. Нечего и говорить, что “гарантии”
доведены в России до крайнего минимума.
Германия – уже Европа с большей или меньшей политической свободой.
Неудивительно, что политика “покушений” никогда не принимает там формы погрома.
Во Франции, конечно, еще больше “гарантий”, так как Франция демократичнее Германии.
Мы уже не говорим о Швейцарии, где, благодаря ей высокой, хотя и буржуазной,
демократичности, национальностям живется свободно – все равно, представляют ли
они меньшинство или большинство.
Итак, Бунд стоит на ложном пути, утверждая, что “учреждения” сами по себе могут
гарантировать полное культурное развитие национальностей.
Могут заметить, что Бунд сам считает демократизацию в России предварительным
условием “создания учреждений” и гарантий свободы. Но это неверно, Из “Отчета о
VIII конференции Бунда”[197] видно, что Бунд думает добиться “учреждений” на
основе теперешних порядков в России, путем “реформирования” еврейской общины.
“Община, – говорил на этой конференции один из лидеров Бунда, – может стать
ядром будущей культурно-национальной автономии. Культурно-национальная автономия
есть форма самообслуживания нации, форма удовлетворения национальных
потребностей. Под формой общины скрывается то же содержание. Это – звенья одной
цепи, этапы одной эволюции”[198].
Исходя из этого, конференция решила, что нужно бороться “за реформирование
еврейской общины и превращение ее законодательным путем в светское учреждение”,
организованное демократически[199] (курсив наш И. Ст.).
Ясно, что условием и гарантией считает Бунд не демократизацию России, а будущее
“светское учреждение” евреев, полученное путем “реформирования еврейской
общины”, так сказать, в порядке “законодательном”, через Думу.
Но мы уже видели, что “учреждения” сами по себе, без демократических порядков во
всем государстве, не могут служить “гарантиями”.
Ну, а как, все-таки, при будущем демократическом строе? Не понадобятся ли и при
демократизме специальные “культурные учреждения, гарантирующие” и пр.? Как
обстоит дело на этот счет, например, в демократической Швейцарии? Есть ли там
специальные культурные учреждения, вроде шпрингеровского “национального совета”?
Их там нет. Но не страдают ли через это культурные интересы, например,
итальянцев, составляющих там меньшинство? Что-то не слышно. Да оно и понятно:
демократия в Швейцарии делает лишними всякие специально-культурные “учреждения”,
якобы “гарантирующие” и прочее.
Итак, бессильные в настоящем, излишние в будущем – таковы учреждения
культурно-национальной автономии, такова национальная автономия.
Но она становится еще вредней, когда ее навязывают “нации”, существование в
будущность которой подлежит сомнению. В таких случаях сторонникам национальной
автономии приходится охранять и консервировать все особенности “нации”, не
только полезные, но и вредные, – лишь бы “спасти нацию” от ассимиляции, лишь бы
“уберечь” ее.
На этот опасный путь неминуемо должен был вступить Бунд. И он действительно
вступил. Мы имеем в виду известные постановления последних конференций Бунда о
“субботе”, “жаргоне” и пр.
Социал-демократия добивается права родного языка для всех наций, но Бунд этим не
удовлетвор яется, – он требует, чтобы “с особенной настойчиво стью” отстаивали
“права еврейского языка” (курсив наш. И. Ст.)[200], причем сам Бунд, при выборах
в IV Думу, отдает “предпочтение тому из них (т.е. выборщиков), который обязуется
отстаивать права еврейского языка”[201].
Не общее право родного языка, а отдельное право еврейского языка, жаргона! Пусть
рабочие отдельных национальностей борются прежде всего за свой язык: евреи за
еврейский, грузины за грузинский и пр. Борьба за общее право всех наций – вещь
второстепенная. Вы можете и не признавать права родного языка всех угнетенных
национальностей; но если вы признали право жаргона, то так и знайте: Бунд будет
голосовать за вас. Бунд “предпочтет” вас.
Но чем же отличается тогда Бунд от буржуазных националистов?
Социал-демократия добивается установления одного обязательного дня отдыха в
неделю, но Бунд не удовлетворяется этим, он требует, чтобы “в законодательном
порядке” было “обеспечено еврейскому пролетариату право праздновать субботу, при
устранении принуждения праздновать и другой день”[202].
Надо думать, что Бунд сделает “шаг вперед” и потребует права празднования всех
старо-еврейских праздников. А если, к несчастью Бунда, еврейские рабочие
отрешились от предрассудков и не желают праздное дать, то Бунд своей агитацией
за “право субботы” будет им напоминать о субботе, культивировать в них, так
сказать, “дух субботний”...
Вполне понятны поэтому “пламенные речи” ораторов на VIII конференции Бунда о
требованием “еврейских больниц”, причем требование это обосновывалось тем, что
“больной чувствует себя лучше среди своих”, что “еврейский рабочий будет
чувствовать себя плохо среди польских рабочих, он будет чувствовать себя хорошо
среди еврейских лавочников”[203].
Сохранить все еврейское, консервировать все национальные особенности евреев,
вплоть до заведомо вредных для пролетариата, отграничить евреев от всего
нееврейского, даже особые больницы устроить, – вот до чего опустился Бунд!
Товарищ Плеханов был тысячу раз прав, говоря, что Бунд “приспособляет социализм
к национализму”. Конечно, Вл. Коссовский и подобные ему бундовцы могут ругать
Плеханова “демагогом”[204] [205] – бумага все терпит, – но знакомым с
деятельностью Бунда не трудно понять, что эти храбрые люди просто боятся сказать
правду о себе, прикрываясь крепкими словами о “демагогии”...
Но, оставаясь на такой позиции в национальном вопросе, Бунд, естественно, должен
был и в организационном вопросе стать на путь обособления еврейских рабочих, на
путь национальных курий в социал-демократии. Такова уж логика национальной
автономии!
И действительно, от теории “единственного представительства” Бунд переходит к
теории “национального размежевания” рабочих. Бунд требует от российской
социал-демо кратии, чтобы она “провела в своем организаци онном строении
размежевание по националь ностям”[206]. От “размежевания” же он делает “шаг
впереди к теории “обособления”. Недаром на VIII конференции Бунда раздавались
речи о том, что “в обособлении – национальное существование”[207].
Организационный федерализм таит в себе элементы разложения и сепаратизма. Бунд идет к сепаратизму.
Да ему, собственно, и некуда больше идти. Самое его существование, как
экстерриториальной организации, гонит его на путь сепаратизма. У Бунда нет
определенной целостной территории, он подвизается на “чужих” территориях, между
тем как соприкасающиеся с ним польская, латышская и российская социал-демократии
являются интернационально – территориальными коллективами. Но это ведет к тому,
что каждое расширение этих коллективов означает “урон” для Бунда, сужение его
поля деятельности. Одно из двух: либо вся российская социал-демократия должна
перестроиться на началах национального федерализма, – и тогда Бунд получает
возможность “обеспечить” себе еврейский пролетариат; либо территориально –
интернациональный принцип этих коллективов остается в силе, – и тогда Бунд
перестраивается на началах интернациональности, как это имеет место в польской и
латышской социал-демократии.
Этим и объясняется, что Бунд с самого начала требует “преобразования российской
с.-д. на федеративных началах”[208].
В 1906 году Бунд, уступая объединительной волне в низах, избрал средний путь,
войдя в российскую социал-демократию. Но как он вошел туда? В то время как
польская и латышская социал-демократии вошли для мирной совместной работы. Бунд
вошел с целью войны за федерацию. Лидер бундовцев Медем так и говорил тогда:
“Мы идем не для идиллии, а для борьбы. Идиллии нет, и ждать ее в близком будущем
могут только Маниловы. Бунд должен вступить в партию вооруженным с головы до
ног”[209].
Было бы ошибочно видеть в этом злую волю Медема. Дело не в злой воле, а в особой
позиции Бунда, в силу которой он не может не бороться с российской
социал-демократией, построенной на началах Питер национальности. Борясь же с
ней, Бунд, естественно, нарушал интересы единства. Наконец, дело доходит до
того, что Бунд формально порывает с российской социал-демократией, нарушив устав
и объединившись на выборах в IV Думу с польскими националистами против польских
с.-д.
Бунд, очевидно, нашел, что разрыв является наилучшим обеспечением его самодеятельности.
Так “принцип” организационного “размежевания” привел к сепаратизму, к полному разрыву.
Полемизируя о федерализме со старой “Искрой”[210], Бунд писал когда-то:
“"Искра" хочет нас уверить, что федеративные отношения Бунда к российской
социал-демократии должны ослабить связи между ними. Мы не можем опровергнуть это
мнение ссылкой на практику в России по той простой причине, что российская с.-д.
не существует как федеративное соединение. Но мы можем сослаться на чрезвычайно
поучительный опыт социал-демократии в Австрии, принявшей федеративный характер
на основании решения партейтага 1897 г.”[211]
Это писалось в 1902 г.
Но теперь у нас 1913 год. У нас есть теперь и российская “практика”, и “опыт с.-д. Австрии”.
О чем же они говорят?
Начнем с “чрезвычайно поучительного опыта с.-д. Австрии”. Еще до 1896 года в
Австрии существует единая с.-д. партия. В этом году впервые требуют чехи на
Лондонском международном конгрессе отдельного представительства и получают его.
В 1897 году, на Венском партейтаге (в Вимберге), единая партия формально
ликвидируется и устанавли вается вместо нее федеративный союз шести национальных
“с.-д. групп”. Далее эти “группы” превращаются в самостояте льные партии. Партии
мало-помалу разрывают связи между собой. За партиями разрывается парламентская
фракция – образуются национальные “клубы”. Далее идут союзы, которые тоже
дробятся по национальностям. Дело доходит даже до кооперативов, к дроблению
которых призывают рабочих чешские сепаратисты[212]. Мы уже не говорим о том, что
сепаратистская агитация ослабляет у рабочих чувство солидарности, толкая их
нередко на путь штрейкбрехер ства.
Итак, “чрезвычайно поучительный опыт социал-демократии Австрии” говорит против
Бунда, за старую “Искру”. Федерализм в австрийской партии привел к самому
безобразному сепаратизму, к разрушению единства рабочего движения.
Мы видели выше, что “практика в России” говорит о том же. Бундовские
сепаратисты, так же как и чешские, порвали с общей, российской
социал-демократией. Что касается союзов, бундовских союзов, то они с самого
начала были организованы на началах национальности, т.е. были оторваны от
рабочих других национальностей.
Полное обособление, полный разрыв – вот что показывает “русская практика” федерализма.
Неудивительно, что такое положение вещей отзывается на рабочих ослаблением
чувства солидарности и деморализацией, причем последняя проникает и в Бунд. Мы
имеем в виду все учащающиеся стычки еврейских и польских рабочих на почве
безработицы. Вот какие речи раздавались по этому поводу на IX конференции Бунда:
“...Мы рассматриваем польских рабочих, вытесняющих нас, как погромщиков, как
желтых, не поддерживаем их стачек, срываем их. Во-вторых, отвечаем на вытеснение
вытеснением: в ответ на недопущение еврейских рабочих на фабрики мы не допускаем
польских рабочих к ручным станкам... Если мы не возьмем в своя руки этого дела,
рабочие пойдут за другими” (курсив наш. И. Ст.)[214].
Так говорят о солидарности на бундовской конференции.
В “размежевании” и “обособлении” дальше некуда идти. Бунд достиг цели: он межует
рабочих разных национальностей до драки, до штрейкбрехерства. Нельзя иначе:
“если мы не возьмем в свои руки этого дела, рабочие пойдут за другими”...
Дезорганизация рабочего движения, деморализация в рядах социал-демократии – вот
куда приводит бундовский федерализм.
Таким образом, идея культурно-национальной автономии, атмосфера, которую она
создает, оказалась еще более вредной в России, чем в Австрии.
VI. Кавказцы, конференция ликвидаторов
Выше мы говорили о шатаниях одной части кавказских социал-демократов, не
устоявшей против националистического “поветрия”. Шатания эти выразились в том,
что упомянутые социал-демократы пошли – как это ни странно – по следам Бунда,
провозгласив культурно-национальную автономию.
Областная автономия для всего Кавказа и культурно-национальная автономия для
наций, входящих в состав Кавказа, – так формулируют свое требование эти
социал-демократы – кстати сказать, примыкающие к русским ликвидаторам.
Выслушаем их признанного лидера, небезызвестного Н.
“Всем известно, что Кавказ глубоко отличается от Центральных губерний как по
расовому составу своего населения, так и по территории и сельскохозяйственной
культуре. Эксплуатация и материальное развитие такого края требуют местных
работников, знатоков местных особенностей, привыкших к местному климату и
культуре. Необходимо, чтобы все законы, преследующие цели эксплуатации местной
территории, издавались на месте и проводились местными силами. Следовательно, в
компетенцию центрального органа кавказского самоуправления войдет издание
законов по местным вопросам… Таким образом, функции кавказского центра состоят в
издании таких законов, которые преследуют цели хозяйственной эксплуатации
местной территории, цели материального процветания края”. [215]
Итак – областная автономия Кавказа.
Если отвлечься от мотивировки Н., несколько сбивчивой и нескладной, следует
признать, что вывод у него правильный. Областная автономия Кавказа, действующая
в рамках общегосударственной конституции, чего и Н. не отрицает, – в самом деле
необходима ввиду особенностей состава и бытовых условий последнего. Это признано
и российской социал-демократией, провозгласившей на II съезде “областное
самоуправление для тех окраин, которые по своим бытовым условиям и составу
населения отличаются от собственно – русских областей”.
Внося этот пункт на обсуждение II съезда. Мартов мотивировал его тем, что
“громадное пространство России и опыт нашего централизованного управления дают
нам повод считать необходимым и целесообразным существование областного
самоуправления для таких крупных единиц, как Финляндия, Польша, Литва и Кавказ”.
Но из этого следует, что под областным самоуправлением нужно понимать областную автономию.
Но Н. идет дальше. По его мнению, областная автономия Кавказа захватывает “лишь
одну сторону вопроса”.
“До сих пор мы говорили только о материальном развитии местной жизни. Но
экономическому развитию края способствует не только экономическая деятельность,
но и духовная, культурная”... “Культурно сильная нация сильна и в экономической
сфере”... “Но культурное развитие наций возможно лишь на национальном языке”...
“Поэтому все те вопросы, которые связаны с родным языком, являются вопросами
культурно-национальными. Таковы вопросы просвещения, судопроизводства, церкви,
литературы, искусства, науки, театра и пр. Если дело материального развития края
объединяет нации, то национально-культурные дела разъединяют их, ставя каждую из
них на отдельное поприще. Деятельность первого рода связана с определенной
территорией”... “Не то – культурно-национальные дела. Они связаны не с
определенной территорией, а с существованием определенной нации. Судьбы
грузинского языка одинаково интересуют грузина, где бы он ни жил. Было бы
большим невежеством сказать, что грузинская культура касается только проживающих
в Грузии грузин. Возьмем, например, армянскую церковь. В ведении ее дел
принимают участие армяне разных мест и государств. Здесь территория не играет
никакой роли. Или, например, в создании грузинского музея заинтересован как
тифлисский грузин, так и бакинский, кутаисский, петербургский и прочий. Значит,
заведывание и руководство всеми культурно-национальными делами должно быть
предоставлено самим заинтересованным нациям, Мы провозглашаем
культурно-национальную автономию кавказских национально стей”[217].
Короче: так как культура – не территория, а территория – не культура, то
необходима культурно-национальная автономия. Это все, что может сказать Н. в
пользу последней.
Мы не будем здесь еще раз касаться национально-культурной автономии вообще: выше
мы уже говорили об ее отрицательном характере. Нам хотелось бы только отметить,
что, непригодная вообще, культурно-национальная автономия является еще
бессмысленной и вздорной с точки зрения кавказских условий.
И вот почему.
Культурно-национальная автономия предполагает более или менее развитые
национальности, с развитой культурой, литературой. Без этих условий автономия
эта теряет всякий смысл, превращается в нелепицу. Но на Кавказе имеется целый
ряд народностей с примитивной культурой, с особым языком, но без родной
литературы, народностей к тому же переходных, частью ассимилирующихся, частью
развивающихся дальше. Как применить к ним культурно-национальную автономию? Как
быть с такими народностями? Как их “организовать” в отдельные
культурно-национальные союзы, что несомненно предполагается
культурно-национальной автономией?
Как быть с мингрельцами, абхазцами, аджарцами, сванами, лезгинами и пр.,
говорящими на разных языках, но не имеющими своей литературы? К каким нациям их
отнести? Возможно ли их “организовать” в национальные союзы? Вокруг каких
“культурных дел” их “организовать”?
Как быть с осетинами, из коих закавказские осетины ассимилируются (но далеко еще
не ассимилировались) грузинами, а предкавказские частью ассимилируются русскими,
частью развиваются дальше, создавая свою литературу? Как их “организовать” в
единый национальный союз?
К какому национальному союзу отнести аджарцев, говорящих на грузинском языке, но
живущих турецкой культурой и исповедующих ислам? Не “организовать” ли их
отдельно от грузин на почве религиозных дел и вместе с грузинами на почве прочих
культурных дел? А кобулетцы? А ингуши? А ингилойцы?
Что это за автономия, исключающая из списка целый ряд народностей?
Нет, это не решение национального вопроса, – это плод досужей фантазии.
Но допустим недопустимое и предположим, что национально-культурная автономия
нашего Н. осуществилась. К чему она поведет, к каким результатам? Взять,
например, закавказских татар с их минимальным процентом грамотности, с их
школами, во главе которых стоят всесильные муллы, с их культурой, проникнутой
религиозным духом… Не трудно понять, что “организовать” их в
культурно-национальный союз – это значит поставить во главе их мулл, это значит
отдать их на съедение реакционным муллам, это значит создать новый бастион для
духовного закабаления татарских масс злейшим врагом последних.
Но с каких пор социал-демократы стали лить воду на мельницу реакционеров?
Отграничить закавказских татар в культурно-национальный союз, закабаляющий массы
злейшим реакционерам, – неужели ничего лучшего не могли “провозгласить”
кавказские ликвидаторы?..
Нет, это не решение национального вопроса.
Национальный вопрос на Кавказе может быть разрешен лишь в духе вовлечения
запоздалых наций и народностей в общее русло высшей культуры. Только такое
решение может быть прогрессивным и приемлемым для социал-демократии. Областная
автономия Кавказа потому и приемлема, что она втягивает запоздалые нации в общее
культурное развитие, она помогает им вылупиться из скорлупы мелконациональной
замкнутости, она толкает их вперед и облегчает им доступ к благам высшей
культуры. Между тем как культурно-национальная автономия действует в прямо
противоположном направлении, ибо она замыкает нации в старые скорлупы,
закрепляет их на низших ступенях развития культуры, мешает им подняться на
высшие ступени культуры.
Тем самым национальная автономия парализует положительные стороны областной
автономии, обращает последнюю в нуль.
Именно поэтому непригоден и тот смешанный тип автономии с сочетанием
национально-культурной и областной, которую предлагает Н. Это
противоестественное сочетание не улучшает дела, а ухудшает, ибо оно, кроме того,
что задерживает развитие запоздалых наций, превращает еще областную автономию в
арену столкновений наций, организованных в национальные союзы.
Таким образом, непригодная вообще, культурно-национальная автономия превратилась
бы на Кавказе в бессмысленную реакционную затею.
Такова культурно-национальная автономия Н. и его кавказских единомышленников.
Сделают ли кавказские ликвидаторы “шаг вперед” и последуют ли за Бундом и в
организационном вопросе – покажет будущее. До сих пор в истории
социал-демократии федерализм в организации всегда предшествовал национальной
автономии в программе. Австрийские с.-д. еще с 1897 года проводили
организационный федерализм и только через два года (1899) приняли национальную
автономию. Бундовцы первый раз заговорили внятно о национальной автономии в 1901
году, между тем как организационный федерализм практиковали еще с 1897 года.
Кавказские ликвидаторы начали дело с конца, с национальной автономии. Если они
дальше пойдут по стопам Бунда, то им придется предварительно разрушить все
нынешнее организационное здание, построенное еще в конце 90-х годов на началах
интернациональности.
Но насколько легко было принять пока еще непонятную для рабочих национальную
автономию, настолько же трудно будет разрушить годами строившееся здание,
взлелеянное и вспоенное рабочими всех национальностей Кавказа. Стоит приступить
к этой геростратовской затее, чтобы рабочие открыли глаза и поняли
националистическую сущность культурно-национальной автономии.
* * *
Если кавказцы решают национальный вопрос обыкновенным способом, путем устных
прений и литературной дискуссии, то всероссийская конференция ликвидаторов
придумала совершенно необыкновенный способ, Легкий и простой способ. Слушайте:
“Выслушав сообщение кавказской делегации... о необходимости выставить требование
национально-культурной автономии, конференция, не высказываясь по существу этого
требования, констатирует, что такое толкование пункта программы, признака вдето
за каждой национальностью право на самоопределение, не идет вразрез с точным
смыслом последней”.
Итак, прежде всего – “не высказываться по существу этого” вопроса, а потом –
“констатировать”. Оригинальный метод...
Что же “констатирует” эта оригинальная конференция?
А то, что “требование” национально-культурной автономии “не идет вразрез с
точным смыслом” программы, признающей право наций на самоопределение. Разберем
это положение.
Пункт о самоопределении говорит о правах наций. По этому пункту нации имеют
право не только на автономию, но и на отделение. Речь идет о политическом
самоопределении. Кого хотели обмануть ликвидаторы, пытаясь перетолковать вкривь
и вкось это издавна установленное во всей международной социал-демократии право
политического самоопределения наций?
Или, может быть, ликвидаторы станут увертываться, защищаясь софизмом: дескать,
культурно-национальная автономия “не идет вразрез” с правами наций? То есть,
если все нации данного государства согласятся устроиться на началах
культурно-национальной автономии, то они, данная сумма наций, имеют на это
полное право, и никто не может им насильственно навязать другую форму
политической жизни. И ново, и умно. Не добавить ли, что, говоря вообще, нации
имеют право отменить у себя конституцию, заменить ее системой произвола,
вернуться к старым порядкам, ибо нации, и только сами нации, имеют право
определять свою собственную судьбу. Повторяем: в этом смысле ни
культурно-национальная автономия, ни любая национальная реакционность “не идет
вразрез” с правами наций.
Не это ли хотела сказать почтенная конференция?
Нет, не это. Она прямо говорит, что культурно-национальная автономия “не идет
вразрез” не с правами наций, а “с точным смыслом” программы. Речь здесь о
программе, а не о правах наций.
Оно и понятно. Если бы к конференции ликвидаторов обратилась какая-либо нация,
то конференция могла бы прямо констатировать, что нация имеет право на
культурно-национальную автономию. Но к конференции обратилась не нация, а
“делегация” кавказских социал-демократов, правда, плохих социал-демократов, но
все-таки социал-демократов. И спрашивали они не о правах наций, а о том, не
противоречит ли культурно-национальная автономия принципам социал-демократии, не
идет ли она “вразрез” “с точным смыслом” программы социал-демократии?
Итак, права наций и “точный смысл” программы социал-демократии – не одно и то же.
Очевидно, есть и такие требования, которые, не идя вразрез с правами наций,
могут идти вразрез с “точным смыслом” программы.
Пример. В программе социал-демократов имеется пункт о свободе вероисповедания.
По этому пункту любая группа лиц имеет право исповедывать любую религию:
католицизм, православие и т.д. Социал-демократия будет бороться против всяких
религиозных репрессий, против гонений на православных, католиков и протестантов.
Значит ли это, что католицизм и протестантизм и т.д. “не идут вразрез с точным
смыслом” программы? Нет, не значит. Социал-демократия всегда будет протестовать
против гонений на католицизм и протестантизм, она всегда будет защищать право
наций исповедывать любую религию, но в то же время она, исходя из правильно
понятых интересов пролетариата, будет агитировать и против католицизма и против
протестантизма, и против православия, с тем чтобы доставить торжество
социалистическому мировоззрению.
И она будет это делать потому, что протестантизм, католицизм, православие и
т.д., без сомнения, “идут вразрез с точным смыслом” программы, т.е. с правильно
понятыми интересами пролетариата.
То же самое нужно сказать о самоопределении. Нации имеют право устроиться по
своему желанию, они имеют право сохранить любое свое национальное учреждение, и
вредное, и полезное, – никто поможет (не имеет права!) насильственно вмешиваться
в жизнь наций. Но это еще не значит, что социал-демократия не будет бороться, не
будет агитировать против вредных учреждений наций, против нецелесообразных
требований наций. Наоборот, социал-демократия обязана вести такую агитацию и
повлиять на волю наций так, чтобы нации устроились в форме, наиболее
соответствующей интересам пролетариата. Именно поэтому она, борясь за право
наций на самоопределение, в то же время будет агитировать, скажем, и против
отделения татар, и против культурно-национальной автономии кавказских наций, ибо
и то и другое, не идя вразрез с правами этих наций, идет, однако, вразрез “с
точным смыслом” программы, т.е. с интересами кавказского пролетариата.
Очевидно, “права наций” и “точный смысл” программы – две совершенно различные
плоскости, В то время как “точный смысл” программы выражает интересы
пролетариата, научно формулированные в программе последнего, – права наций могут
выражать интересы любого класса-буржуазии, аристократии, духовенства и т.д.,
смотря по силе и влиянию этих классов. Там обязанности марксиста, здесь права
наций, состоящих из разных классов. Права наций и принципы социал-демократизма
так же могут идти или но “идти вразрез” друг с другом, как, скажем, Хеопсова
пирамида – с пресловутой конференцией ликвидаторов. Они просто несравнимы.
Но из этого следует, что почтенная конференция самым непростительным образом
спутала две совершенно различные вещи. Получилось не разрешение национального
вопроса, а бессмыслица, в силу которой права наций и принципы социал-демократии
“не идут вразрез” друг с другом, – следовательно, каждое требование наций может
быть совмещено с интересами пролетариата, следовательно, ни одно требование
наций, стремящихся к самоопределению, не будет “идти вразрез с точным смыслом”
программы!
Не пожалели логики…
На почве этой бессмыслицы и выросло то отныне знаменитое постановление
конференции ликвидаторов, по которому требование национально-культурной
автономии “не идет вразрез с точным смыслом” программы.
Но конференция ликвидаторов нарушает не только законы логики.
Она нарушает еще свой долг перед российской социал-демократией, санкционируя
культурно-национальную автономию. Она самым определенным образом нарушает
“точный смысл” программы, ибо известно, что II съезд, принявший программу,
решительно отверг культурно-национальную автономию. Вот что говорилось по этому
поводу на этом съезде:
“Гольдблат (бундовец): …Я считаю необходимым создание особых учреждений, которые
обеспечивали бы свободу культурного развития национальностей, и потому предлагаю
прибавить к § 8 – “и создание учреждений, гарантирующих им полную свободу
культурного развития” (это, как известно, бундовская формулировка
культурно-национальной автономии. И. Ст.).
Мартынов указывает на то, что общие учреждения должны быть устроены так, чтобы
они обеспечивали и частные интересы. Невозможно создать никакого особого
учреждения, обеспечивающего свободу культурного развития национальности.
Егоров: В вопросе о национальности мы можем принять лишь отрицательные
предложения, т.е. мы против всяких стеснений национальности. Но нам, как
социал-демократам, нет дела до того, будет ли та или другая национальность
развиваться как таковая. Это-дело стихийного процесса.
…В результате Кольцов: Делегаты Бунда всегда обижаются, когда заходит речь об их
национализме. Между тем та поправка, которая внесена делегатом от Бунда, – чисто
националистического характера. От нас требуют чисто наступательных мер для
поддержания даже тех национальностей, которые вымирают”.
“поправка Гольдблата отвергнута большинством против трех”.
Итак, ясно, что конференция ликвидаторов пошла “вразрез с точным смыслом”
программы. Она нарушила программу,
Теперь ликвидаторы пытаются оправдаться, ссылаясь на Стокгольмский съезд,
который якобы санкционировал культурно-национальную автономию, Так, Вл.
Коссовский пишет:
“Как известно, по договору, принятому на Стокгольмском съезде. Бунду
предоставлено было сохранить свою национальную программу (до решения
национального вопроса на общепартийном съезде). Этот съезд признал, что
национально-культурная автономия во всяком случае не противоречит общепартийной
программе”[218].
Но попытки ликвидаторов тщетны. Съезд в Стокгольме и не думал санкционировать
программу Бунда – он просто согласился временно оставить вопрос открытым.
Храброму Коссовскому не хватило мужества сказать всю правду, Но факты сами
говорят о себе. Вот они:
“Вносится поправка Галиным: “Вопрос о национальной программе остается открытым
ввиду нерассмотрения его съездом”. (За – 50 голосов, против – 32.)
Голос. Что значит – открытым?
Председатель. Если мы говорим, что национальный вопрос остается открытым, то это
значит, что Бунд до следующего съезда может сохранить свое решение по этому
вопросу”[219] (курсив наш. И. Ст.).
Как видите, съезд даже “не рассмотрел” вопроса о национальной программе Бунда –
он просто оставил его “открытым”, предоставив самому Бунду решить судьбу своей
программы до следующего общего съезда. Другими словами: съезд в Стокгольме
уклонился от вопроса, не дав оценки культурно-национальной автономии ни в ту, ни
в другую сторону.
Между тем, конференция ликвидаторов самым определенным образом входит в оценку
дела, признает культурно-национальную автономию приемлемой и санкционирует ее
именем программы партии.
Разница бросается в глаза.
Таким образом, конференция ликвидаторов, несмотря на всякие ухищрения, ни на шаг
не двинула вперед национального вопроса.
Виляние перед Бундом и кавказскими национал-ликвидаторами – это все, на что она оказалась способной.
VII. Национальный вопрос в России
Нам остается наметить положительное решение национального вопроса.
Мы исходим из того, что вопрос может быть решен лишь в неразрывной связи с
переживаемым в России моментом.
Россия живет в переходное время, когда “нормальная”, “конституционная” жизнь еще
не установилась, когда политический кризис еще не разрешен. Дни бурь и
“осложнений” впереди. Отсюда движение, наличное и грядущее, движение, ставящее
себе целью полную демократизацию.
В связи с этим движением и должен быть рассмотрен национальный вопрос.
Итак, полная демократизация страны, как основа и условие решения национального вопроса.
Следует учесть при решении вопроса не только внутреннее, но и внешнее положение.
Россия находится между Европой и Азией, между Австрией и Китаем. Рост
демократизма в Азии неизбежен. Рост империализма в Европе – не случайность. В
Европе капиталу становится тесно, и он рвется в чужие страны, ища новых рынков,
дешевых рабочих, новых точек приложения. Но это ведет к внешним осложнениям и
Бойне. Никто не может сказать, что Балканская война [220] является концом, а не
началом осложнений. Поэтому вполне возможно такое сочетание внутренних и внешних
конъюнктур, при котором та или иная национальность в России найдет нужным
поставить и решить вопрос о своей независимости. И, конечно, не дело марксистов
ставить в таких случаях преграды.
Но из этого следует, что русские марксисты не обойдутся без права наций на самоопределение.
Итак, право самоопределения, как необходимый пункт в решении национального вопроса.
Далее. Как быть с нациями, которые по тем или иным причинам предпочтут остаться в рамках целого?
Мы видели, что культурно-национальная автономия непригодна. Во-первых, она
искусственна и нежизненна, ибо она предполагает искусственное стягивание в одну
нацию людей, которых жизнь, действительная жизнь, разъединяет и перебрасывает в
разные концы государства. Во-вторых, она толкает к национализму, ибо она ведет к
точке зрения “размежевания” людей по национальным куриям, к точке зрения
“организации” наций, к точке зрения “сохранения” и культивирования “национальных
особенностей”, – дело, совершенно не идущее к социал-демократии. Это не
случайность, что моравские сепаратисты в рейхсрате, отделившись от немецких
с.-д. депутатов, объединились с моравскими буржуазными депутатами в одно, так
сказать, моравское “коле”. Не случайность и то, что сепаратисты ив Бунда увязли
в национализме, превознося “субботу” и “жаргон”. В Думе нет еще бундовских
депутатов, но в районе Бунда имеется клерикально-реакционная еврейская община, в
“руководящих учреждениях” которой Бунд устраивает, пока что, “объединёнку”
еврейских рабочих и буржуа[221]. Такова уж логика культурно-национальной
автономии.
Итак, национальная автономия не решает вопроса.
Где же выход?
Единственно верное решение – областная автономия, автономия таких определившихся
единиц, как Польша, Литва, Украина, Кавказ и т.п.
Преимущество областной автономии состоит, прежде всего, в том, что при ней
приходится иметь дело не с фикцией без территории, а с определенным населением,
живущим на определенной территории. Затем, она не межует людей по нациям, она не
укрепляет национальных перегородок, – наоборот, она ломает эти перегородки и
объединяет население для того, чтобы открыть дорогу для межевания другого рода,
межевания по классам. Наконец, она дает возможность наилучшим образом
использовать природные богатства области и развить производительные силы, не
дожидаясь решений общего центра, - функции, не присущие культурно-национальной
автономии.
Итак, областная автономия, как необходимый пункт в решении национального вопроса.
Нет сомнения, что ни одна из областей не представляет сплошного национального
единообразия, ибо в каждую из них вкраплены национальные меньшинства. Таковы
евреи в Польше, латыши в Литве, – русские на Кавказе, поляки на Украине и т.д.
Можно опасаться поэтому, что меньшинства будут угнетаемы национальными
большинствами. Но опасения имеют основание лишь в том случае, если страна
остается при старых порядках. Дайте стране полный демократизм, – и опасения
потеряют всякую почву.
Предлагают связать разбросанные меньшинства в единый национальный союз. Но
меньшинства нуждаются не в искусственном союзе, а в реальных правах у себя на
месте. Что может дать им такой союз без полной демократизации? Или: какая
необходимость в национальном союзе при полной демократизации?
Что особенно волнует национальное меньшинство?
Меньшинство недовольно не отсутствием национального союза, а отсутствием права
родного языка, Дайте ему пользоваться родным языком, – и недовольство пройдет
само собой.
Меньшинство недовольно не отсутствием искусственного союза, а отсутствием у него
родной школы. Дайте ему такую школу, – и недовольство потеряет всякую почву.
Меньшинство недовольно не отсутствием национального союза, а отсутствием свободы
совести (свобода вероисповедания), передвижения и пр. Дайте ему эти свободы, – и
оно перестанет быть недовольным.
Итак, национальное равноправие во всех его видах (язык, школы и пр.), как
необходимый пункт в решении национального вопроса. Необходим, следовательно,
общегосударственный закон, данный на основе полной демократизации страны и
запрещающий все без исключения виды национальных привилегий и какое бы то ни
было стеснение или ограничение прав национальных меньшинств.
В этом и только в этом может быть действительная, а не бумажная гарантия прав меньшинства.
Можно оспаривать или не оспаривать существование логической связи между
организационным федерализмом и культурно-национальной автономией. Но нельзя
оспаривать того, что последняя создает благоприятную атмосферу для безбрежного
федерализма, переходящего в полный разрыв, в сепаратизм. Если чехи в Австрии и
бундовцы в России, начав дело с автономии и перейдя потом к федерации, кончили
сепаратизмом, – то в этом, несомненно, крупную роль сыграла националистическая
атмосфера, которую естественно распространяет культурно-национальная автономия.
Это не случайность, что национальная автономия и организационная федерация идут
рука об руку. Оно и понятно. И та и другая требуют размежевания по
национальностям. И та и другая предполагают организацию по национальностям.
Сходство несомненное. Разница лишь в том, что там межуют население вообще, а
здесь – с.-д. рабочих.
Мы знаем, к чему приводит межевание рабочих по национальностям. Распадение
единой рабочей партии, разбивка союзов по национальностям, обострение
национальных трений, национальное штрейкбрехерство, полная деморализация в рядах
социал-демократии, – таковы результаты организационного федерализма. История
социал-демократии в Австрии и деятельность Бунда в России красноречиво
свидетельствуют об этом.
Единственное средство против этого – организация на началах интернациональности.
Сплочение на местах рабочих всех национальностей России в единые и целостные
коллективы, сплочение таких коллективов в единую партию – такова задача.
Само собой понятно, что такая постройка партии не исключает, а предполагает
широкую автономию областей внутри единого партийного целого.
Опыт Кавказа показывает всю целесообразность такого типа организации. Если
кавказцам удалось преодолеть национальные трения между армянскими и татарскими
рабочими, если им удалось обезопасить население от возможностей резни и
перестрелок, если в Баку, в этом калейдоскопе национальных групп, теперь уже
невозможны национальные столкновения, если там удалось вовлечь рабочих в единое
русло могучего движения, – то в этом не последнюю роль сыграла интернациональная
постройка кавказской социал-демократии.
Тип организации влияет не только на практическую работу. Он накладывает
неизгладимую печать на всю духовную жизнь рабочего. Рабочий живет жизнью своей
организации, он там растет духовно и воспитывается. И вот, вращаясь в своей
организации и встречаясь там каждый раз со своими инонациональными товарищами,
ведя вместе с ними общую борьбу под руководством общего коллектива, – он глубоко
проникается мыслью о том, что рабочие прежде всего – члены одной классовой
семьи, члены единой армии социализма. А это не может не иметь громадного
воспитательного значения для широких слоев рабочего класса.
Поэтому интернациональный тип организации является школой товарищеских чувств,
величайшей агитацией в пользу интернационализма.
Не то с организацией по национальностям. Организуясь на основе национальности,
рабочие замыкаются в национальные скорлупы, отгораживаясь друг от друга
организационными перегородками. Подчеркивается не общее между рабочими, а то,
чем они друг от друга отличаются. Здесь рабочий прежде всего - член своей нации:
еврей, поляк и т.д. Неудивительно, что национальный федерализм в организации
воспитывает в рабочих дух национальной обособленности.
Поэтому национальный тип организации является школой национальной узости и закоснения.
Таким образом, перед нами два принципиально различных типа организации: тип интернациональной
сплоченности и тип организационного “размежевания” рабочих по национальностям,
Попытки примирить эти два типа до сих пор не имели успеха. Примиренческий устав
австрийской социал-демократии, выработанный в Вимберге в 1897 году, повис в
воздухе. Австрийская партия разбилась на части, увлекая за собой союзы.
“Примирение” оказалось не только утопичным, но и вредным. Штрассер прав,
утверждая, что “сепаратизм получил свой первый триумф на Вимбергском партейтаге”
[222]. То же самое в России, “Примирение” с федерализмом Бунда, состоявшееся на
Стокгольмском съезде, кончилось полным крахом. Бунд сорвал стокгольмский
компромисс. Бунд с первого же дня после Стокгольма стал помехой на пути к
слиянию рабочих на местах в единую организацию, включающую рабочих всех
национальностей. И Бунд упорно продолжал свою сепаратистскую тактику, несмотря
на то, что и в 1907 и в 1908 году российская социал-демократия несколько раз
требовала, чтобы единство снизу между рабочими всех национальностей было,
наконец, осуществлено [223]. Бунд, начавший с организационной национальной
автономии, перешел на деле к федерации для того, чтобы кончить полным разрывом,
сепаратизмом, Разрывая же с российской социал-демократией, он внес в нее разброд
и дезорганизацию. Вспомним, хотя бы, дело Ягелло [224].
Поэтому путь “примирения” должен быть оставлен, как утопический и вредный.
Одно из двух: либо федерализм Бунда, и тогда – российская социал-демократия
перестраивается на началах “размежевания” рабочих по национальностям; либо
интернациональный тип организации, и тогда – Бунд перестраивается на началах
территориальной автономии, по образцу кавказской, латышской и польской'
социал-демократии, открывая дорогу делу непосредственного объединения еврейских
рабочих с рабочими других национальностей России.
Среднего нет: принципы побеждают, а не “примиряются”.
Итак – принцип интернационального сплочения рабочих, как необходимый пункт в
решении национального вопроса.
Вена, 1913 г., январь.
Впервые напечатано в журнале
“Просвещение”[225] №№ 3–5,
март – май 1913 г.
Подпись: К. Сталин
El período de la contrarrevolución en Rusia no ha traído solamente “rayos y truenos”, sino también desilusión respecto al movimiento, falta de fe en las fuerzas comunes. Cuando creía en un “porvenir luminoso”, la gente luchaba junta, independientemente de su nacionalidad: ¡los problemas comunes ante todo! Pero cuando en el espíritu se insinuaron las dudas, la gente comenzó a dispersarse por barrios nacionales: ¡que cada cual cuente sólo consigo! ¡El “problema nacional” ante todo! Al mismo tiempo, se producía en el país una seria transformación en la vida económica. El año 1905 no pasó en vano: los restos de la servidumbre en el campo sufrieron un nuevo golpe. Las cosechas buenas que siguieron a los años de hambre y el auge industrial que se produjo después, hicieron avanzar al capitalismo. La diferenciación en el campo y el crecimiento de las ciudades, el desarrollo del comercio y de las vías de comunicación dieron un gran paso adelante. Esto es particularmente cierto en lo que se refiere a las regiones de la periferia y no podía por menos de acelerar el proceso de consolidación económica de las nacionalidades de Rusia. Estas tenían necesariamente que ponerse en movimiento… Contribuyó también al despertar de las nacionalidades el “régimen constitucional”, instaurado durante este período. El aumento de los periódicos y de la literatura en general, cierta libertad de prensa y de las instituciones culturales, el desarrollo de los teatros populares, etc. contribuyeron, sin duda, a fortalecer los “sentimientos nacionales”. La Duma, con su campaña electoral y sus grupos políticos, dio nuevas posibilidades para reavivar las naciones y un nuevo y amplio campo para movilizarlas. La ola del nacionalismo belicoso levantada desde arriba y las numerosas represiones desencadenadas por los “investidos de Poder” para vengarse de la periferia por su “amor a la libertad”, provocaron, como reacción, una ola de nacionalismo desde abajo, que a veces llegaba a ser franco chovinismo. El fortalecimiento del sionismo131 entre los judíos, el creciente chovinismo en Polonia, el panislamismo entre los tártaros, el recrudecimiento del nacionalismo entre los armenios, los georgianos y los ucranianos, la propensión general de las gentes de espíritu pequeñoburgués al antisemitismo, son hechos conocidos por todos. La ola del nacionalismo avanzaba más y más, amenazando envolver a las masas obreras. Y cuanto más decrecía el movimiento de liberación, más esplendorosamente florecía el nacionalismo. En este momento difícil, incumbía a la socialdemocracia una alta misión: hacer frente al nacionalismo, proteger a las masas contra la “epidemia” general. Pues la socialdemocracia, y solamente ella, podía hacerlo contraponiendo al nacionalismo el arma probada del internacionalismo, la unidad y la indivisibilidad de la lucha de clases. Y cuanto más fuerte fuese la oleada de nacionalismo, más potente debía resonar, la voz de la socialdemocracia en pro de la fraternidad y de la unidad de los proletarios de todas las nacionalidades de Rusia. En estas circunstancias, se requería una firmeza especial por parte de los socialdemócratas de las regiones periféricas, que chocaban directamente con el movimiento nacionalista. Pero no todos los socialdemócratas, y en primer lugar los de las regiones periféricas, acreditaron estar a la altura de su misión. El Bund, que antes destacaba las tareas comunes, empezó a poner en primer plano sus objetivos particulares, puramente nacionalistas: la cosa llegó a tal extremo, que proclamó como uno de los puntos centrales de su campaña electoral la “celebración del sábado” y el “reconocimiento del idish”*. Tras el Bund siguió el Cáucaso: una parte de los socialdemócratas caucasianos, que antes rechazaba, con los demás socialdemócratas caucasianos, la “autonomía cultural-nacional”, la presenta ahora como reivindicación inmediata**. Y no hablemos ya de la conferencia de los liquidadores, que sancionó diplomáticamente las vacilaciones nacionalistas. De esto se deduce que las concepciones de la socialdemocracia de Rusia en cuanto a la cuestión nacional no están claras aún para todos los socialdemócratas. Es imprescindible, evidentemente, proceder a un estudio serio y completo de la cuestión nacional. Es necesario un trabajo coordinado e infatigable de los socialdemócratas consecuentes contra la niebla nacionalista, de dondequiera que venga.
1. La nación ¿Qué es una nación? Una nación es, ante todo, una comunidad, una determinada comunidad de hombres. Esta comunidad no es de raza ni de tribu. La
* Véase: “Informe de la IX Conferencia del Bund”. ** Véase: “Comunicado de la Conferencia de Agosto”.
El marxismo y la cuestión nacional
actual nación italiana fue constituida por romanos, germanos, etruscos, griegos, árabes, etc. La nación francesa fue formada por galos, romanos, bretones, germanos, etc. Y otro tanto cabe decir de los ingleses, alemanes, etc., cuyas naciones fueron formadas por gentes de razas y tribus diversas. Tenemos, pues, que una nación no es una comunidad racial o tribal, sino una comunidad de hombres históricamente formada. Por otro lado, es indudable que los grandes Estados de Ciro o de Alejandro no podían ser llamados naciones, aunque se habían formado en el transcurso de la historia y habían sido integrados por diversas razas y tribus. Esos Estados no eran naciones, sino conglomerados de grupos, accidentales y mal vinculados, que se disgregaban o se unían según los éxitos o derrotas de tal o cual conquistador. Tenemos, pues, que una nación no es un conglomerado accidental y efímero, sino una comunidad estable de hombres. Pero no toda comunidad estable constituye una nación. Austria y Rusia son también comunidades estables, y, sin embargo, nadie las llama naciones. ¿Qué es lo que distingue a una comunidad nacional de una comunidad estatal? Entre otras cosas, que una comunidad nacional es inconcebible sin un idioma común, mientras que para un Estado no es obligatorio que haya un idioma común. La nación checa, en Austria, y la polaca, en Rusia, no serían posibles sin un idioma común para cada una de ellas, mientras que para la integridad de Rusia y de Austria no es un obstáculo el que dentro de sus fronteras existan varios idiomas. Y al decir esto, nos referimos, naturalmente, a los idiomas que habla el pueblo y no al idioma oficial de cancillería. Tenemos, pues, la comunidad de idioma como uno de los rasgos característicos de la nación. Esto no quiere decir, como es lógico, que diversas naciones hablen siempre y en todas partes idiomas diversos ni que todos los que hablen uno y el mismo idioma constituyan obligatoriamente una sola nación. Un idioma común para cada nación, ¡pero no obligatoriamente diversos idiomas para diversas naciones! No hay nación que hable a la vez diversos idiomas, ¡pero esto no quiere decir que no pueda haber dos naciones que hablen el mismo idioma! Los ingleses y los norteamericanos hablan el mismo idioma, y a pesar de esto no constituyen una sola nación. Otro tanto cabe decir de los noruegos y los daneses, de los ingleses y los irlandeses. ¿Y por qué, por ejemplo, los ingleses y los norteamericanos no forman una sola nación, a pesar de tener un idioma común? Ante todo, porque no viven conjuntamente, sino en distintos territorios. La nación sólo se forma como resultado de relaciones duraderas y regulares, como resultado de la convivencia de los hombres, de generación en generación. Y esta convivencia prolongada no es posible sin un territorio común. Antes los ingleses y los norteamericanos poblaban un solo territorio, Inglaterra, y constituían una sola nación. Más tarde, una parte de los ingleses emigró de este país a un nuevo territorio, el Norte de América, y aquí, en el nuevo territorio, formó a lo largo del tiempo una nueva nación, la norteamericana. La diversidad de territorios condujo a la formación de naciones diversas. Tenemos, pues, la comunidad de territorio como uno de los rasgos característicos de la nación. Pero esto no es todo. La comunidad de territorio por sí sola no determina todavía la nación. Ha de concurrir, además, un vínculo económico interno que suelde en un todo único las diversas partes de la nación. Entre Inglaterra y Norteamérica no existe este vínculo; por eso constituyen dos naciones distintas. Y los mismos norteamericanos no merecerían el nombre de nación si los diversos confines de Norteamérica no estuviesen ligados entre sí en una unidad económica gracias a la división del trabajo establecida entre ellos, al desarrollo de las vías de comunicación, etc. Tomemos, por ejemplo, a los georgianos. Los georgianos de los tiempos anteriores a la reforma vivían en un territorio común y hablaban un mismo idioma, pero, con todo, no constituían, estrictamente hablando, una sola nación, pues, divididos en varios principados sin ninguna ligazón entre sí, no podían vivir una vida económica común; se pasaron siglos guerreando y arruinándose mutuamente, azuzando unos contra otros a los persas o a los turcos. La unificación efímera y accidental de estos principados, que a veces conseguía llevar a cabo cualquier rey afortunado, sólo abarcaba, en el mejor de los casos, las esferas superficiales, las esferas administrativas, y pronto saltaba hecha añicos al chocar con los caprichos de los príncipes y la indiferencia de los campesinos. Dada la dispersión económica de Georgia, no podía ser de otro modo. Georgia no se reveló como nación hasta la segunda mitad del siglo XIX, cuando la caída del régimen de servidumbre y el desarrollo de la vida económica del país, el desarrollo de las vías de comunicación y el nacimiento del capitalismo establecieron una división del trabajo entre sus distintas regiones, quebrantaron por completo el aislamiento económico de los principados y los unieron en un todo. Y lo mismo hay que decir de otras naciones que han pasado por la fase del feudalismo y en cuyo seno se ha desarrollado el capitalismo. Tenemos, pues, la comunidad de vida económica, la ligazón económica como una de las particularidades características de la nación. Pero tampoco esto es todo. Además de lo dicho, hay que tener en cuenta también las particularidades de la fisonomía espiritual de los hombres unidos en
una nación. Las naciones no sólo se distinguen unas de otras por sus condiciones de vida, sino también por su fisonomía espiritual, que se expresa en las particularidades de la cultura nacional. En el hecho de que Inglaterra, América del Norte e Irlanda, aún hablando el mismo idioma, formen, no obstante, tres naciones distintas, desempeña un papel de bastante importancia la psicología peculiar que se ha ido formando en cada una de estas naciones, de generación en generación, a consecuencia de condiciones de existencia diferentes. Claro está que, por sí sola, la psicología, o el “carácter nacional”, como otras veces se la llama, es algo imperceptible para el observador; pero como se expresa en las peculiaridades de la cultura común a toda la nación, es aprehensible y no puede ser dejada de lado. Huelga decir que el “carácter nacional” no es algo que exista de una vez para siempre, sino que cambia con las condiciones de vida; pero, por lo mismo que existe en cada momento dado, imprime su sello a la fisonomía de la nación. Tenemos, pues, la comunidad de psicología, reflejada en la comunidad de cultura, como uno de los rasgos característicos de la nación. Con esto, hemos señalado todos los rasgos distintivos de una nación. Fación es una comunidad humana estable, históricamente formada y surgida sobre la base de la comunidad de idioma, de territorio, de vida económica y de psicología, manifestada ésta en la comunidad de cultura. Además, de suyo se comprende que la nación, como todo fenómeno histórico, se halla sujeta a la ley del cambio, tiene su historia, su comienzo y su fin. Es necesario subrayar que ninguno de los rasgos indicados, tomado aisladamente, es suficiente para definir la nación. Más aún: basta con que falte aunque sólo sea uno de estos rasgos, para que la nación deje de serlo. Podemos imaginarnos hombres de “carácter nacional” común, y, sin embargo, no podremos decir que forman una nación si están desligados económicamente, si viven en territorios distintos, hablan idiomas distintos, etc. Así, por ejemplo, los judíos de Rusia, de Galitzia, de América, de Georgia y de las montañas del Cáucaso no forman, a juicio nuestro, una sola nación. Podemos imaginarnos hombres con comunidad de territorio y de vida económica, y, no obstante, no formarán una nación si entre ellos no existe comunidad de idioma y de “carácter nacional”. Tal es el caso, por ejemplo, de los alemanes y los letones en la región del Báltico. Finalmente, los noruegos y los daneses hablan un mismo idioma, pero no forman una sola nación, por no reunir los demás rasgos distintivos. Sólo la presencia conjunta de todos los rasgos distintivos forma la nación. Podría pensarse que el “carácter nacional” no es uno de los rasgos distintivos, sino el único rasgo esencial de la nación, y que todos los demás constituyen, propiamente hablando, condiciones para el desarrollo de la nación, pero no rasgos de ésta. En este punto de vista se colocan, por ejemplo, los teóricos socialdemócratas de la cuestión nacional R. Springer y, sobre todo, O. Bauer, conocidos en Austria. Examinemos su teoría de la nación. Según Springer, “la nación es una unión de hombres que piensan y hablan del mismo modo”. Es “una comunidad cultural de un grupo de hombres contemporáneos, no vinculada con el suelo”*. (Subrayado por nosotros.) Así, pues, una “unión” de hombres que piensan y hablan del mismo modo, por muy desunidos que se hallen unos de otros y vivan donde vivan. Bauer va todavía más allá. “¿Qué es una nación? -pregunta-. ¿Es la comunidad de idioma lo que une a los hombres en una nación? Pero los ingleses e irlandeses… hablan la misma lengua, y no forman, sin embargo, un solo pueblo; y los judíos no tienen lengua común alguna, y, sin embargo, forman una nación”**. ¿Qué es, pues, una nación? “La nación es una comunidad relativa de carácter”.*** Pero ¿qué es el carácter, y aquí, en este caso, el carácter nacional? “El carácter nacional es la “suma de rasgos que distinguen a los hombres de una nacionalidad de los de otra, el conjunto de rasgos físicos y espirituales que distinguen a una nación de otra”****. Bauer sabe, naturalmente, que el carácter nacional no cae del cielo; por eso añade: “El carácter de los hombres no se determina sino por su destino”… “La nación no es más que la comunidad de destino”, determinada a su vez por “las condiciones en que los hombres producen sus medios de existencia y distribuyen los productos de su trabajo”*****. De este modo, llegamos a la definición más “completa”, según la expresión de Bauer, de la nación. “Fación es el conjunto de hombres unidos en una comunidad de carácter sobre la base de una
* Véase: R. Springer, “El problema nacional”, pág. 43, ed. (en ruso) “Obschéstvennaia Polza”, 1909. ** Véase: O. Bauer, “La cuestión nacional y la socialdemocracia”, págs. 1-2, ed. (en ruso) “Serp”, 1909. *** O. Bauer, obra cit., pág. 6. **** O. Bauer, obra cit., pág. 2. ***** O. Bauer, obra cit., págs. 24-25.
El marxismo y la cuestión nacional
comunidad de destinos”.* Así, pues, una comunidad de carácter nacional sobre la base de una comunidad de destinos, al margen de todo vínculo obligatorio con una comunidad de territorio, de lengua y de vida económica. Pero, en este caso, ¿qué queda en pie de la nación? ¿De qué comunidad nacional puede hablarse respecto a hombres desligados económicamente unos de otros, que viven en territorios diferentes y que hablan, de generación en generación, idiomas distintos? Bauer habla de los judíos como de una nación, aunque “no tienen lengua común alguna”**; pero ¿qué “comunidad de destinos” y qué vínculos nacionales pueden mediar, por ejemplo, entre judíos georgianos, daguestanos, rusos y norteamericanos, completamente desligados los unos de los otros, que viven en diferentes territorios y hablan distintos idiomas? Indudablemente, los mencionados judíos viven una vida económica y política común con los georgianos, los daguestanos, los rusos y los norteamericanos, en una atmósfera cultural común, y esto no puede por menos de imprimir su sello al carácter nacional de estos judíos. Y si en ellos queda algo de común, es la religión, su mismo origen y algunos vestigios del carácter nacional. Todo esto es indudable. Pero ¿cómo se puede sostener seriamente que unos ritos religiosos fosilizados y unos vestigios psicológicos que van esfumándose influyan en el “destino” de los mencionados judíos con más fuerza que la vida económica, social y cultural que los rodea? Y es que sólo partiendo de este supuesto, puede hablarse, en general, de los judíos como de una sola nación. ¿En qué se distingue, entonces, la nación de Bauer de ese “espíritu nacional” místico y que se basta a sí mismo de los espiritualistas? Bauer establece un límite infranqueable entre el “rasgo distintivo” de la nación (el carácter nacional) y las “condiciones” de su vida, separando el uno de las otras. Pero ¿qué es el carácter nacional sino el reflejo de las condiciones de vida, la condensación de las impresiones recibidas del medio circundante? ¿Cómo es posible limitarse a no ver más que el carácter nacional, aislándolo y separándolo del terreno en que brota? Además, ¿qué era lo que distinguía concretamente la nación inglesa de la norteamericana, a fines del siglo XVIII y comienzos del XIX, cuando América del Norte se llamaba todavía “Nueva Inglaterra”? No era, por cierto, el carácter nacional, pues los norteamericanos eran oriundos de Inglaterra y habían llevado consigo a América, además de la lengua inglesa, el carácter nacional inglés y, como es lógico,
* O. Bauer, obra cit., pág. 139. ** O. Bauer, obra cit., pág. 2. no podían perderlo tan pronto, aunque, bajo la influencia de las nuevas condiciones, se estaba formando, seguramente, en ellos su propio carácter. Y, sin embargo, pese a la mayor o menor comunidad de carácter, ya entonces constituían una nación distinta de Inglaterra. Evidentemente, “Nueva Inglaterra”, como nación, no se diferenciaba entonces de Inglaterra, como nación, por su carácter nacional especial, o no se diferenciaba tanto por su carácter nacional como por el medio, por las condiciones de vida, distintas de las de Inglaterra. Está, pues, claro que no existe, en realidad, ningún rasgo distintivo único de la nación. Existe sólo una suma de rasgos, de los cuales, comparando unas naciones con otras, se destacan con mayor relieve éste (el carácter nacional), aquél (el idioma) o aquel otro (el territorio, las condiciones económicas). La nación es la combinación de todos los rasgos, tomados en conjunto. El punto de vista de Bauer, al identificar la nación con el carácter nacional, separa la nación del suelo y la convierte en una especie de fuerza invisible y que se basta a sí misma. El resultado no es una nación viva y que actúa, sino algo místico, imperceptible y de ultra-tumba. Repito, pues, ¿qué nación judía es ésa, por ejemplo, compuesta por judíos georgianos, daguestanos, rusos, norteamericanos y otros judíos que no se comprenden entre sí (pues hablan idiomas distintos), viven en distintas partes del planeta, no se verán jamás unos a otros y no actuarán jamás conjuntamente, ni en tiempos de paz ni en tiempos de guerra? No, no es para estas “naciones”, que sólo existen sobre el papel, para las que la socialdemocracia establece su programa nacional. La socialdemocracia sólo puede tener en cuenta naciones reales, que actúan y se mueven y, por tanto, obligan a que se las tenga en cuenta. Bauer, evidentemente, confunde la nación, que es una categoría histórica, con la tribu, que es una categoría étnica. Por lo demás, el mismo Bauer se da cuenta, a lo que parece, de la endeblez de su posición. Después de presentar decididamente en el comienzo de su libro a los judíos como nación*, al final del mismo se corrige, afirmando que “la sociedad capitalista no les permite en absoluto (a los judíos) subsistir como nación”, asimilándolos a otras naciones. La razón reside, según él, en que “los judíos no poseen un territorio delimitado de colonización”**, mientras que los checos, por ejemplo, que según Bauer deben conservarse como nación, tienen ese territorio. En una palabra: la causa está en la ausencia de territorio. Argumentando así, Bauer quería demostrar que la autonomía nacional no puede ser una reivindicación
* O. Bauer, obra cit., pág. 2. ** O. Bauer, obra cit., pág. 388.
de los obreros judíos*, pero al mismo tiempo ha refutado sin querer su propia teoría, que niega la comunidad de territorio como uno de los rasgos distintivos de la nación. Pero Bauer va más allá. Al comienzo de su libro declara resueltamente que “los judíos no tienen lengua común alguna, y, sin embargo, forman una nación”**. Y apenas al llegar a la página 130 cambia de frente, declarando no menos resueltamente: “Es indudable que no puede existir una nación sin un idioma común”***. (Subrayado por nosotros.) Aquí Bauer quería demostrar que “el idioma es el medio más importante de relación entre los hombres”****, pero al mismo tiempo ha demostrado, sin darse cuenta, algo que no se proponía demostrar, a saber: la inconsistencia de su propia teoría de la nación, que niega la importancia de la comunidad de idioma. Así se refuta a sí misma esta teoría, hilvanada con hilos idealistas.
2. El movimiento nacional La nación no es simplemente una categoría histórica, sino una categoría histórica de una determinada época, de la época del capitalismo ascensional. El proceso de liquidación del feudalismo y de desarrollo del capitalismo es, al mismo tiempo, el proceso en que los hombres se constituyen en naciones. Así sucede, por ejemplo, en la Europa Occidental. Los ingleses, los franceses, los alemanes, los italianos, etc. se constituyeron en naciones bajo la marcha triunfal del capitalismo victorioso sobre el fraccionamiento feudal. Pero allí, la formación de naciones significaba, al mismo tiempo, su transformación en Estados nacionales independientes. Las naciones inglesa, francesa, etc. son, al mismo tiempo, los Estados ingleses, etc. El caso de Irlanda, que queda al margen de este proceso, no cambia el cuadro general. En la Europa Oriental, las cosas ocurren de un modo algo distinto. Mientras que en el Oeste las naciones se desarrollan en Estados, en el Este se forman Estados multinacionales, Estados integrados por varias nacionalidades. Tal es el caso de Austria- Hungría y de Rusia. En Austria, los más desarrollados en el sentido político resultaron ser los alemanes, y ellos asumieron la tarea de unificar las nacionalidades austriacas en un Estado. En Hungría, los más aptos para la organización estatal resultaron ser los magiares -el núcleo de las nacionalidades húngaras-, y ellos fueron los unificadores de Hungría. En Rusia, asumieron el papel de unificadores de las nacionalidades los grandes rusos, a cuyo frente estaba una potente y organizada
* O. Bauer, obra cit., pág. 396. ** O. Bauer, obra cit., pág. 2. *** O. Bauer, obra cit., pág. 130. **** O. Bauer, obra cit., pág. 130. burocracia militar aristocrática formada en el transcurso de la historia. Así ocurrieron las cosas en el Este. Este modo peculiar de formación de Estados sólo podía tener lugar en las condiciones de un feudalismo todavía sin liquidar, en las condiciones de un capitalismo débilmente desarrollado, en que las nacionalidades relegadas a segundo plano no habían conseguido aún consolidarse económicamente como naciones integrales. Pero el capitalismo comienza a desarrollarse también en los Estados del Este. Se desarrollan el comercio y las vías de comunicación. Surgen grandes ciudades. Las naciones se consolidan económicamente. Irrumpiendo en la vida apacible de las nacionalidades postergadas, el capitalismo las hace agitarse y las pone en movimiento. El desarrollo de la prensa y el teatro, la actuación del Reichsrat (en Austria) y de la Duma (en Rusia) contribuyen a reforzar los “sentimientos nacionales”. Los intelectuales que surgen en las nacionalidades postergadas se penetran de la “idea nacional” y actúan en la misma dirección. Pero las naciones postergadas que despiertan a una vida propia, ya no se constituyen en Estados nacionales independientes: tropiezan con la poderosísima resistencia que les oponen las capas dirigentes de las naciones dominantes, las cuales se hallan desde hace largo tiempo a la cabeza del Estado. ¡Han llegado tarde!... Así se constituyeron como nación los checos, los polacos, etc. en Austria; los croatas, etc. en Hungría; los letones, los lituanos, los ucranianos, los georgianos, los armenios, etc. en Rusia. Lo que en la Europa Occidental era una excepción (Irlanda) se convierte en regla en el Este. En el Oeste, Irlanda contestó a su situación excepcional con un movimiento nacional. En el Este, las naciones que habían despertado tenían que hacer lo mismo. Así fueron creándose las circunstancias que empujaron a la lucha a las naciones jóvenes de la Europa Oriental. La lucha comenzó y se extendió, en rigor, no entre las naciones en su conjunto, sino entre las clases dominantes de las naciones dominadoras y de las naciones postergadas. La lucha la libran, generalmente, la pequeña burguesía urbana de la nación oprimida contra la gran burguesía de la nación dominadora (los checos y los alemanes), o bien la burguesía rural de la nación oprimida contra los terratenientes de la nación dominante (los ucranianos en Polonia), o bien toda la burguesía “nacional” de las naciones oprimidas contra la aristocracia gobernante de la nación dominadora (Polonia, Lituania y Ucrania, en Rusia). La burguesía es el principal personaje en acción. El problema fundamental para la joven burguesía
El marxismo y la cuestión nacional
es el mercado. Dar salida a sus mercancías y salir vencedora en su competencia con la burguesía de otra nacionalidad: he ahí su objetivo. De aquí su deseo de asegurarse “su” mercado, un mercado “propio”. El mercado es la primera escuela en que la burguesía aprende el nacionalismo. Pero, generalmente, la cosa no se limita al mercado. En la lucha se mezcla la burocracia semifeudal-semiburguesa de la nación dominante con sus métodos de “agarrar y no soltar”. La burguesía de la nación dominadora -lo mismo da que se trate de la gran burguesía o de la pequeña- obtiene la posibilidad de deshacerse “más rápida” y “más resueltamente” de su competidor. Las “fuerzas” se unifican, y se empieza a adoptar toda una serie de medidas restrictivas contra la burguesía “alógena”, medidas que se convierten en represiones. La lucha pasa de la esfera económica a la esfera política. Limitación de la libertad de movimiento, trabas al idioma, restricción de los derechos electorales, reducción de escuelas, trabas a la religión, etc., etc. llueven sobre la cabeza del “competidor”. Naturalmente, estas medidas no sirven sólo a los intereses de las clases burguesas de la nación dominadora, sino también a los objetivos específicos de casta, por decirlo así, de la burocracia gobernante. Pero, desde el punto de vista de los resultados, esto es absolutamente igual: las clases burguesas y la burocracia se dan la mano en este caso, ya se trate de Austria-Hungría o de Rusia. La burguesía de la nación oprimida, que se ve acosada por todas partes, se pone, naturalmente, en movimiento. Apela a “los de abajo de su país” y comienza a clamar acerca de la “patria”, haciendo pasar su propia causa por la causa de todo el pueblo. Recluta para sí un ejército entre sus “compatriotas” en interés… de la “patria”. “Los de abajo” no siempre permanecen sordos a sus llamadas, y se agrupan en torno a su bandera: la represión de arriba les afecta también a ellos, provocando su descontento. Así comienza el movimiento nacional. La fuerza del movimiento nacional está determinada por el grado en que participan en él las extensas capas de la nación, el proletariado y los campesinos. Que el proletariado se coloque bajo la bandera del nacionalismo burgués, depende del grado de desarrollo de las contradicciones de clase, de la conciencia y de la organización del proletariado. El proletariado consciente tiene su propia bandera, ya probada, y no necesita marchar bajo la bandera de la burguesía. En cuanto a los campesinos, su participación en el movimiento nacional depende, ante todo, del carácter de la represión. Si la represión afecta a los intereses de la “tierra”, como ocurría en Irlanda, las grandes masas campesinas se colocan inmediatamente bajo la bandera del movimiento nacional. Por otra parte, si en Georgia, por ejemplo, no existe un nacionalismo anti-ruso más o menos serio, es, sobre todo, porque allí no hay terratenientes rusos ni una gran burguesía rusa que pudieran dar pábulo a este nacionalismo en las masas. En Georgia hay un nacionalismo anti-armenio, pero es porque allí existe además una gran burguesía armenia que, al batir a la pequeña burguesía georgiana, aún débil, empuja a ésta al nacionalismo anti-armenio. Con sujeción a estos factores, el movimiento nacional o asume un carácter de masas, creciendo más y más (Irlanda Galitzia), o se convierte en una serie de pequeñas colisiones que degeneran en escándalos y en una “lucha” por cuestiones de rótulos (como en algunos pueblos de Bohemia). El contenido del movimiento nacional no puede, naturalmente, ser el mismo en todas partes: está determinado íntegramente por las distintas reivindicaciones que presenta el movimiento. En Irlanda, este movimiento tiene un carácter agrario; en Bohemia, gira en torno al “idioma”; en unos sitios, reclama igualdad de derechos civiles y libertad de cultos; en otros, “sus propios” funcionarios o su propia Dieta. En las diversas reivindicaciones se traslucen, frecuentemente, los diversos rasgos que caracterizan a una nación en general (el idioma, el territorio, etc.). Merece notarse que no se encuentra en parte alguna la reivindicación de ese “carácter nacional” de Bauer, que lo abarca todo. Y es lógico: por sí solo, el “carácter nacional” es inaprensible, y, como observa acertadamente J. Strasser, “con él no hay nada que hacer en la política”*. Tales son, a grandes rasgos, las formas y el carácter del movimiento nacional. Por lo expuesto se ve claramente que, bajo el capitalismo ascensional, la lucha nacional es una lucha entre las clases burguesas. A veces, la burguesía consigue arrastrar al proletariado al movimiento nacional, y entonces exteriormente parece que en la lucha nacional participa “todo el pueblo”, pero eso sólo exteriormente. En su esencia, esta lucha sigue siendo siempre una lucha burguesa, conveniente y grata principalmente para la burguesía. Pero de aquí no se desprende, ni mucho menos, que el proletariado no deba luchar contra la política de opresión de las nacionalidades. La restricción de la libertad de movimiento, la privación de derechos electorales, las trabas al idioma, la reducción de las escuelas y otras medidas represivas afectan a los obreros en grado no menor, si no es mayor, que a la burguesía. Esta situación no puede por menos de frenar el libre desarrollo de las fuerzas espirituales del proletariado de las naciones sometidas. No se puede hablar seriamente del pleno desarrollo de las facultades espirituales del obrero
* Véase su obra “Der Arbeiter und die Nation”, 1912, pág. 33.
tártaro o judío, cuando no se le permite servirse de su lengua materna en las asambleas o en las conferencias y cuando se le cierran las escuelas. La política de represión nacionalista es también peligrosa en otro aspecto para la causa del proletariado. Esta política desvía la atención de extensas capas del mismo de las cuestiones sociales, de las cuestiones de la lucha de clases hacia las cuestiones nacionales, hacia las cuestiones “comunes” al proletariado y a la burguesía. Y esto crea un terreno favorable para las prédicas mentirosas sobre la “armonía de intereses”, para velar los intereses de clase del proletariado, para esclavizar moralmente a los obreros. De este modo, se levanta una seria barrera ante la unificación de los obreros de todas las nacionalidades. Si hasta hoy una parte considerable de los obreros polacos permanece bajo la esclavitud moral de los nacionalistas burgueses, si hasta hoy se mantiene al margen del movimiento obrero internacional, es, principalmente, porque la secular política anti-polaca de los “investidos de Poder” crea un terreno favorable para esta esclavitud y entorpece la liberación de los obreros de la misma. Pero la política de represión no se detiene aquí. Del “sistema” de opresión pasa no pocas veces al “sistema” de azuzamiento de unas naciones contra otras, al “sistema” de matanzas y pogromos. Naturalmente, este último sistema no es posible siempre ni en todas partes, pero allí donde es posible -cuando no se cuenta con las libertades elementales- toma no pocas veces proporciones terribles, amenazando con ahogar en sangre y en lágrimas la unión de los obreros. El Cáucaso y el Sur de Rusia nos dan no pocos ejemplos de esto. “Divide e impera”: he ahí el objetivo de la política de azuzamiento. Y en cuanto esta política tiene éxito, representa un mal tremendo para el proletariado, un obstáculo formidable que se levanta ante la unión de los obreros de todas las nacionalidades que integran el Estado. Pero los obreros están interesados en la fusión completa de todos sus camaradas en un ejército internacional único, en su rápida y definitiva liberación de la esclavitud moral a que la burguesía los somete, en el pleno y libre desarrollo de las fuerzas espirituales de sus hermanos, cualquiera que sea la nación a que pertenezcan. Por eso, los obreros luchan y lucharán contra todas las formas de la política de opresión de las naciones, desde las más sutiles hasta las más burdas, al igual que contra todas las formas de la política de azuzamiento de unas naciones contra otras. Por eso, la socialdemocracia de todos los países proclama el derecho de las naciones a la autodeterminación. El derecho de autodeterminación significa que sólo la propia nación tiene derecho a determinar sus destinos, que nadie tiene derecho a inmiscuirse por la fuerza en la vida de una nación, a destruir sus escuelas y demás instituciones, a atentar contra sus hábitos y costumbres, a poner trabas a su idioma, a restringir sus derechos. Esto no quiere decir, naturalmente, que la socialdemocracia vaya a apoyar todas y cada una de las costumbres e instituciones de una nación. Luchando contra la violencia ejercida sobre las naciones, sólo defenderá el derecho de la nación a determinar por sí misma sus destinos, emprendiendo al mismo tiempo campañas de agitación contra las costumbres y las instituciones nocivas de esta nación, para dar a las capas trabajadoras de dicha nación la posibilidad de liberarse de ellas. El derecho de autodeterminación significa que la nación puede organizarse conforme a sus deseos. Tiene derecho a organizar su vida según los principios de la autonomía. Tiene derecho a entrar en relaciones federativas con otras naciones. Tiene derecho a separarse por completo. La nación es soberana, y todas las naciones son iguales en derechos. Eso, naturalmente, no quiere decir que la socialdemocracia vaya a defender todas las reivindicaciones de una nación, sean cuales fueren. La nación tiene derecho incluso a volver al viejo orden de cosas, pero esto no significa que la socialdemocracia haya de suscribir este acuerdo de tal o cual institución de una nación dada. El deber de la socialdemocracia, que defiende los intereses del proletariado, y los derechos de la nación, integrada por diversas clases, son dos cosas distintas. Luchando por el derecho de autodeterminación de las naciones, la socialdemocracia se propone como objetivo poner fin a la política de opresión de las naciones, hacer imposible esta política y, con ello, minar las bases de la lucha entre las naciones, atenuarla, reducirla al mínimo. En esto se distingue esencialmente la política del proletariado consciente de la política de la burguesía, que se esfuerza por ahondar y fomentar la lucha nacional, por prolongar y agudizar el movimiento nacional. Por eso, precisamente, el proletariado consciente no puede colocarse bajo la bandera “nacional” de la burguesía. Por eso, precisamente, la política llamada “evolutivo-nacional”, propuesta por Bauer, no puede ser la política del proletariado. El intento de Bauer de identificar su política “evolutivo-nacional” con la política “de la clase obrera moderna”* es un intento de adaptar la lucha de clase de los obreros a la lucha de las naciones. Los destinos del movimiento nacional, que es en sustancia un movimiento burgués, están naturalmente vinculados a los destinos de la burguesía. La caída
* O. Bauer, obra cit., pág. 166.
El marxismo y la cuestión nacional
definitiva del movimiento nacional sólo es posible con la caída de la burguesía. Sólo cuando reine el socialismo se podrá instaurar la paz completa. Lo que sí se puede, incluso dentro del marco del capitalismo, es reducir al mínimo la lucha nacional, minarla en su raíz, hacerla lo más inofensiva posible para el proletariado. Así lo atestiguan aunque sólo sean los ejemplos de Suiza y Norteamérica. Para ello es necesario democratizar el país y dar a las naciones la posibilidad de desarrollarse libremente.
3. Planteamiento de la cuestión La nación tiene derecho a determinar libremente sus destinos. Tiene derecho a organizarse como le plazca, naturalmente, siempre y cuando no menoscabe los derechos de otras naciones. Esto es indiscutible. Pero ¿cómo, concretamente, debe organizarse, qué formas debe revestir su futura constitución, si se toman en cuenta los intereses de la mayoría de la nación y, ante todo, los del proletariado? La nación tiene derecho a organizarse sobre la base de la autonomía. Tiene derecho incluso a separarse. Pero eso no significa que deba hacerlo bajo cualesquiera condiciones, que la autonomía o la separación sean siempre y en todas partes ventajosas para la nación, es decir, para la mayoría de ella, es decir, para las capas trabajadoras. Los tártaros de la Transcaucásia, como nación, pueden reunirse, supongamos, en su Dieta, y, sometiéndose a la influencia de sus beys y mulás, restaurar en su país el viejo orden de cosas, decidir su separación del Estado. Conforme al punto de la autodeterminación, tienen perfecto derecho a hacerlo. Pero ¿iría esto en interés de las capas trabajadoras de la nación tártara? ¿Podrían los socialdemócratas contemplar indiferentes cómo los beys y los mulás arrastraban consigo a las masas en la solución de la cuestión nacional? ¿No debería la socialdemocracia inmiscuirse en el asunto e influir sobre la voluntad de la nación en un determinado sentido? ¿No debería presentar un plan concreto para resolver la cuestión, el plan más ventajoso para las masas tártaras? Pero ¿qué solución sería la más compatible con los intereses de las masas trabajadoras? ¿La autonomía, la federación o la separación? Todos estos son problemas cuya solución depende de las condiciones históricas concretas que rodean a la nación de que se trate. Más aún; las condiciones, como todo, cambian, y una solución acertada para un momento dado puede resultar completamente inaceptable para otro momento. A mediados del siglo XIX, Marx era partidario de la separación de la Polonia rusa, y con razón, pues entonces se planteaba el problema de liberar una cultura superior de otra cultura inferior que la destruía. Y entonces el problema no se planteaba solamente en teoría, de un modo académico, sino en la práctica, en la realidad misma… A fines del siglo XIX, los marxistas polacos se manifiestan ya en contra de la separación de Polonia, y también ellos tienen razón, puesto que en los últimos cincuenta años se han producido cambios profundos en el sentido de un acercamiento económico y cultural entre Rusia y Polonia. Además, durante este tiempo, el problema de la separación ha dejado de ser un problema práctico para convertirse en un tema de discusiones académicas, que tal vez apasiona sólo a los intelectuales residentes en el extranjero. Esto no excluye, naturalmente, la posibilidad de ciertas coyunturas interiores y exteriores en las cuales el problema de la separación de Polonia puede estar de nuevo a la orden del día. De ello se desprende que la solución de la cuestión nacional sólo es posible en conexión con las condiciones históricas, tomadas en su desarrollo. Las condiciones económicas, políticas y culturales que rodean a una nación dada constituyen la única clave para la solución del problema de cómo debe organizarse concretamente tal o cual nación, de qué formas debe revestir su futura constitución. Además, puede ocurrir que cada nación requiera su propia solución del problema. Si hay algún terreno en que sea necesario plantear el problema de manera dialéctica, es precisamente aquí, en la cuestión nacional. En virtud de esto, debemos declararnos decididamente contra un método muy extendido, pero también muy simplista, de “resolver” la cuestión nacional, que tiene sus orígenes en el Bund. Nos referimos al fácil método de remitirse a la socialdemocracia austriaca y a la sudeslava*, que, según se dice, han resuelto ya la cuestión nacional y de las que los socialdemócratas rusos deben simplemente tomar prestada su solución. Se parte del supuesto de que todo lo que es acertado para Austria, por ejemplo, lo es también para Rusia. Se pierde de vista lo más importante y decisivo del caso presente: las condiciones históricas concretas de Rusia, en general, y de la vida de cada nación dentro de las fronteras de Rusia, en particular. Escuchad, por ejemplo, al conocido bundista V. Kossovski: “Cuando en el IV Congreso del Bund se debatió la cuestión (se refiere a la cuestión nacional. J. St.) desde el punto de vista de los principios, la solución de la misma -propuesta por uno de los miembros del Congreso- en el espíritu de la resolución del Partido Socialdemócrata Sudeslavo, encontró la aprobación general”**.
* La socialdemocracia sudeslava actúa en el Sur de Austria. ** Véase: V. Kossovski, “Problemas de las nacionalidades”, 1907, págs. 16-17.
En consecuencia, “el Congreso adoptó por unanimidad”… la autonomía nacional. ¡Y eso fue todo! Ni un análisis de la realidad rusa, ni un examen de las condiciones de vida de los judíos en Rusia. ¡Lo primero que se hizo fue tomar prestada la solución del Partido Socialdemócrata Sudeslavo, luego “aprobarla” y después “adoptarla por unanimidad”! Así plantean y “resuelven” los bundistas la cuestión nacional en Rusia… Sin embargo, Austria y Rusia presentan condiciones totalmente distintas. Así se explica por qué los socialdemócratas de Austria, al aprobar el programa nacional en Brünn (1899)132, inspirándose en la resolución del Partido Socialdemócrata Sudeslavo (con algunas enmiendas insignificantes, es cierto), abordaron el problema de una manera completamente no rusa, por decirlo así, y lo resolvieron, naturalmente, de una manera no rusa. Veamos, ante todo, el planteamiento de la cuestión. ¿Cómo plantean la cuestión Springer y Bauer, los teóricos austriacos de la autonomía cultural-nacional, esos intérpretes del programa nacional de Brünn y de la resolución del Partido Socialdemócrata Sudeslavo? “Dejamos sin respuesta aquí -dice Springer- la cuestión de si es posible, en general, un Estado multinacional y de si, en particular, las nacionalidades austriacas están obligadas a formar un todo político; estas cuestiones vamos a darlas por resueltas. Para quien no esté conforme con esta posibilidad y necesidad, nuestra investigación carecerá, ciertamente, de fundamento. Nuestro tema es el siguiente: puesto que dichas naciones están obligadas a llevar una existencia conjunta, ¿qué formas jurídicas les permitirán convivir mejor?”*. (subrayado por Springer) Tenemos, pues, la integridad estatal de Austria como punto de partida. Y lo mismo dice Bauer: “Partimos del supuesto de que las naciones austriacas permanezcan dentro de la misma unión estatal en que ahora conviven, y preguntamos cuáles serán, dentro de esta unión, las relaciones de las naciones entre sí y de todas ellas con el Estado”**. Nuevamente la integridad de Austria en primer término. ¿Puede la socialdemocracia de Rusia plantear así la cuestión? No, no puede. Y no puede porque se atiene desde el primer momento al punto de vista de la autodeterminación de las naciones, en virtud de la cual la nación tiene derecho a separarse. Hasta el bundista Goldblat reconoció en el II Congreso de la socialdemocracia de Rusia que ésta no puede renunciar al punto de vista de la autodeterminación. He aquí lo que dijo entonces
* Véase: R. Springer, “El problema nacional”, pág. 14. ** O. Bauer, obra cit., pág. 399. Goldblat: “Contra el derecho de autodeterminación no puede objetarse nada. Si una nación lucha por su independencia, nadie debe oponerse a ello. Si Polonia no quiere contraer un “matrimonio legal” con Rusia, no somos nosotros quienes hemos de ponerle obstáculos. Todo esto es así. Pero de aquí se deduce que los puntos de partida de los socialdemócratas austriacos y rusos, lejos de ser iguales, son, por el contrario, diametralmente opuestos. ¿Puede, después de esto, hablarse de la posibilidad de tomar prestado de los austriacos el programa nacional? Prosigamos. Los austriacos piensan realizar la “libertad de las nacionalidades” mediante pequeñas reformas a paso lento. Proponiendo la autonomía cultural-nacional como medida práctica, no cuentan para nada con cambios radicales, con un movimiento democrático de liberación, que ellos no tienen en perspectiva. En cambio, los marxistas rusos vinculan el problema de la “libertad de las nacionalidades” con probables cambios radicales, con un movimiento democrático de liberación, no teniendo razones para contar con reformas. Y eso hace cambiar esencialmente la cuestión, en lo que se refiere a los probables destinos de las naciones en Rusia. “Naturalmente -dice Bauer-, es difícil creer que la autonomía nacional haya de obtenerse como fruto de una gran decisión, de una acción enérgica y audaz. Austria marchará hacia la autonomía nacional paso a paso, por un proceso lento y doloroso, a través de una dura lucha, como resultado de la cual la legislación y la administración se encontrarán en un estado de parálisis crónica. Sí, el nuevo régimen jurídico del Estado no se creará por medio de un gran acto legislativo, sino de una multitud de leyes aisladas, promulgadas para determinados territorios y para comunidades determinadas”*. Y lo mismo dice Springer: “Sé muy bien -escribe Springer- que las instituciones de este género (los organismos de la autonomía nacional. J. St.) no se crean en un año ni en diez. La sola reorganización de la administración prusiana exigió largo tiempo… Prusia necesitó dos decenios para establecer definitivamente sus principales instituciones administrativas. Por eso, nadie debe pensar que yo ignoro cuánto tiempo y cuántas dificultades le costará a Austria”**. Todo eso es muy preciso, pero ¿pueden acaso los marxistas rusos no vincular la cuestión nacional a “acciones enérgicas y audaces”? ¿Pueden ellos contar con reformas parciales, con una “multitud de leyes aisladas”, como medio para conquistar la “libertad de las nacionalidades”? Y si no pueden ni deben hacer
* O. Bauer, obra cit., pág. 422. ** R. Springer, obra citada., págs. 281-282.
El marxismo y la cuestión nacional
esto, ¿no se deduce claramente de aquí que los métodos de lucha y las perspectivas de los austriacos y de los rusos son completamente distintos? ¿Cómo, en esta situación, es posible limitarse a la autonomía cultural-nacional, unilateral y a medias, de los austriacos? Una de dos: o los partidarios de la solución prestada no cuentan con “acciones enérgicas y audaces” en Rusia, o cuentan con ellas, pero “no saben lo que hacen”. Finalmente, Rusia y Austria se hallan ante tareas inmediatas completamente distintas, razón por la cual también es distinto el método que se impone para la solución de la cuestión nacional. Austria vive bajo las condiciones del parlamentarismo; sin parlamento, no sería posible el desarrollo de aquel país en las circunstancias actuales. Pero en Austria la vida parlamentaria y la legislación se paralizan completamente, no pocas veces, a causa de graves choques entre los partidos nacionales. Así se explica la crisis política crónica que desde hace largo tiempo viene padeciendo Austria. Esto hace que la cuestión nacional sea allí el eje de la vida política, un problema de vida o muerte. No es sorprendente, por tanto, que los políticos socialdemócratas austriacos se esfuercen en resolver, ante todo, de un modo o de otro, el problema de los choques nacionales; en resolverlo, claro está, sobre la base del parlamentarismo existente, por métodos parlamentarios. No ocurre así en Rusia. En primer lugar, en Rusia “no tenemos, gracias a Dios, parlamento”133. En segundo lugar -y esto es lo fundamental-, el eje de la vida política de Rusia no es la cuestión nacional, sino la agraria. Por eso, los destinos del problema ruso, y, por consiguiente, también los de la “liberación” de las naciones, están vinculados en Rusia a la solución de la cuestión agraria, es decir, a la destrucción de los restos feudales, es decir, a la democratización del país. A ello se debe que en Rusia la cuestión nacional no se presente como una cuestión independiente y decisiva, sino como parte del problema general y más importante de liberar al país de los restos feudales. “La esterilidad del parlamento austriaco - escribe Springer- se debe precisamente a que cada reforma engendra dentro de los partidos nacionales contradicciones que destruyen su cohesión; por eso los jefes de los partidos rehúyen cuidadosamente todo lo que huele a reforma. En Austria, el progreso sólo es concebible en el caso de que a las naciones se les concedan posiciones legales imprescriptibles que les releven de la necesidad de mantener en el parlamento destacamentos de lucha permanentes y les permitan entregarse a la solución de los problemas económicos y sociales”*. Y lo mismo dice Bauer: “La paz nacional es necesaria ante todo para el
* R. Springer, obra citada., pág. 36. Estado. El Estado no puede en modo alguno tolerar que la legislación se paralice por una estúpida cuestión de idioma, por la más leve querella entre las gentes excitadas en cualquier zona plurilingüe, por cada nueva escuela”*. Todo esto es comprensible. Pero no menos comprensible es que en Rusia la cuestión nacional está situada en un plano completamente distinto. No es la cuestión nacional, sino la cuestión agraria la que decide el destino del progreso en Rusia; la cuestión nacional es una cuestión subordinada. Tenemos, pues, un planteamiento distinto de la cuestión, distintas perspectivas y distintos métodos de lucha, distintas tareas inmediatas. ¿Acaso no es evidente que, en esta situación, sólo hombres aficionados al papeleo, que “resuelven” la cuestión nacional fuera del espacio y del tiempo, pueden seguir el ejemplo de Austria y tomar prestado su programa? Repito: condiciones históricas concretas como punto de partida y planteamiento dialéctico de la cuestión como el único planteamiento acertado: ésa es la clave para la solución del problema nacional.
4. La autonomía cultural-nacional Más arriba hemos hablado del aspecto formal del programa nacional austriaco, de los fundamentos metodológicos en virtud de los cuales los marxistas rusos no pueden simplemente tomar ejemplo de la socialdemocracia austriaca y hacer suyo el programa de ésta. Hablemos ahora del programa mismo en su aspecto sustancial. Así, pues, ¿cuál es el programa nacional de los socialdemócratas austriacos? Este programa se expresa en dos palabras: autonomía cultural-nacional. Ello significa, en primer lugar, que la autonomía no se concede, supongamos, a Bohemia o a Polonia, habitadas principalmente por checos y polacos, sino a los checos y polacos en general, independientemente del territorio y sea cual fuere la región de Austria en que habiten. Es ésta la razón de que tal autonomía se denomine nacional y no territorial. Ello significa, en segundo lugar, que los checos, los polacos, los alemanes, etc., diseminados por los distintos confines de Austria, considerados individualmente, como personas distintas, se organizan en naciones íntegras y entran, como tales, a formar parte del Estado austriaco. Y así Austria no será una unión de regiones autónomas, sino una unión de nacionalidades autónomas, constituidas independientemente del territorio. Ello significa, en tercer lugar, que las instituciones nacionales de tipo general que han de ser creadas con estos fines para los polacos, los
* O. Bauer, obra cit., pág. 401.
checos, etc. no entenderán en los asuntos “políticos”, sino solamente en los “culturales”. Las cuestiones específicamente políticas se concentrarán en el parlamento (Reichsrat) de toda Austria. Por eso, esta autonomía se denomina, además, cultural, cultural-nacional. He aquí el texto del programa aprobado por la socialdemocracia austriaca en el Congreso de Brünn de 1899*. Después de indicar que “las disensiones nacionales en Austria impiden el progreso político”, que “la solución definitiva de la cuestión nacional… es, ante todo, una necesidad cultural” y que esta “solución sólo es posible en una sociedad auténticamente democrática, constituida sobre la base del sufragio universal, directo e igual”, el programa continúa: “La conservación y el desarrollo de las particularidades nacionales** de todos los pueblos de Austria sólo es posible sobre la base de la plena igualdad de derechos y de la ausencia de toda clase de opresión. Por tanto, debe ser rechazado, en primer término, todo centralismo burocrático del Estado, lo mismo que los privilegios feudales de los territorios. En estas condiciones, y solamente en estas condiciones, se podrá establecer en Austria el orden nacional en vez de las disensiones nacionales; precisamente sobre la base de los siguientes principios: 1. Austria debe ser transformada en un Estado que represente una unión democrática de nacionalidades. 2. En lugar de los territorios históricos de la Corona deben formarse corporaciones autónomas nacionalmente delimitadas, en cada una de las cuales la legislación y la administración se confíen a cámaras nacionales elegidas sobre la base del sufragio universal, directo e igual. 3. Todas las regiones autónomas de una y la misma nación forman en conjunto una unión nacional única, que resuelve sus asuntos nacionales de una manera absolutamente autónoma. 4. Los derechos de las minorías nacionales son garantizados por una ley especial promulgada por el Parlamento imperial”. El programa termina con un llamamiento a la
* Por dicho programa votaron también los representantes del Partido Socialdemócrata Sudeslavo. Véase: “Debates sobre la cuestión nacional en el Congreso de Brünn del Partido”, 1906; pág. 72. ** La traducción rusa de M. Panin (v. el libro de Bauer, traducido por Panin), en lugar de “particularidades nacionales” dice “individualidades nacionales”. Panin traduce erróneamente este pasaje, pues en el texto alemán no existe la palabra “individualidades”, sino “nationalen Eigenart”, es decir, particularidades, lo que dista mucho de ser una y la misma cosa. solidaridad de todas las naciones de Austria*. No es difícil advertir que en este programa han quedado algunas huellas de “territorialismo”, pero en términos generales es la formulación de la autonomía nacional. No en vano Springer, el primer agitador en pro de la autonomía cultural-nacional, lo acoge con entusiasmo**. Bauer lo aprueba también, calificándolo de “victoria teórica”*** de la autonomía nacional; únicamente, en interés de una mayor claridad, propone sustituir el punto 4 por una formulación más precisa, que hable de la necesidad de “constituir la minoría nacional dentro de cada región autónoma como una corporación de derecho público”, para regentar los asuntos de las escuelas y otros asuntos culturales. Tal es el programa nacional de la socialdemocracia austriaca. Examinemos sus fundamentos científicos. Veamos cómo fundamenta la socialdemocracia austriaca la autonomía cultural-nacional, por la que aboga. Dirijámonos a los teóricos de esta última, a Springer y Bauer. El punto de partida de la autonomía nacional es el concepto de la nación como una unión de personas, independientemente de todo territorio determinado. “La nacionalidad -según Springer- no guarda la menor relación sustancial con el territorio; la nación es una unión autónoma de personas”****. Bauer habla también de la nación como de una “comunidad de personas”, a la que “no se otorga una dominación exclusiva en ninguna región determinada”*****. Pero las personas que componen una nación no siempre viven agrupadas en una masa compacta; frecuentemente se dividen en grupos, y en esta forma se incrustan en organismos nacionales ajenos. Es el capitalismo el que las acucia a ir a diversas regiones y ciudades a ganar su pan. Pero al entrar en territorios nacionales ajenos, formando en ellos minorías, estos grupos sufren a consecuencia de las trabas que las mayorías nacionales del sitio en que residen ponen a su idioma, a sus escuelas, etc. De aquí los conflictos nacionales. De aquí la “inutilidad” de la autonomía territorial. La única salida de esta situación, a juicio de Springer y de Bauer, es organizar las minorías de una nacionalidad dada, dispersas por las diversas regiones del Estado, en una sola unión nacional general, común a todas las clases. Sólo semejante unión podría defender, a juicio de ellos, los intereses culturales de las minorías nacionales, sólo ella sería capaz de poner fin a las
* Véase: “Verhandlungen des Gesammtpartcitages” Brünn, 1899. ** R. Springer, obra cit., pág. 286. *** O. Bauer, obra cit., pág. 549. **** R. Springer, obra cit., pág. 19. ***** O. Bauer, obra cit., pág. 286.
El marxismo y la cuestión nacional
discordias nacionales. “De esto se deduce -dice Springer- la necesidad de constituir las nacionalidades, de dotarlas de derechos y deberes”* … Por cierto, “una ley se promulga fácilmente, pero ¿tendrá la eficacia que de ella se espera?”… “Si queréis crear una ley para las naciones, lo primero que tenéis que hacer es crear estas naciones”** … “Sin constituir las nacionalidades, es imposible crear el derecho nacional y eliminar las disensiones nacionales”***. Bauer se manifiesta en el mismo sentido cuando formula como una “reivindicación de la clase obrera” “la constitución de las minorías en corporaciones de derecho público, basadas en el principio personal”****. Pero ¿cómo han de organizarse las naciones? ¿Cómo ha de determinarse cuándo un individuo pertenece a ésta o a la otra nación? “La nacionalidad -dice Springer- se determina por medio de certificados nacionales; cada individuo que viva en una región dada estará obligado a declarar a qué nacionalidad pertenece”*****. “El principio personal -dice Bauer- presupone que la población se dividirá por nacionalidades sobre la base de la libre declaración de los ciudadanos adultos”, para lo cual “deben organizarse censos nacionales”******. Y más adelante: “Todos los alemanes -dice Bauer- domiciliados en regiones nacionalmente homogéneas y todos los alemanes inscritos en los censos nacionales de las regiones mixtas, constituirán la nación alemana y elegirán un consejo nacional”. Otro tanto hay que decir de los checos, los polacos, etc. “El consejo nacional es -según Springer- el parlamento cultural-nacional, llamado a fijar los principios y aprobar los medios necesarios para velar por la enseñanza nacional, la literatura nacional, el arte y la ciencia, la organización de academias, museos, galerías, teatros”, etc.******* Tal es la organización de una nación y su institución central. Formando tales instituciones, comunes a todas las clases, el Partido Socialdemócrata Austriaco aspira, en opinión de Bauer, a “convertir la cultura nacional… en patrimonio de todo el pueblo, y de este modo -el único posible- unir a todos los miembros de
* R. Springer, obra cit., pág. 74. ** R. Springer, obra cit., págs. 88-89. *** R. Springer, obra cit., pág. 89. **** O. Bauer, obra cit., pág. 552. ***** R. Springer, obra cit., pág. 226. ****** O. Bauer, obra cit., pág. 368. ******* R. Springer, obra cit., pág. 234. la nación en una comunidad nacional-cultural”*. (subrayado por nosotros.) Podría pensarse que todo esto sólo guarda relación con Austria. Pero Bauer no está conforme con ello. Afirma resueltamente que la autonomía nacional es también obligatoria para los demás Estados constituidos, como Austria, por varias nacionalidades. “A la política nacional de las clases poseedoras, a la política de la conquista del Poder en un Estado multinacional, el proletariado de todas las naciones contrapone -según Bauer- su reivindicación de la autonomía nacional”**. Y luego, sustituyendo imperceptiblemente la autodeterminación de las naciones por la autonomía nacional, prosigue: “Y así, la autonomía nacional, la autodeterminación de las naciones, se convierte inevitablemente en el programa constitucional del proletariado de todas las naciones que viven dentro de un Estado multinacional”.*** Pero Bauer va todavía más lejos. Está profundamente convencido de que las “uniones nacionales” comunes a todas las clases, “constituidas” por él y por Springer, habrán de servir de prototipo para la futura sociedad socialista. Pues sabe que “el régimen social socialista… desmembrará a la humanidad en comunidades nacionalmente delimitadas”****, que en el socialismo se realizará la “agrupación de la humanidad en comunidades nacionales autónomas”*****, que, “de este modo, la sociedad socialista presentará, indudablemente, un cuadro abigarrado de uniones nacionales de personas y de corporaciones territoriales”****** y que, por tanto, “el principio socialista de la nacionalidad es la síntesis suprema del principio nacional y de la autonomía nacional”*******. Creemos que es suficiente. Tal es la fundamentación de la autonomía cultural-nacional en las obras de Bauer y Springer. Ante todo, salta a la vista la sustitución absolutamente incomprensible y no justificada, en modo alguno, de la autodeterminación de las naciones por la autonomía nacional. Una de dos: o Bauer no comprende lo que es autodeterminación o lo comprende y, por una u otra razón, restringe deliberadamente este concepto. Pues es indudable: a) que la autonomía cultural-nacional implica la integridad del Estado compuesto por varias nacionalidades, mientras que la autodeterminación se
* O. Bauer, obra cit., pág. 553. ** O. Bauer, obra cit., pág. 337. *** O. Bauer, obra cit., pág. 333. **** O. Bauer, obra cit., pág. 555. ***** O. Bauer, obra cit., pág. 556. ****** O. Bauer, obra cit., pág. 543. ******* O. Bauer, obra cit., pág. 542.
sale del marco de esta integridad; b) que la autodeterminación da a la nación toda la plenitud de derechos, mientras que la autonomía nacional sólo le da derechos “culturales”. Esto, en primer lugar. En segundo lugar, cabe perfectamente dentro de lo posible que en el futuro concurran tales circunstancias interiores y exteriores, que esta o la otra nacionalidad se decida a salirse del Estado multinacional de que forma parte, por ejemplo, de Austria (¿acaso en el Congreso de Brünn los socialdemócratas rutenos no se declararon dispuestos a unir en un todo las “dos partes” de su pueblo?*). ¿Qué hacer, en tal caso, con la autonomía nacional “inevitable para el proletariado de todas las naciones”? ¿Qué “solución” del problema es ésta, que encaja mecánicamente a las naciones en el lecho de Procusto de la integridad de un Estado? Prosigamos. La autonomía nacional está en contradicción con todo el curso del desarrollo de las naciones. Da la consigna de organizar las naciones. Pero ¿pueden las naciones soldarse artificialmente, si la vida, si el desarrollo económico desgaja de ellas a grupos enteros y los dispersa por diversos territorios? No cabe duda de que en las primeras fases del capitalismo las naciones se cohesionan. Pero asimismo es indudable que en las fases superiores del capitalismo comienza un proceso de dispersión de las naciones, un proceso en el que se separa de las naciones toda una serie de grupos que salen a ganarse el pan y que acaban asentándose definitivamente en otros territorios del Estado. De este modo, los grupos que cambian de residencia pierden los viejos vínculos y adquieren otros nuevos en los nuevos sitios, asimilan, de generación en generación, nuevos hábitos y nuevos gustos, y, tal vez, también un nuevo idioma. Y se pregunta: ¿es posible fundir en una sola unión nacional a estos grupos, disociados unos de otros? ¿Dónde están los aros mágicos con los cuales pudiera unirse lo que no tienen unión posible? ¿Sería concebible “cohesionar en una nación”, por ejemplo, a los alemanes del Báltico y a los alemanes de la Transcaucasia? Y si todo esto es inconcebible e imposible, ¿en qué se distingue, en este caso, la autonomía nacional de la utopía de los viejos nacionalistas, que se esforzaban en volver atrás el carro de la historia? Pero la unidad de una nación no se desmorona solamente por efecto de las migraciones. Se desmorona también por causas internas, por efecto de la agudización de la lucha de clases. En las primeras fases del capitalismo aún podía hablarse de la “comunidad cultural” del proletariado y la burguesía. Pero, con el desarrollo de la gran industria y con la agudización de la lucha de clases, esta “comunidad” comienza a esfumarse. No es posible hablar seriamente de “comunidad cultural” de una nación,
* Véase: “Debates sobre la cuestión nacional en el Congreso de Brünn”, pág. 48. cuando los patronos y los obreros de la misma nación dejan de entenderse unos a otros. ¿De qué “comunidad de destinos” puede hablarse cuando la burguesía está sedienta de guerra y el proletariado declara la “guerra a la guerra”? ¿Se puede, con estos elementos antagónicos, organizar una unión nacional única y común a todas las clases? ¿Es posible, después de esto, hablar de la “unión de todos los miembros de la nación en una comunidad nacional- cultural”*? ¿No se desprende claramente de aquí que la autonomía nacional se contradice con toda la marcha de la lucha de clases? Pero admitamos por un momento que la consigna de “¡organizad la nación!” sea una consigna viable. Todavía podría uno comprender a los parlamentarios nacionalistas burgueses, que se esfuerzan en “organizar” la nación con objeto de obtener más votos. Pero ¿desde cuándo los socialdemócratas se dedican a “organizar” naciones, a “constituir” naciones, a “crear” naciones? ¿Qué socialdemócratas son esos que, en una época de la más intensa agudización de la lucha de clases, se ponen a organizar uniones nacionales comunes a todas las clases? Hasta ahora, la socialdemocracia austriaca, como todas las demás, tenía una sola misión: organizar al proletariado. Pero, por lo visto, esta misión está “anticuada”. Ahora Springer y Bauer señalan una misión “nueva”, más sugestiva: la de “crear”, la de “organizar” la nación. Por lo demás, la lógica obliga: quien acepta la autonomía nacional tiene que aceptar también esta “nueva” misión; pero eso equivale a abandonar las posiciones de clase, a pisar la senda del nacionalismo. La autonomía cultural-nacional de Springer y Bauer es una sutil variedad del nacionalismo. Y no es, ni mucho menos, fortuito que el programa nacional de los socialdemócratas austriacos imponga la obligación de velar por “la conservación y el desarrollo de las particularidades nacionales de los pueblos”. ¡Fijaos bien en lo que significaría “conservar” tales “particularidades nacionales” de los tártaros de la Transcaucasia como la autoflagelación en la fiesta del “Shajsei-Vajsei” o “desarrollar” tales “peculiaridades nacionales” de los georgianos como el “derecho de venganza”!... Este punto estaría muy en su lugar en un programa rabiosamente burgués-nacionalista, y si figura en el programa de los socialdemócratas austriacos es porque la autonomía nacional tolera puntos semejantes y no está en contradicción con ellos. Pero la autonomía nacional, inservible para la sociedad presente, lo es todavía más para la futura, para la sociedad socialista. La profecía de Bauer de “la desmembración de la humanidad en comunidades nacionalmente
* O. Bauer, obra cit., pág. 553.
El marxismo y la cuestión nacional
delimitadas”* queda refutada por toda la trayectoria del desarrollo de la humanidad moderna. Las barreras nacionales, lejos de reforzarse, se desmoronan y caen. Ya en la década del 40, Marx decía que “el aislamiento nacional y los antagonismos entre los pueblos desaparecen de día en día” y que “el dominio del proletariado los hará desaparecer más de prisa todavía134. El desarrollo ulterior de la humanidad, con el crecimiento gigantesco de la producción capitalista, con la mezcolanza de nacionalidades y la unificación de los individuos en territorios cada vez más vastos, confirma rotundamente la idea de Marx. El deseo de Bauer de presentar la sociedad socialista bajo la forma de “un cuadro abigarrado de uniones nacionales de personas y de corporaciones territoriales” es un tímido intento de suplantar la concepción de Marx del socialismo por la concepción, reformada, de Bakunin. La historia del socialismo revela que todos los intentos de este género llevan siempre en su seno los elementos de una bancarrota inevitable. Y no hablemos ya de ese “principio socialista de la nacionalidad” ensalzado por Bauer y que es, a juicio nuestro, la sustitución del principio socialista de la lucha de clases por un principio burgués, por el “principio de la nacionalidad”. Si la autonomía nacional arranca de un principio tan dudoso, necesario es reconocer que sólo puede inferir daño al movimiento obrero. Es cierto que este nacionalismo no se transparenta tanto, pues se enmascara hábilmente con frases socialistas; por eso es tanto más dañoso para el proletariado. Al nacionalismo franco siempre se le puede batir: no es difícil discernirlo. Es mucho más difícil luchar contra un nacionalismo enmascarado y no identificable bajo su careta. Protegido con la coraza del socialismo, es menos vulnerable y más vivaz. Como vive entre los obreros, emponzoña la atmósfera, sembrando ideas dañinas de desconfianza mutua y de aislamiento entre los obreros de distintas nacionalidades. Pero el daño que causa la autonomía nacional no se reduce a esto. No sólo prepara el terreno al aislamiento de las naciones, sino también a la fragmentación del movimiento obrero unido. La idea de la autonomía nacional sienta las premisas psicológicas para la división del partido obrero unido en diversos partidos organizados por nacionalidades. Tras los partidos se fraccionan los sindicatos, y el resultado es un completo aislamiento. Y así, un movimiento de clase unido se desparrama en distintos riachuelos nacionales aislados. Austria, cuna de la “autonomía nacional”, nos proporciona los más deplorables ejemplos de este fenómeno. El Partido Socialdemócrata Austriaco, en otro tiempo unido, comenzó ya en 1897 (en el Congreso de Wimberg135) a fraccionarse en distintos
* Véase el comienzo de este capítulo. partidos separados. Después del Congreso de Brünn (1899), en que se aprobó la autonomía nacional, el fraccionamiento se acentuó todavía más. Por último, la cosa ha llegado hasta el punto de que, en vez de un partido internacional unido, hoy existen seis partidos nacionales, de los que uno, el Partido Socialdemócrata Checo, no quiere incluso tener la menor relación con la socialdemocracia alemana. A los partidos están vinculados los sindicatos. En Austria, lo mismo en unos que en otros, la labor principal pesa sobre los mismos obreros socialdemócratas. Había, pues, razones para temer que el separatismo en el seno del partido llevase al separatismo dentro de los sindicatos, que éstos se fraccionasen también. Y así ha ocurrido, en efecto: los sindicatos se han dividido también por nacionalidades. Y ahora las cosas llegan no pocas veces al extremo de que los obreros checos rompan una huelga sostenida por los obreros alemanes o luchen en las elecciones municipales junto a la burguesía checa contra los obreros de nacionalidad alemana. De lo expuesto se desprende que la autonomía cultural-nacional no resuelve la cuestión nacional. Lejos de ello, la exacerba y la embrolla, abonando el terreno para escindir la unidad del movimiento obrero, para aislar a los obreros por nacionalidades, para acentuar las fricciones entre ellos. Tales son los frutos de la autonomía nacional.
5. El bund, su nacionalismo y su separatismo Hemos dicho más arriba que Bauer, reconociendo que la autonomía nacional es necesaria para los checos, los polacos, etc., se declara, no obstante, contrario a esta autonomía para los judíos. A la pregunta de “¿debe la clase obrera reivindicar la autonomía para el pueblo judío?”, Bauer contesta que “la autonomía nacional no puede ser una reivindicación de los obreros judíos”*. La causa reside, a juicio de Bauer, en que “la sociedad capitalista no les permite (a los judíos. J. St.) subsistir como nación”**. Resumiendo: la nación judía está dejando de existir; por tanto, no hay para quién reivindicar la autonomía nacional. Los judíos van siendo asimilados. Esta opinión acerca de los destinos de los judíos como nación no es nueva. Marx la expresó ya en la década del 40136***, refiriéndose, principalmente, a los judíos alemanes. Kautsky la repitió en 1903****, refiriéndose a los judíos rusos. Ahora la repite Bauer con relación a los judíos austriacos. Con la diferencia, sin embargo, de que él no niega el
* O. Bauer, obra cit., pág. 381-396. ** O. Bauer, obra cit., pág. 389. *** C. Marx, “Sobre la cuestión judía”, 1906. **** C. Kautsky, “La matanza de Kishiniov y la cuestión judía”, 1903.
presente, sino el futuro de la nación judía. Bauer explica la imposibilidad de que los judíos subsistan como nación por el hecho de que “los judíos no poseen un territorio delimitado de colonización”*. Esta explicación, acertada en principio, no expresa, sin embargo, toda la verdad. La razón estriba, ante todo, en que los judíos no tienen una capa de población extensa y estable ligada a la tierra y que cohesione de un modo natural a la nación, no sólo como su osamenta, sino también como mercado “nacional”. De los 5 ó 6 millones de judíos rusos, sólo un 3 ó 4% se halla vinculado de un modo o de otro a la agricultura. El 96% restante trabaja en el comercio, en la industria, en las instituciones urbanas, y, en general, habita en las ciudades y, además, diseminado por toda Rusia, sin constituir la mayoría ni en una sola provincia. De este modo, incrustados como minorías nacionales en territorios de otra nacionalidad, los judíos sirven principalmente a naciones “ajenas” como industriales y comerciantes y también ejerciendo profesiones liberales, adaptándose de un modo natural a las “naciones ajenas” en cuanto al idioma, etc. Todo esto, sumado a la creciente mezcolanza de las nacionalidades, peculiar de las formas desarrolladas del capitalismo, conduce a la asimilación de los judíos. La abolición de las “zonas de asentamiento” no hará más que acelerar esta asimilación. Por esta razón, la cuestión de la autonomía nacional reviste, en lo que a los judíos rusos se refiere, un carácter un tanto peregrino: ¡se propone la autonomía para una nación cuyo futuro se niega y cuya existencia necesita todavía ser demostrada! No obstante, el Bund se colocó en esta posición peregrina y precaria, al adoptar en su VI Congreso (1905) un “programa nacional” en el espíritu de la autonomía nacional. Dos circunstancias indujeron al Bund a dar este paso. La primera circunstancia es la existencia del Bund como organización de los obreros socialdemócratas judíos y solamente judíos. Ya antes de 1897 los grupos socialdemócratas que trabajaban entre los obreros judíos se propusieron el objetivo de crear “una organización obrera específicamente judía”**. En 1897 crearon esta organización unificándose en el Bund. Ocurrió esto en la época en que, de hecho, la socialdemocracia de Rusia no existía aún como un todo. Desde entonces, el Bund ha ido creciendo y extendiéndose continuamente, destacándose cada vez más sobre el fondo de los días grises de la socialdemocracia de Rusia… Pero he aquí que llegan los años del novecientos. Comienza el movimiento obrero de masas. Crece la socialdemocracia polaca y
* O. Bauer, obra cit., pág. 388. ** Véase: “Formas del movimiento nacional”, etc., redactado por Kastellanski, pág. 772. arrastra a la lucha de masas a los obreros judíos. Crece la socialdemocracia de Rusia y se atrae a los obreros “bundistas”. El marco nacional del Bund, carente de una base territorial, comienza a hacerse estrecho. Ante el Bund se plantea el problema de disolverse en la ola internacional general o defender su existencia independiente, como organización extraterritorial. Y el Bund opta por lo segundo. Así se crea la “teoría” del Bund, como “único representante del proletariado judío”. Pero justificar esta extraña “teoría” de una manera más o menos “sencilla” resultaba imposible. Era necesario encontrar una base “de principio”, una justificación “de principio”. La autonomía cultural- nacional resultó ser esta base. Y el Bund se aferró a ella, tomándola prestada de la socialdemocracia austriaca. Si los austriacos no hubiesen tenido semejante programa, el Bund lo habría inventado para justificar “en el terreno de los principios” su existencia independiente. De este modo, después del tímido intento hecho en 1901 (IV Congreso), el Bund adopta definitivamente el “programa nacional” en 1905 (VI Congreso). La segunda circunstancia es la situación especial de los judíos como minorías nacionales en las regiones con mayorías compactas de otras nacionalidades. Ya hemos dicho que esta situación mina la existencia de los judíos como nación, situándolos en el camino de la asimilación. Pero esto es un proceso objetivo. Subjetivamente, en las mentes de los judíos provoca una reacción y plantea el problema de las garantías para los derechos de la minoría nacional, de las garantías contra la asimilación. Predicando la vitalidad de la “nacionalidad” judía, el Bund no podía por menos de situarse en el punto de vista de las “garantías”. Y, una vez adoptada esta posición, no podía por menos de aceptar la autonomía nacional, pues si el Bund había de acogerse a una autonomía cualquiera, ésta no podía ser otra que la nacional, es decir, cultural- nacional: la carencia de un territorio definido e íntegro no permitía ni hablar de una autonomía político-territorial para los judíos. Es significativo que el Bund subrayase desde el primer momento el carácter de la autonomía nacional como garantía de los derechos de las minorías nacionales, como garantía del “libre desarrollo” de las naciones. Y tampoco es casual que Goldblat, el representante del Bund en el II Congreso de la socialdemocracia de Rusia, formulase la autonomía nacional como “instituciones que les garanticen (a las naciones. J. St.) plena libertad de desarrollo cultural”*. La misma proposición presentaron a la minoría socialdemócrata de la IV Duma los partidarios de las ideas del Bund… Así fue como el Bund adoptó la peregrina
* Véase “Actas del II Congreso”, pág. 176.
El marxismo y la cuestión nacional
posición de la autonomía nacional de los judíos. Más arriba hemos analizado la autonomía nacional en líneas generales. Este análisis ha puesto de manifiesto que la autonomía nacional conduce al nacionalismo. Más adelante veremos que el Bund ha llegado a ese mismo final. Pero el Bund enfoca, además, la autonomía nacional en un aspecto especial, como garantía de los derechos de las minorías nacionales. Examinemos también la cuestión en este aspecto especial. Ello es tanto más necesario por cuanto la cuestión de las minorías nacionales, y no sólo de las judías, encierra para la socialdemocracia una gran importancia. Tenemos, pues, “instituciones que garanticen” a las naciones “plena libertad de desarrollo cultural”. Pero ¿qué “instituciones” son ésas “que garantizan”, etc.? (Subrayado por nosotros. J. St.) Ante todo, el “consejo nacional” de Springer- Bauer, algo por el estilo de una Dieta para asuntos culturales. Pero ¿acaso pueden estas instituciones garantizar la “plena libertad de desarrollo cultural” de la nación? ¿Acaso puede una Dieta para asuntos culturales garantizar a la nación contra las represiones nacionalistas? El Bund entiende que sí. Pero la historia dice lo contrario. En la Polonia rusa existió en un tiempo una Dieta, una Dieta política, y ésta, naturalmente, se esforzaba por garantizar la libertad de “desarrollo cultural” de los polacos, pero no sólo no lo consiguió, sino que - por el contrario- ella misma sucumbió en lucha desigual contra las condiciones políticas generales imperantes en Rusia. En Finlandia existe desde hace largo tiempo una Dieta, que también se esfuerza por defender a la nacionalidad finlandesa contra los “atentados”. Pero si puede hacer mucho en este sentido, es cosa que está a la vista de todo el mundo. Naturalmente que no todas las Dietas son iguales, y con la Dieta democráticamente organizada de Finlandia no es tan fácil arreglárselas como con la Dieta aristocrática polaca. Pero lo decisivo no es, sin embargo, la Dieta misma, sino el orden general de cosas reinante en Rusia. Si hoy existiese en Rusia un orden de cosas político-social tan brutalmente asiático como en el pasado, en los años en que fue abolida la Dieta polaca, a la Dieta finlandesa le iría mucho peor. Por otra parte, la política de “atentados” contra Finlandia se acentúa, y no se puede decir que esta política sufra derrotas… Y si así se presentan las cosas tratándose de instituciones antiguas, formadas en el transcurso de la historia, de Dietas políticas, menos han de poder garantizar el libre desarrollo de las naciones Dietas jóvenes, instituciones jóvenes y, además, tan débiles como las Dietas “culturales”. La cuestión no estriba, evidentemente, en las “instituciones”, sino en el orden general imperante en el país. Si en el país no hay democratización, no hay tampoco garantías para la “plena libertad de desarrollo cultural” de las nacionalidades. Con seguridad puede decirse que cuanto más democrático sea el país, menos “atentados” habrá a la “libertad de las nacionalidades” y mayores serán las garantías contra esos “atentados”. Rusia es un país semiasiático, y por eso la política de “atentados” reviste allí, no pocas veces, las formas más brutales, formas de pogromo. Huelga decir que en Rusia las “garantías” han sido reducidas al mínimo. Alemania es ya Europa, con mayor o menor libertad política. No es de extrañar que allí la política de “atentados” no revista nunca formas de pogromo. En Francia, naturalmente, hay todavía mayores “garantías”, pues Francia es un país más democrático que Alemania. Y no hablemos ya de Suiza, donde gracias a su elevada democracia, aunque burguesa, las nacionalidades viven libremente, lo mismo si son minoría que mayoría. El Bund sigue, pues, un camino falso, al afirmar que las “instituciones” pueden por sí solas garantizar el pleno desarrollo cultural de las nacionalidades. Podrá objetarse que el mismo Bund considera la democratización de Rusia como condición previa para la “creación de estas instituciones” y para las garantías de la libertad. Pero eso es falso. Por el “Informe de la VIII Conferencia del Bund”137 se ve que éste piensa conseguir esas “instituciones” sobre la base del actual orden de cosas vigente en Rusia, por medio de una “reforma” de la comunidad judía. “La comunidad -dijo en esta Conferencia uno de los líderes del Bund- puede convertirse en el núcleo de la futura autonomía cultural-nacional. La autonomía cultural-nacional es la forma en que las naciones se sirven a sí mismas, la forma de satisfacer las necesidades nacionales. Bajo la forma de la comunidad se alberga el mismo contenido. Son eslabones de la misma cadena, etapas de la misma evolución”*. Partiendo de esto, la Conferencia acordó que era necesario luchar “por la reforma de la comunidad judía y por transformarla legislativamente en una institución laica”, democráticamente organizada**. (Subrayado por nosotros. J. St.) Está claro que el Bund no considera como condición y garantía la democratización de Rusia, sino la futura “institución laica” de los judíos, que ha de obtenerse mediante la “reforma de la comunidad judía”, por vía “legislativa”, digámoslo así, a través de la Duma.
* Véase: “Informe de la VIII Conferencia de Bund”, 1911, pág. 62. ** Véase: “Informe de la VIII Conferencia de Bund”, 1911, págs, 83-84.
Pero ya hemos visto que, por sí solas, sin un orden de cosas democrático vigente en todo el Estado, las “instituciones” no pueden servir de “garantías”. Ahora bien, ¿qué ocurrirá bajo un futuro régimen democrático? ¿No serán también necesarias, bajo la democracia, instituciones especiales, “instituciones culturales que garanticen”, etc.? ¿Cómo se presentan las cosas, a este respecto, en la democrática Suiza, por ejemplo? ¿Existen allí instituciones culturales especiales por el estilo del “consejo nacional” de Springer? No, no existen. Pero ¿no sufren por ello los intereses culturales de los italianos, por ejemplo, que constituyen allí una minoría? Al parecer, no. Y la cosa es lógica: la democracia en Suiza hace superfluas todas esas “instituciones” culturales especiales, que, según se pretende, “garantizan”, etc. Por tanto, impotentes en cuanto al hoy y superfluas en cuanto al mañana, así son las instituciones de la autonomía cultural-nacional, así es la autonomía nacional. Pero esta autonomía resulta aún más perjudicial cuando se le impone a una “nación” cuya existencia y cuyo porvenir están en tela de juicio. En tales casos, los partidarios de la autonomía nacional están obligados a proteger y conservar todas las particularidades de la “nación”, no sólo las útiles, sino también las perniciosas, con tal de “salvar a la nación” de ser asimilada, con tal de “preservarla”. El Bund tenía que emprender indefectiblemente este peligroso camino. Y lo emprendió en efecto. Nos referimos a los conocidos acuerdos de las últimas Conferencias del Bund sobre el “sábado”, sobre el “idish”, etc. La socialdemocracia postula el derecho de emplear la lengua materna para todas las naciones; pero el Bund no se da por satisfecho con esto y exige que se defiendan “con especial insistencia” “los derechos de la lengua judía”*. (Subrayado por nosotros. J. St.) Y el mismo Bund, en las elecciones a la IV Duma, da “preferencia a los (compromisarios) que se obliguen a defender los derechos de la lengua judía”**. ¡No es el derecho general a emplear la lengua materna, sino el derecho particular a emplear la lengua judía, el “idish”! Que los obreros de cada nacionalidad luchen ante todo por su propia lengua: los judíos por el judío, los georgianos por el georgiano, etc. La lucha por los derechos generales de todas las naciones es una cosa secundaria. Podéis incluso no reconocer el derecho a emplear la lengua materna para todas las nacionalidades oprimidas, pero si reconocéis el derecho a emplear el “idish”, ya sabéis que el Bund votará por vosotros, que el Bund os dará “preferencia”.
* Véase: “Informe de la VIII Conferencia del Bund”, pág. 85. ** Véase: “Informe de la IX Conferencia del Bund”, 1912, pág. 42. ¿En qué se distingue, entonces, el Bund de los nacionalistas burgueses? La socialdemocracia postula el establecimiento de un día obligatorio de descanso a la semana, pero el Bund no se da por satisfecho con esto y exige que se “asegure al proletariado judío, legislativamente, el derecho a celebrar el sábado, relevándole de la obligación de celebrar también otro día”*. Es de esperar que el Bund dará “un paso adelante” y exigirá el derecho a celebrar todas las viejas fiestas judías. Y si, para desgracia del Bund, los obreros judíos se han curado de prejuicios y no desean celebrar esas fiestas, el Bund, con su campaña de agitación por el “derecho del sábado”, les recordará el sábado, cultivará en ellos, por decirlo así, el “espíritu del sábado”… Por eso se comprenden perfectamente los “fogosos discursos” pronunciados en la VIII Conferencia del Bund pidiendo “hospitales judíos”, reivindicación ésta que se razonaba diciendo que “el enfermo se siente mejor entre los suyos”, que “el obrero judío se sentirá mal entre obreros polacos y se sentirá bien entre tenderos judíos”**. Conservar todo lo judío, preservar todas las peculiaridades nacionales de los judíos, hasta las que se sabe de antemano que son perjudiciales para el proletariado, separar a los judíos de todo lo que no sea judío, llegando hasta a construir hospitales especiales: ¡fijaos cuán bajo ha ido a parar el Bund! El camarada Plejánov tenía una y mil veces razón al decir que el Bund “adapta el socialismo al nacionalismo”. Naturalmente, V. Kossovski y otros bundistas como él pueden motejar a Plejánov de “demagogo”138***, -el papel lo aguanta todo-, pero conociendo la actuación del Bund, no es difícil comprender que estas bravas gentes temen sencillamente decir la verdad acerca de sí mismas y se escudan en improperios a propósito de la “demagogia”… Pero, al mantener tal posición en el problema nacional, el Bund, naturalmente, tenía que emprender también en materia de organización la senda del aislamiento de los obreros judíos, la senda de las curias nacionales dentro de la socialdemocracia. ¡Tal es la lógica de la autonomía nacional! Y, en efecto, de la teoría del “único representante” el Bund pasa a la teoría del “deslindamiento nacional” de los obreros. El Bund exige de la socialdemocracia de Rusia que “introduzca en la estructura de su organización un deslindamiento por nacionalidades”****. Y del “deslindamiento” da “un
* Véase: “Informe de la VIII Conferencia del Bund”, pág. 83. ** Véase: “Informe de la VIII Conferencia de Bund”, 1911, pág. 68. *** Véase: “Nasha Zaría”, 1912, núm. 9-10, pág. 120. **** Véase: “Comunicado sobre el VII Congreso del Bund”, pág. 7139.
El marxismo y la cuestión nacional
paso adelante” hacia la teoría del “aislamiento”. No en vano en la VIII Conferencia del Bund resonaron discursos sosteniendo que “en el aislamiento es donde reside la existencia nacional”*. El federalismo en la organización alberga en su seno elementos de descomposición y de separatismo. El Bund marcha hacia el separatismo. Y en realidad, no le queda otro camino. Ya su misma existencia como organización extraterritorial le empuja a la senda del separatismo. El Bund no posee un territorio íntegro y definido; opera en territorios “ajenos”, mientras que la socialdemocracia polaca, la letona y la rusa, entre las que se mueve, son colectividades territoriales internacionales. Pero ello hace que cada ampliación de estas colectividades represente para el Bund una “pérdida”, una reducción de su campo de acción. Una de dos: o toda la socialdemocracia de Rusia debe reorganizarse sobre los principios del federalismo nacional, en cuyo caso el Bund obtiene la posibilidad de “asegurarse” el proletariado judío; o se mantiene en vigor el principio territorial internacional de estas colectividades, en cuyo caso el Bund tiene que reorganizarse sobre los principios internacionalistas, como ocurre con la socialdemocracia polaca y la letona. Esto explica por qué el Bund exige desde el primer momento “la reconstrucción de la socialdemocracia de Rusia sobre principios federativos”**. En 1906, el Bund, cediendo a la ola de unificación nacida en la base, eligió el camino intermedio, ingresando en la socialdemocracia de Rusia. Pero ¿cómo ingresó? Mientras que la socialdemocracia polaca y la letona ingresaron en ella para trabajar pacífica y conjuntamente, el Bund ingresó con el fin de guerrear por la federación. El líder de los bundistas, Medem, así lo dijo entonces: “No vamos a un idilio, sino a la lucha. No hay idilio y sólo los Manílov pueden esperar que lo haya en un porvenir próximo. El Bund debe entrar en el Partido armado de pies a cabeza”***. Sería un error ver en esto mala voluntad por parte de Medem. No se trata de mala voluntad, sino de la posición especial del Bund, en virtud de la cual éste no puede por menos de luchar contra la socialdemocracia de Rusia, organizada sobre los principios del internacionalismo. Ahora bien, luchando contra ella, el Bund, naturalmente, infringía los intereses de la unidad. Por último, la cosa llegó hasta la ruptura formal del Bund con la socialdemocracia de Rusia: el Bund, violando los
* Véase: “Informe de la VIII Conferencia del Bund”, pág. 72. ** Véase: “En torno a la cuestión de la autonomía nacional y la reconstrucción de la socialdemocracia de Rusia sobre principios federativos”, ed. del Bund, 1902. *** Véase: “Nashe Slovo”, núm. 3, pág. 24, Vilna, 1906. estatutos, se unió, en las elecciones a la IV Duma, con los nacionalistas de Polonia contra los socialdemócratas polacos. El Bund encontró, por lo visto, que la ruptura era la mejor manera de asegurar su actuación independiente. Así fue como el “principio” del “deslindamiento” en el terreno de la organización condujo al separatismo, a la completa ruptura. Polemizando acerca del federalismo con la vieja “Iskra”140, el Bund escribía en cierta época: “La “Iskra” quiere convencernos de que las relaciones federativas del Bund con la socialdemocracia de Rusia deben debilitar los vínculos entre ellos. No podemos refutar esta opinión remitiéndonos a la experiencia de Rusia, por la sencilla razón de que la socialdemocracia de Rusia no existe como una unión federativa. Pero podemos referirnos a la experiencia extraordinariamente instructiva de la socialdemocracia de Austria, que asumió carácter federativo sobre la base del acuerdo del Congreso del Partido celebrado en 1897”*. Esto fue escrito en 1902. Pero ahora estamos en 1913. Ahora tenemos tanto la “experiencia” de Rusia como la “experiencia de la socialdemocracia de Austria”. ¿Qué nos dicen estas experiencias? Comencemos por “la experiencia extraordinariamente instructiva de la socialdemocracia de Austria”. Hasta 1896, aún existía en Austria un partido socialdemócrata único. En ese año, los checos por primera vez reclaman y obtienen en el Congreso Internacional de Londres una representación aparte. En 1897, en el Congreso del Partido celebrado en Viena (en Wimberg), se liquida formalmente el partido único y se constituye en su lugar una unión federativa de seis “grupos socialdemócratas” nacionales. Más adelante, estos “grupos” se convierten en partidos independientes. Poco a poco, los partidos van rompiendo los vínculos entre sí. Tras los partidos se escinde la minoría parlamentaria y se forman “clubs” nacionales. Les siguen los sindicatos, que se fraccionan también por nacionalidades. La cosa llega hasta las cooperativas, para cuyo fraccionamiento exhortan a los obreros los separatistas checos**. Y no hablemos ya de cómo la agitación separatista entibia en los obreros el sentimiento de solidaridad, empujándolos no pocas veces a la senda de los rompehuelgas. Vemos, pues, que “la experiencia extraordinariamente instructiva de la socialdemocracia de Austria” habla en contra del Bund y a favor de la vieja “Iskra”. En el partido
* Véase: “En torno a la cuestión de la autonomía nacional”, etc., pág. 17, ed. del Bund, 1902. ** Véase en “Dokumente des Separatismos” las palabras tomadas del folleto de Vanek, pág. 29141.
austriaco, el federalismo condujo al separatismo más vergonzoso y a la destrucción de la unidad del movimiento obrero. Ya hemos visto más arriba que la “experiencia de Rusia” nos dice lo mismo. Los separatistas bundistas, al igual que los checos, rompieron con la socialdemocracia común, con la socialdemocracia de Rusia. En cuanto a los sindicatos, a los sindicatos bundistas, estuvieron organizados, desde el primer momento, sobre los principios de la nacionalidad, es decir, estaban desligados de los obreros de otras nacionalidades. Completo aislamiento, completa ruptura: he ahí lo que pone de manifiesto la “experiencia rusa” del federalismo. No es extraño que este estado de cosas repercuta entre los obreros, entibiando el sentimiento de solidaridad y provocando la desmoralización, la cual penetra también en el Bund. Nos referimos, al decir esto, a los conflictos cada vez más frecuentes entre los obreros judíos y polacos a causa del paro forzoso. He aquí los discursos que resanaron, a este propósito, en la IX Conferencia del Bund. “Consideramos como pogromistas, como amarillos, a los obreros polacos que nos desalojan del trabajo, y no apoyamos sus huelgas, las rompemos. En segundo lugar, contestamos al desalojamiento con el desalojamiento: como réplica a la no admisión de los obreros judíos en las fábricas, no dejamos que los obreros polacos se acerquen a los bancos de trabajo manual... Si no tomamos este asunto en nuestras manos, los obreros se irán con otros.”* (Subrayado por nosotros. J. St.) Así es como se habla de la solidaridad en la Conferencia de los bundistas. No se puede ir más lejos en la senda del “deslindamiento” y del “aislamiento”. El Bund ha alcanzado sus objetivos: deslinda a los obreros de distintas nacionalidades hasta llegar a la pendencia, hasta hacer de ellos rompehuelgas. Y no puede ser de otro modo: “Si no tomamos este asunto en nuestras manos, los obreros se irán con otros.” Desorganización del movimiento obrero, desmoralización en las filas de la socialdemocracia: he ahí a dónde conduce el federalismo bundista. Así, pues, la idea de la autonomía cultural- nacional y la atmósfera que crea han resultado ser todavía más dañinas en Rusia que en Austria.
6. Los caucasianos, la conferencia de los liquidadores Más arriba hemos hablado de las vacilaciones de una parte de los socialdemócratas caucasianos, que no pudieron resistir a la “epidemia” nacionalista. Estas vacilaciones se expresaron en el hecho de que
* Véase: “Informe de la IX Conferencia del Bund”, pág. 19. los mencionados socialdemócratas siguieron -por extraño que ello parezca- las huellas del Bund, proclamando la autonomía cultural-nacional. Autonomía regional para todo el Cáucaso y autonomía cultural-nacional para las naciones que viven en el Cáucaso: así es como formulan su reivindicación estos socialdemócratas, que, dicho sea de paso, se han adherido a los liquidadores rusos. Oigamos a su reconocido líder, al célebre F.: “De todos es sabido que el Cáucaso se distingue profundamente de las provincias centrales, tanto por la composición racial de su población, como por el territorio y la agricultura. La explotación y el desarrollo material de una región como ésta requieren hombres nacidos en ella, que conozcan las particularidades locales y estén acostumbrados al clima y a la cultura local. Es necesario que todas las leyes que persigan fines de explotación del territorio local sean promulgadas en el país mismo y puestas en práctica por elementos locales. Consiguientemente, será de la competencia del órgano central de la administración autónoma caucasiana la promulgación de leyes sobre problemas locales… De esta manera, las funciones del centro caucasiano consistirán en la promulgación de aquellas leyes que persigan fines de explotación económica del territorio local y la prosperidad material de la región”*. Tenemos, pues, la autonomía regional para el Cáucaso. Si prescindimos de los argumentos de F., un tanto confusos e incoherentes, hay que reconocer que la conclusión a que llega es exacta. La autonomía regional del Cáucaso, dentro del marco de la constitución general del Estado -cosa que F. no niega- es, en realidad, necesaria, en virtud de las particularidades de su composición y de sus condiciones de vida. Esto ha sido reconocido también por la socialdemocracia de Rusia, que en el II Congreso proclamó “la administración autónoma regional para todos los territorios periféricos que, por sus condiciones de vida y su población, se distinguen de los territorios propiamente rusos”. Al someter este punto a la discusión del II Congreso, Mártov lo razonó diciendo que “la enorme extensión de Rusia y la experiencia de nuestra administración centralizada nos dan motivos para considerar necesaria y conveniente la existencia de una administración autónoma regional para unidades tan grandes como Finlandia, Polonia, Lituania y el Cáucaso”. De ahí se desprende que por administración autónoma regional hay que entender la autonomía regional. Pero F. va más lejos. A su juicio, la autonomía
* Véase el periódico georgiano “Chveni Tsjovreba”, 1912, núm. 12142.
El marxismo y la cuestión nacional
regional del Cáucaso abarca “solamente un aspecto de la cuestión”. “Hasta aquí hemos hablado solamente del desarrollo material de la vida local. Pero al desarrollo económico de la región contribuye no sólo la actividad económica, sino también la actividad espiritual, cultural”… “Una nación culturalmente fuerte es también fuerte en el terreno económico”… “Pero el desarrollo cultural de las naciones sólo es posible sobre la base del idioma nacional”… “Por eso, todos los problemas relacionados con el idioma materno son problemas cultural-nacionales. Tales son los problemas de la enseñanza, del procedimiento judicial, de la iglesia, de la literatura, de las artes, de las ciencias, del teatro, etc. Si el desarrollo material de la región unifica las naciones, los asuntos nacional-culturales las desunen, colocando a cada una de ellas en un palenque distinto. Las actividades del primer género están vinculadas a un determinado territorio”… “No sucede así con los asuntos cultural-nacionales. Estos no están vinculados con un territorio determinado, sino con la existencia de una nación determinada. Los destinos del idioma georgiano interesan por igual a los georgianos, dondequiera que éstos vivan. Sería prueba de supina ignorancia decir que la cultura georgiana sólo atañe a los georgianos que viven en Georgia. Tomemos, por ejemplo, la iglesia armenia. En la administración de sus asuntos toman parte armenios de diferentes lugares y Estados. Aquí el territorio no desempeña papel alguno. O, por ejemplo, en la creación del museo georgiano están igualmente interesados los georgianos de Tiflis y los de Bakú, Kutaís, San Petersburgo, etc. Esto quiere decir que la administración y dirección de todos los asuntos cultural-nacionales deben entregarse a las mismas naciones interesadas. Nosotros proclamamos la autonomía cultural-nacional de las nacionalidades caucasianas.”* Resumiendo: puesto que la cultura no es el territorio, ni el territorio es la cultura, es necesaria la autonomía cultural-nacional. Eso es todo lo que en apoyo de ésta nos puede decir F. No vamos a examinar aquí una vez más la autonomía nacional-cultural en términos generales; ya hemos hablado más arriba de su carácter negativo. Quisiéramos solamente poner de relieve que, si en general resulta inservible, teniendo en cuenta las condiciones del Cáucaso es, además, disparatada y absurda. He aquí por qué. La autonomía cultural-nacional presupone unas nacionalidades más o menos desarrolladas, con una cultura y una literatura desarrolladas. Sin estas
* Véase el periódico georgiano “Chveni Tsjovreba”, 1912, núm. 12. condiciones, dicha autonomía pierde todo sentido, se convierte en un absurdo. Pero en el Cáucaso viven numerosos pueblos con una cultura primitiva, con su propia lengua, pero sin una literatura propia, pueblos que, además, se hallan en un estado de transición, que en parte van siendo asimilados y en parte continúan desarrollándose. ¿Cómo aplicar a estos pueblos la autonomía cultural-nacional? ¿Qué hacer con ellos? ¿Cómo “organizarlos” en distintas uniones cultural-nacionales, como, indudablemente, presupone la autonomía cultural-nacional? ¿Qué hacer con los mingrelios, abjasianos, adzharianos, svanetos, lesgos, etc., que hablan lenguas diferentes, pero que no poseen su propia literatura? ¿Entre qué naciones deben ser comprendidos? ¿Es posible “organizarlos” en uniones nacionales? ¿En torno a qué “asuntos culturales” “organizarlos”? ¿Qué hacer con los osetinos, entre los cuales los de la Transcaucasia están siendo asimilados (pero distan mucho todavía de haber sido asimilados) por los georgianos, mientras los de la Ciscaucasia en parte van siendo asimilados por los rusos y en parte siguen desarrollándose, creando su propia literatura? ¿Cómo “organizarlos” en una unión nacional única? ¿En qué unión nacional deben ser comprendidos los adzharianos, que hablan el georgiano, pero que viven la cultura turca y profesan el islamismo? ¿No habrá que “organizarlos” aparte de los georgianos en lo tocante a los asuntos religiosos, y junto con los georgianos en lo tocante a otros asuntos culturales? ¿Y los kobuletes? ¿Y los ingushos? ¿Y los inguilos? ¿Qué autonomía es esa que excluye de la lista a tantos pueblos? No, ésa no es la solución de la cuestión nacional; eso es el fruto de una fantasía ociosa. Pero admitamos lo inadmisible y supongamos que la autonomía nacional-cultural de nuestro F. se haya puesto en práctica. ¿A dónde conduce?, ¿a qué resultados? Tomemos, por ejemplo, a los tártaros transcaucasianos, con su porcentaje mínimo de personas que saben leer y escribir, con sus escuelas regentadas por los omnipotentes mulás, con su cultura impregnada de espíritu religioso… No es difícil comprender que el “organizarlos” en una unión cultural-nacional significaría colocar al frente de ellos a sus mulás, significaría dejarlos a merced de los reaccionarios mulás, significaría crear una nueva fortaleza para la esclavización espiritual de las masas tártaras por su más enconado enemigo. Pero ¿desde cuándo los socialdemócratas se dedican a llevar el agua al molino de los reaccionarios? ¿No han podido los liquidadores caucasianos “proclamar” otra cosa mejor que la delimitación de los tártaros transcaucasianos en una unión cultural- nacional, que conduciría a la esclavización de las masas por los más enconados reaccionarios?
No, ésa no es la solución de la cuestión nacional. La cuestión nacional del Cáucaso sólo puede resolverse en el sentido de llevar a las naciones y pueblos rezagados al cauce común de una cultura superior. Sólo esta solución puede ser progresiva y aceptable para la socialdemocracia. La autonomía regional del Cáucaso es aceptable, precisamente, porque incorpora a las naciones rezagadas al desarrollo cultural común, les ayuda a romper el cascarón del aislamiento propio de las pequeñas nacionalidades, las impulsa a marchar hacia adelante y les facilita el acceso a los valores de una cultura superior. En cambio, la autonomía cultural-nacional actúa en un sentido diametralmente opuesto, pues recluye a las naciones en sus viejos cascarones, las mantiene en los grados inferiores del desarrollo de la cultura y les impide elevarse a los grados más altos de la misma. De este modo, la autonomía nacional paraliza los lados positivos de la autonomía regional y la reduce a la nada. Por eso, precisamente, no sirve tampoco ese tipo mixto de autonomía que propone F., en el que se combinan la autonomía nacional-cultural y la autonomía regional. Esta combinación antinatural no mejora la cosa, sino que la empeora, pues, además de entorpecer el desarrollo de las naciones rezagadas, convierte la autonomía regional en una traba entre las naciones organizadas en uniones nacionales. De este modo, la autonomía cultural-nacional, inservible en general, se convertiría, en el Cáucaso, en una empresa reaccionaria absurda. Tal es la autonomía cultural-nacional de F. y de sus correligionarios caucasianos. ¿Darán los liquidadores caucasianos “un paso adelante” y seguirán también al Bund en el terreno de la organización? El futuro lo dirá. Hasta hoy, en la historia de la socialdemocracia, el federalismo en el terreno de la organización ha precedido siempre a la autonomía nacional en el programa. Los socialdemócratas austriacos aplicaron ya en 1897 el federalismo en el terreno de la organización, y sólo a la vuelta de dos años (en 1899) adoptaron la autonomía nacional. Los bundistas hablaron por primera vez de un modo inteligible de la autonomía nacional en 1901, mientras que el federalismo en el terreno de la organización lo practicaban ya desde 1897. Los liquidadores caucasianos han empezado por el final, por la autonomía nacional. Si siguen marchando sobre las huellas del Bund, tendrán que demoler previamente todo el edificio de la organización actual, levantado ya a fines de la década del 90 sobre los principios del internacionalismo. Pero todo lo que ha tenido de fácil aceptar la autonomía nacional, incomprensible todavía para los obreros, lo tendrá de difícil demoler un edificio que ha costado años enteros construir y que ha sido levantado y cuidado con tanto amor por los obreros de todas las nacionalidades del Cáucaso. Bastará que comience esta empresa de Eróstrato, para que los obreros abran los ojos y comprendan la esencia nacionalista de la autonomía cultural-nacional. * * * Mientras los caucasianos resuelven la cuestión nacional de una manera común y corriente, por medio de debates verbales y de una discusión literaria, la Conferencia de los liquidadores de toda Rusia ha discurrido un procedimiento completamente desusado. Un procedimiento fácil y sencillo. Escuchad: “Habiendo oído la comunicación hecha por la delegación caucasiana acerca de que… es necesario plantear la reivindicación de la autonomía nacional-cultural, la Conferencia, sin pronunciarse acerca del fondo de esta reivindicación, hace constar que tal interpretación del punto del programa en que se reconoce a cada nacionalidad el derecho de autodeterminación, no va en contra del sentido preciso de dicho programa.” Así, ante todo, “sin pronunciarse acerca del fondo de esta” cuestión, y luego “hacer constar”. ¡Peregrino método!... ¿Qué es lo que “hace constar” esta original Conferencia? Pues que la “reivindicación” de la autonomía nacional-cultural “no va en contra del sentido preciso” del programa en que se reconoce el derecho de las naciones a la autodeterminación. Examinemos esta tesis. El punto de la autodeterminación habla de los derechos de las naciones. Según este punto, las naciones no sólo tienen derecho a la autonomía, sino también a la separación. Se trata de la autodeterminación política. ¿A quién han querido engañar los liquidadores, intentando tergiversar totalmente este derecho de autodeterminación política de las naciones, establecido desde hace largo tiempo en toda la socialdemocracia internacional? ¿O tal vez los liquidadores quieran escurrir el bulto, escudándose tras el sofisma de que la autonomía cultural-nacional “no va en contra” de los derechos de las naciones? Es decir, que si todas las naciones de un Estado determinado se ponen de acuerdo para organizarse según los principios de la autonomía cultural-nacional, esta suma de naciones tiene perfecto derecho a hacerlo y nadie puede imponerles por la fuerza otra forma de vida política. Nuevo e ingenioso. ¿Por qué no añadir que, en general, las naciones tienen derecho a derogar su propia Constitución, a sustituirla por un sistema de arbitrariedad, a retrotraerse al viejo orden de cosas, pues las naciones y solamente ellas tienen derecho a determinar sus propios destinos? Repetimos: en este sentido, ni la autonomía cultural-nacional ni ninguna
El marxismo y la cuestión nacional
otra tendencia reaccionaria en la cuestión nacional “va en contra” de los derechos de las naciones. ¿No era eso lo que quería decir la respetable Conferencia? No, no era eso. Dice concretamente que la autonomía cultural-nacional “no va en contra”, no de los derechos de las naciones sino “del sentido preciso” del programa. Aquí se trata del programa y no de los derechos de las naciones. Y es comprensible. Si a la Conferencia de los liquidadores se hubiese dirigido una nación cualquiera, la Conferencia podría haber hecho constar sencillamente que una nación tiene derecho a la autonomía cultural-nacional. Pero a la Conferencia no se dirigió una nación, sino una “delegación” de socialdemócratas caucasianos, malos socialdemócratas, es cierto, pero, con todo, socialdemócratas. Y éstos no preguntaron acerca de los derechos de las naciones, sino si la autonomía cultural-nacional no contradice a los principios de la socialdemocracia, si no va “en contra” “del sentido preciso” del programa de la socialdemocracia. Así, pues, los derechos de las naciones y el “sentido preciso” del programa de la socialdemocracia no son una y la misma cosa. Evidentemente, hay reivindicaciones que, aún no yendo en contra de los derechos de las naciones, pueden ir en contra del “sentido preciso” del programa. Un ejemplo. En el programa de los socialdemócratas figura un punto sobre la libertad de conciencia. Según este punto, cualquier grupo de personas tiene derecho a profesar cualquier religión: el catolicismo, la religión ortodoxa, etc. La socialdemocracia luchará contra toda persecución de las religiones, contra las persecuciones de que se haga objeto a los ortodoxos, católicos y protestantes. ¿Quiere decir esto que el catolicismo, el protestantismo, etc. “no van en contra del sentido preciso” del programa? No, no quiere decir esto. La socialdemocracia protestará siempre contra las persecuciones de que se haga objeto al catolicismo y al protestantismo, defenderá siempre el derecho de las naciones a practicar cualquier religión; pero, al mismo tiempo, partiendo de una comprensión acertada de los intereses del proletariado, hará propaganda en contra del catolicismo, en contra del protestantismo, en contra de la religión ortodoxa, con el fin de hacer triunfar la concepción socialista del mundo. Y obrará así porque el protestantismo, el catolicismo, la religión ortodoxa, etc., sin ningún género de dudas, “van en contra del sentido preciso” del programa, es decir, en contra de los intereses bien comprendidos del proletariado. Otro tanto hay que decir de la autodeterminación. Las naciones tienen derecho a organizarse con arreglo a sus deseos, tienen derecho a conservar las instituciones nacionales que les plazcan, las perniciosas y las útiles: nadie puede (¡nadie tiene derecho!) inmiscuirse por la fuerza en la vida de las naciones. Pero esto no quiere decir que la socialdemocracia no haya de luchar, no haya de hacer propaganda en contra de las instituciones nocivas de las naciones, en contra de las reivindicaciones inadecuadas de las naciones. Por el contrario, la socialdemocracia está obligada a realizar esta propaganda y a influir en la voluntad de las naciones de modo que éstas se organicen en la forma que mejor corresponda a los intereses del proletariado. Precisamente por esto, luchando en favor del derecho de las naciones a la autodeterminación, realizará, al mismo tiempo, una campaña de propaganda, por ejemplo, contra la separación de los tártaros y contra la autonomía cultural-nacional de las naciones caucásicas, pues tanto una como otra, si bien no van en contra de los derechos de estas naciones, van, sin embargo, en contra “del sentido preciso” del programa, es decir, de los intereses del proletariado caucásico. Evidentemente, los “derechos de las naciones” y el “sentido preciso” del programa son dos planos completamente distintos. Mientras que el “sentido preciso” del programa expresa los intereses del proletariado, formulados científicamente en su programa, los derechos de las naciones pueden expresar los intereses de cualquier clase: de la burguesía, de la aristocracia, del clero, etc., con arreglo a la fuerza y a la influencia de estas clases. Allí son los deberes del marxista, aquí los derechos de las naciones, integradas por diversas clases. Los derechos de las naciones y los principios de la socialdemocracia pueden ir o no “ir en contra” los unos de los otros, de la misma manera, por ejemplo, que la pirámide de Keops… y la famosa Conferencia de los liquidadores. Son, sencillamente, magnitudes incomparables. Pero de aquí se desprende que la respetable Conferencia ha confundido de la manera más imperdonable dos cosas totalmente distintas. El resultado no ha sido la solución de la cuestión nacional, sino un absurdo en virtud del cual los derechos de las naciones y los principios de la socialdemocracia “no van en contra” los unos de los otros; y, por consiguiente, toda reivindicación de las naciones puede ser compatible con los intereses del proletariado; y por consiguiente, ¡ni una sola reivindicación de las naciones que aspiran a la autodeterminación “irá en contra del sentido preciso” del programa! Ni la menor compasión con la lógica… Este absurdo ha servido de base al ya célebre acuerdo de la Conferencia de los liquidadores, según el cual la reivindicación de la autonomía nacional- cultural “no va en contra del sentido preciso” del programa.
Pero la Conferencia de los liquidadores no infringe solamente las leyes de la lógica. Infringe, además, su propio deber para con la socialdemocracia de Rusia, al sancionar la autonomía cultural-nacional. Infringe del modo más definido el “sentido preciso” del programa, pues es sabido que el II Congreso, en el que se aprobó el programa, rechazó resueltamente la autonomía cultural- nacional. He aquí lo que se dijo, a este propósito, en el Congreso: “Goldbtat (bundista): Y Yo considero necesario crear instituciones especiales que aseguren la libertad del desarrollo cultural de las nacionalidades, razón por la cual propongo que se añada al 8 lo siguiente: “y creación de las instituciones que les garanticen plena libertad de desarrollo cultural” (que es, como se sabe, la formulación bundista de la autonomía cultural- nacional. J. St.). Martínov señala que las instituciones generales deben organizarse de tal modo que garanticen también los intereses privados. No es posible crear ninguna institución especial que asegure la libertad de desarrollo cultural de la nacionalidad. Egórov: En la cuestión de la nacionalidad sólo podemos adoptar proposiciones negativas, es decir, somos contrarios a toda restricción de la nacionalidad. Pero a nosotros, como socialdemócratas, nos tiene sin cuidado que esta o aquella nacionalidad se desarrolle como tal. Esto es materia de un proceso espontáneo. Koltsov: Los delegados del Bund se ofenden siempre que se habla de su nacionalismo. Y sin embargo, la enmienda propuesta por el delegado del Bund tiene un carácter puramente nacionalista. Exigen de nosotros medidas puramente ofensivas para defender incluso a aquellas nacionalidades que se van extinguiendo”. …En consecuencia, “la enmienda de Goldblat es rechazada por mayoría de votos contra tres”. Está, pues, claro que la Conferencia de los liquidadores ha ido “en contra del sentido preciso” del programa, ha infringido el programa. Ahora, los liquidadores intentan justificarse, remitiéndose al Congreso de Estocolmo, que, según ellos, ha sancionado la autonomía cultural-nacional. Y así, V. Kossovski escribe: “Como es sabido, según el acuerdo adoptado en el Congreso de Estocolmo, se dejó al Bund en libertad para conservar su programa nacional (hasta la solución de la cuestión nacional en el Congreso de todo el Partido). Este Congreso reconoció que la autonomía nacional-cultural no contradice, en todo caso, el programa general del Partido”*. Pero los esfuerzos de los liquidadores son vanos. El Congreso de Estocolmo no pensó siquiera en
* Véase: “Nasha Zaría”, 1912, núm. 9-10, pág. 120. sancionar el programa del Bund; se avino sencillamente a dejar abierta, por el momento, la cuestión. Al valiente Kossovski le faltó valor para decir toda la verdad. Pero los hechos hablan por sí solos. Helos aquí: “Galin presenta una enmienda: “La cuestión del programa nacional queda abierta, en vista de que no ha sido examinada por el Congreso”. (En pro 50 votos, en contra 32.) Una voz: ¿Qué quiere decir que queda abierta? Presidente: Cuando decimos que la cuestión nacional queda abierta, eso significa que el Bund puede mantener su decisión acerca de esta cuestión hasta el Congreso siguiente”*. (Subrayado por nosotros. J. St.) Como veis, el Congreso “no examinó” siquiera la cuestión del programa nacional del Bund: se limitó a dejarla “abierta”, concediendo al mismo Bund libertad para decidir los destinos de su programa hasta el siguiente Congreso general. En otros términos: el Congreso de Estocolmo rehuyó la cuestión, no enjuició la autonomía cultural-nacional, ni en un sentido ni en otro. En cambio, la Conferencia de los liquidadores enjuicia el asunto con toda concreción, reconoce como admisible la autonomía cultural-nacional y la sanciona en nombre del programa del Partido. La diferencia salta a la vista. De este modo, la Conferencia de los liquidadores, pese a todos los subterfugios, no ha hecho avanzar ni un solo paso la cuestión nacional. Bailarle el agua al Bund y a los nacional- liquidadores caucasianos: eso es todo lo que ha sabido hacer.
7. La cuestión nacional en Rusia Nos resta señalar la solución positiva de la cuestión nacional. Partimos del hecho de que esta cuestión sólo puede ser resuelta en indisoluble conexión con el momento que actualmente se vive en Rusia. Rusia vive en una época de transición, en que no se ha instaurado todavía una vida “normal”, “constitucional”, en que la crisis política no se ha resuelto todavía. Nos esperan días de tormenta y de “complicaciones”. De aquí el movimiento, el presente y el venidero, que se propone como objetivo la plena democratización. En relación con este movimiento es como debe ser examinada la cuestión nacional. Tenemos, pues, la plena democratización del país como base y condición para solucionar la cuestión nacional. Para resolver la cuestión es necesario tener en cuenta no sólo la situación interior, sino también la situación exterior. Rusia se encuentra enclavada entre Europa y Asia, entre Austria y China. El crecimiento
* Véase: “Nashe Slovo”, 1906, núm. 8, pág. 53.
El marxismo y la cuestión nacional
de la democracia en Asia es inevitable. El crecimiento del imperialismo en Europa no es un fenómeno casual. En Europa el capital se va sintiendo estrecho y pugna por penetrar en países ajenos, buscando nuevos mercados, mano de obra barata, nuevos lugares de inversión. Pero esto conduce a complicaciones exteriores y a guerras. Nadie puede decir que la guerra de los Balcanes143 sea el fin y no el comienzo de las complicaciones. Por eso, cabe perfectamente dentro de lo posible que se dé una combinación de circunstancias interiores y exteriores en que una u otra nacionalidad de Rusia crea necesario plantear y resolver la cuestión de su independencia. Y, naturalmente, no es cosa de los marxistas poner obstáculos en tales casos. Pero de aquí se deduce que los marxistas rusos no pueden prescindir del derecho de las naciones a la autodeterminación. Tenemos, pues, el derecho de autodeterminación como punto indispensable para resolver la cuestión nacional. Prosigamos. ¿Qué hacer con las naciones que por unas u otras causas prefieran permanecer dentro del marco de un Estado multinacional? Hemos visto que la autonomía cultural-nacional es inservible. En primer lugar, es artificial y no viable, pues supone agrupar artificialmente en una sola nación a gentes a quienes la vida, la vida real, desune y dispersa por los diversos confines del Estado. En segundo lugar, impulsa hacia el nacionalismo, pues lleva al punto de vista del “deslindamiento” de los hombres por curias nacionales, al punto de vista de la “organización” de naciones, al punto de vista de la “conservación” y cultivo de las “particularidades nacionales”, cosa que no cuadra en absoluto a la socialdemocracia. No es un hecho casual que los separatistas moravos en el Reichsrat, después de separarse de los diputados socialdemócratas alemanes, se uniesen a los diputados moravos burgueses, para formar, como si dijésemos, un “kolo” moravo. Ni es un hecho casual tampoco que los separatistas del Bund se empantanasen en el nacionalismo, exaltando la celebración del “sábado” y el “idish”. En la Duma no figuran todavía diputados bundistas, pero en el radio de acción del Bund hay una comunidad judía clerical-reaccionaria, en cuyas “instituciones dirigentes” organiza el Bund, por el momento, una “unión” entre los obreros y los burgueses judíos*. Tal es, en efecto, la lógica de la autonomía cultural- nacional. La autonomía nacional no resuelve, pues, la cuestión. ¿Dónde está la salida? La única solución acertada es la autonomía regional, la autonomía de unidades tan definidas
* Véase: “Informe de la VIII Conferencia del Bund”, final de la resolución sobre la comunidad. como Polonia, Lituania, Ucrania, el Cáucaso, etc. La ventaja de la autonomía regional consiste, ante todo, en que aquí no tenemos que habérnoslas con una ficción sin territorio, sino con una población determinada, que vive en un territorio determinado. Además, no deslinda a los hombres por naciones, no refuerza las barreras nacionales, sino que, por el contrario, rompe estas barreras y agrupa a la población para abrir el camino a un deslindamiento de otro género, al deslindamiento por clases. Finalmente, permite utilizar del mejor modo las riquezas naturales de la región y desarrollar las fuerzas productivas, sin esperar a que la solución venga del centro, funciones éstas que la autonomía cultural-nacional no concede. Tenemos, pues, la autonomía regional como punto indispensable para resolver la cuestión nacional. No cabe duda de que en ninguna de las regiones se da una homogeneidad nacional completa, pues en todas ellas hay enclavadas minorías nacionales. Tal ocurre con los judíos en Polonia, con los letones en Lituania, con los rusos en el Cáucaso, con los polacos en Ucrania, etc. Se puede temer, por esta razón, que las minorías sean oprimidas por las mayorías nacionales. Pero este temor sólo tiene fundamento si el país sigue viviendo bajo el viejo orden de cosas. Dad al país plena democracia, y este temor perderá toda base. Se propone articular a las minorías dispersas en una unión nacional. Pero lo que necesitan las minorías no es una unión artificial, sino derechos reales en el sitio en que viven. ¿Qué puede darles semejante unión sin plena democracia? o ¿para qué es necesaria esa unión nacional bajo una completa democracia? ¿Qué es lo que inquieta especialmente a una minoría nacional? Lo que produce el descontento de esta minoría no es la falta de una unión nacional, sino la falta del derecho a usar su lengua materna. Permitidle servirse de su lengua materna, y el descontento desaparecerá por sí solo. Lo que produce el descontento de esta minoría no es la falta de una unión artificial, sino la falta de escuelas en su lengua materna. Dadle estas escuelas, y el descontento perderá toda base. Lo que produce el descontento de esta minoría no es la falta de una unión nacional, sino la falta de la libertad de conciencia (la libertad de cultos), de movimiento, etc. Dadle estas libertades, y dejará de estar descontenta. Tenemos, pues, la igualdad nacional de derechos en todas sus formas (idioma, escuelas, etc.) como punto indispensable para resolver la cuestión nacional. Se precisa, por tanto, una ley general del Estado basada en la plena democratización del país y que prohíba todos los privilegios nacionales sin
excepción y todas las trabas o limitaciones puestas a los derechos de las minorías nacionales. Esto, y solamente esto, puede ser la garantía real y no ficticia de los derechos de las minorías. Se podría discutir o no la existencia de una relación lógica entre el federalismo en el terreno de la organización y la autonomía cultural-nacional. Lo que no se puede discutir es que ésta crea una atmósfera propicia para un federalismo ilimitado, que acaba transformándose en completa ruptura, en separatismo. Si los checos en Austria y los bundistas en Rusia, comenzando por la autonomía y pasando luego a la federación, terminaron en el separatismo, en ello desempeñó, sin duda, un gran papel la atmósfera nacionalista que emana naturalmente de la autonomía cultural-nacional. No es casual que la autonomía nacional y la federación en el terreno de la organización se den la mano. La cosa es lógica. Tanto una como otra exigen el deslindamiento por nacionalidades. Tanto una como otra presuponen la organización por nacionalidades. La analogía es indudable. La única diferencia es que allí se deslinda la población en general, y aquí a los obreros socialdemócratas. Sabemos a qué conduce el deslindamiento de los obreros por nacionalidades. Desintegración del Partido obrero único, división de los sindicatos por nacionalidades, exacerbación de las fricciones nacionales, rompehuelgas nacionales, completa desmoralización dentro de las filas de la socialdemocracia: he ahí los frutos del federalismo en el terreno de la organización. La historia de la socialdemocracia en Austria y la actuación del Bund en Rusia lo atestiguan elocuentemente. El único medio contra todo esto es la organización basada en los principios del internacionalismo. La unión de los obreros de todas las nacionalidades de Rusia en colectividades únicas e integras en cada localidad y la unión de estas colectividades en un Partido único: he ahí la tarea. De suyo se comprende que esta estructura del Partido no excluye, sino que presupone una amplia autonomía de las regiones dentro del Partido como un todo único. La experiencia del Cáucaso pone de manifiesto toda la conveniencia de este tipo de organización. Si los caucasianos han logrado vencer los rozamientos nacionales entre los obreros armenios y tártaros, si han logrado poner a la población a salvo de matanzas y choques armados, si en Bakú, en este caleidoscopio de grupos nacionales, hoy son ya imposibles los choques de carácter nacional, si allí se ha conseguido incorporar a los obreros al cauce único de un potente movimiento, en todo ello ha desempeñado un papel considerable la estructura internacional de la socialdemocracia caucasiana. El tipo de organización no influye solamente en el trabajo práctico. Imprime un sello indeleble a toda la vida espiritual del obrero. El obrero vive la vida de su organización; en ella se desarrolla espiritualmente y se educa. Por eso, al actuar dentro de su organización y encontrarse siempre allí con sus camaradas de otras nacionalidades, librando a su lado una lucha común bajo la dirección de la colectividad común, se va penetrando profundamente de la idea de que los obreros son, ante todo, miembros de una sola familia de clase, miembros del ejército único del socialismo. Y esto no puede por menos de tener una importancia educativa enorme para las grandes capas de la clase obrera. Por eso, el tipo internacional de organización es una escuela de sentimientos de camaradería, una propaganda inmensa en favor del internacionalismo. No ocurre así con la organización por nacionalidades. Organizados sobre la base de la nacionalidad, los obreros se encierran en sus cascarones nacionales, separándose unos de otros con barreras en el terreno de la organización. No se subraya lo que es común a los obreros, sino lo que diferencia a unos de otros. Aquí, el obrero es, ante todo, miembro de su nación: judío, polaco, etc. No es de extrañar que el federalismo nacional en la organización inculque a los obreros el espíritu del aislamiento nacional. Por eso, el tipo nacional de organización es una escuela de estrechez nacional y de rutina. Tenemos, pues, ante nosotros, dos tipos de organización distintos por principio: el tipo de la unión internacional y el del “deslindamiento” de los obreros por nacionalidades. Hasta hoy, las tentativas que se han hecho para conciliar estos dos tipos de organización no han tenido éxito. Los estatutos conciliatorios de la socialdemocracia austriaca, elaborados en Wimberg en 1897, quedaron en el aire. El partido austriaco se fraccionó arrastrando tras de sí a los sindicatos. La “conciliación” no sólo resultó ser utópica, sino, además, nociva. Strasser tiene razón cuando afirma que “el separatismo obtuvo su primer triunfo en el Congreso de Wimberg del Partido”*. Otro tanto acontece en Rusia. La “conciliación” con el federalismo del Bund en el Congreso de Estocolmo acabó en una completa bancarrota. El Bund hizo fracasar el compromiso establecido en Estocolmo. Al día siguiente del Congreso de Estocolmo, el Bund se convirtió en un obstáculo para la unión de los obreros de cada localidad en una organización única, que englobase a los obreros de todas las nacionalidades. Y el Bund prosiguió aplicando tenazmente su táctica separatista, a pesar de que, tanto en 1907 como en 1908, la socialdemocracia de Rusia exigió repetidas veces que fuese realizada por fin la unidad por la base entre los obreros de todas las nacionalidades144. Habiendo comenzado por la autonomía nacional en el terreno de la organización, el Bund pasó de hecho
* Véase: J. Strasser, “Der Arbeiter und die Nation”, 1912.
El marxismo y la cuestión nacional
a la federación, para acabar en la completa ruptura, en el separatismo. Y, rompiendo con la socialdemocracia de Rusia, llevó a las filas de ésta la confusión y la desorganización. Basta recordar aunque no sea más que el caso de Jagiello145. Por eso, la senda de la “conciliación” debe ser descartada como utópica y nociva. Una de dos: o el federalismo del Bund, y entonces la socialdemocracia de Rusia se reorganiza sobre los principios del “deslindamiento” de los obreros por nacionalidades; o el tipo internacional de organización, y entonces el Bund se reorganiza sobre los principios de la autonomía territorial, según el modelo de la socialdemocracia caucasiana, letona y polaca, abriendo el camino a la unificación directa de los obreros judíos con los obreros de las demás nacionalidades de Rusia. No hay término medio: los principios vencen, los principios no se “concilian”. Tenemos, pues, el principio de la unión internacional de los obreros como punto indispensable para resolver la cuestión nacional. Viena, enero de 1913.
Publicado por primera vez con la firma de K. Stalin en marzo-mayo de 1913, en los núms. 3-5 de la revista “Prosveschenie”.