“STRONG BULLS OF BASHAN HAVE BESET ME ROUND”
“Окружили мя тельцы мнози тучны”
“Rodearonme toros, muchos y fuertes”
The Bolsheviks have issued the call—Be ready! It is necessitated by the growing tenseness of the situation and the mobilization of the forces of counter-revolution, which wants to attack the revolution, is trying to decapitate it by surrendering the capital to Wilhelm, and intends to sap the lifeblood of the capital by withdrawing the revolutionary army from it. But the revolutionary call issued by our Party has not been understood alike by all.
The workers have understood it “in their own way,” and have begun to arm. They, the workers, are far more perspicacious than many of the “clever” and “enlightened” intellectuals. The soldiers are not lagging behind the workers. Yesterday, at a meeting of the regimental and company Committees of the garrison of the capital, they decided by a huge majority to defend with their lives the revolution and its leader, the Petrograd Soviet, at the first call of which they pledged themselves to take to arms. That is how matters stand with the workers and soldiers.
Not so with the other sections.
The bourgeoisie know what’s what. “Without wasting words,” they have planted guns outside the Winter Palace, because they have their “ensigns” and “cadets,” whom we hope history will not forget.
The Dyen and Volya Naroda agents of the bourgeoisie have launched a campaign against our Party, “confusing” the Bolsheviks with the Blacks, and insistently interrogating them as to the “date of the uprising.”
Their understrappers, Kerensky’s flunkeys, the Binasiks and Dans, have delivered themselves of a manifesto, signed by the “C.E.C.,” pleading against action, demanding, like Dyen and Volya Naroda, to know the “date of the uprising,” and inviting the workers and soldiers to fall on their faces before Kishkin and Konovalov. And the terrified neurasthenics of Novaya Zhizn are all wrought up, because they “cannot keep silent any longer,” and implore us to tell them at last when the Bolsheviks intend to take action.
Except for the workers and soldiers, verily “strong bulls of Bashan have beset me round,” slandering and informing, threatening and imploring, begging and demanding. Here is our reply.
Concerning the bourgeoisie and their “apparatus”: we have a special account to settle with them. Concerning the agents and hirelings of the bourgeoisie: we would refer them to the secret service—there they may “inform” themselves and, in turn, “inform” the proper quarters as to the “day” and “hour” of the “action,” the program of which has already been charted by the agents provocateurs of Dyen.
Concerning the Binasiks, Dans and other orderlies of Kerensky in the Central Executive Committee: we do not render account to “heroes” who have taken the side of the Kishkin-Kerensky government against the workers, soldiers and peasants. But we shall take care that these blackleg heroes are made to render account to the Congress of Soviets, which yesterday they were trying to torpedo, but which today, bending to the pressure of the Soviets, they have been forced to convene.
As to the neurasthenics of Novaya Zhizn, we don’t understand exactly what they want of us.
If they want to know the “day” of the uprising so as to take timely measures to mobilize the forces of the scared intellectuals for a prompt . . . flight, to Finland, say, then we can only . . . praise them, for we are in favour of mobilization of forces “in general.”
If they demand to know the “day” of the uprising in order to calm their “steel” nerves, then we can assure them that even if the “day” of the uprising were appointed, and if the Bolsheviks were to “whisper it in their ear,” our neurasthenics would not be a bit the “easier” for it: there would follow new “questionings,” hysterics and the like. But if what they want is simply to stage a demonstration against us in the desire to dissociate themselves from our Party, then again we can only praise them: because, firstly, that wise step would undoubtedly be put down to their credit in the proper quarters should there be possible “complications” and “failures”; and, secondly, that would clarify the minds of the workers and soldiers, who would at last realize that for the second time (the July days!) Novaya Zhizn was deserting the ranks of the revolution for the sinister cohorts of the Burtsevs and Suvorins. And we, as everyone knows, are in favour of clarity in general. But perhaps they cannot “keep silent” because a general croaking has now been started in the marsh of our bewildered intellectuals? Does that not explain Gorky’s “I cannot keep silent”? It is incredible, but a fact. They stood aside and kept silent when the landlords and their henchmen drove the peasants to desperation and hunger “riots.” They stood aside and kept silent when the capitalists and their servitors were plotting a countrywide lockout of the workers and unemployment. They could keep silent when the counter-revolutionaries were attempting to surrender the capital and withdraw the army from it. But these individuals, it appears, “cannot keep silent” when the vanguard of the revolution, the Petrograd Soviet, has risen in defence of the hoodwinked workers and peasants! And the first word that comes from their lips is a rebuke levelled—not against the counter-revolution, oh no!—but against the very revolution about which they gushed with enthusiasm at the tea table, but from which, at the most crucial moment, they are fleeing as if from the plague! Is this not “strange”?
The Russian revolution has overthrown many a reputation. Its might lies, among other things, in the fact that it has not cringed before “celebrities,” but has taken them into its service, or, if they refused to learn from it, has consigned them to oblivion. There is a whole string of such “celebrities” whom the revolution has rejected—Plekhanov, Kropotkin, Breshkovskaya, Zasulich and all those old revolutionaries in general who are noteworthy only for being old. We fear that Gorky is envious of the laurels of these “pillars.” We fear that Gorky feels a “mortal” urge to follow after them—into the museum of antiquities.
Well, every man to his own fancy. . . . The revolution is not disposed either to pity or to bury its dead. . . .
Rabochy Put, No. 41,
October 20, 1917
Unsigned
Большевики дали клич – быть готовым! Вызвал он обострением положения и
мобилизацией сил контрреволюции, которая хочет напасть на революцию, которая
пытается обезглавить революцию, сдав столицу Вильгельму, которая намерена
обескровить столицу, выводя из нее революционную армию.
Но революционный клич, данный нашей партией, понят не всеми одинаково.
Рабочие поняли его “по-своему” и стали вооружаться. Они, рабочие, много
прозорливее очень многих “умных” и “просвещенных” интеллигентов.
Солдаты от рабочих не отстали. Вчера еще на собрании полковых и ротных Комитетов
столичного гарнизона громадным большинством постановили они грудью отстаивать
революцию и ее вождя, Петроградский Совет, по первому зову которого обязуются
они стать под ружье.
Так обстоит дело с рабочими и солдатами.
Не то с другими слоями.
Буржуазия знает, где раки зимуют. Она взяла да “без лишних слов” выставила пушки
у Зимнего дворца, ибо у нее есть свои “прапорщики” и “юнкера”, которых,
надеемся, история не забудет.
Агенты буржуазии из “Дня” и “Воли Народа” открыли против нашей партии поход,
“смешивая” большевиков с черными, усиленно допрашивая их о “сроке восстания”.
Их подголоски, денщики Керенского, Бинасики и Даны, разразились воззванием,
подписанным “ЦИК”, призывая не выступать, допрашивая, подобно “Дню” и “Воле
Народа”, о “сроке восстания”, приглашая рабочих и солдат пасть ниц перед
Кишкиным и Коноваловым.
А перепуганным неврастеникам из “Новой Жизни” невмоготу стало, ибо они “не могут
больше молчать” и умоляют нас сказать наконец: когда же выступят большевики.
Словом, если не считать рабочих и солдат, то поистине: “окружили мя тельцы мнози
тучны”, клевеща и донося, угрожая и умоляя, вопрошая и допрашивая.
Наш ответ.
О буржуазии и ее “аппарате”: с ними у нас разговор будет особый.
Об агентах и наймитах буржуазии: мы их посылаем к контрразведке, – там они могут
“осведомиться”, в свою очередь “осведомляя”, кого следует, о “дне” и “часе”
“выступления”, маршрут которого составлен уже провокаторами из “Дня”.
О Бинасиках, Данах и прочих денщиках Керенского из Центрального исполнительного
комитета: “героям”, ставшим на сторону правительства Кишкина – Керенского против
рабочих, солдат и крестьян, – мы отчета не даем. Но мы постараемся, чтобы они,
эти герои штрейкбрехерства, ответили перед съездом Советов, который вчера еще
пытались они сорвать, но который сегодня вынуждены они созвать, отступая перед
напором Советов.
Что касается неврастеников из “Новой Жизни”, то мы плохо разбираемся, чего,
собственно, хотят они от нас.
Если они хотят узнать о “дне” восстания для того, чтобы заранее мобилизовать
силы перепуганных интеллигентов, для своевременного... бегства, скажем, в
Финляндию, – то мы можем их только... похвалить, ибо мы “вообще” за мобилизацию
сил.
Если они спрашивают о “дне” восстания для того, чтобы успокоить свои “стальные”
нервы, то уверяем их, что если бы даже был назначен “день” восстания и если бы
большевики сообщили им об этом “на ухо”, то от этого ни на гран не стало бы
“легче” нашим неврастеникам: пошли бы новые “вопросы”, истерика и пр.
Если же они хотят просто произвести демонстрацию против нас, желая отмежеваться
от нашей партии, то мы их можем опять же только похвалить: ибо, во-первых, этот
разумный шаг, несомненно, будет зачтен им кем следует после возможных
“осложнений” и “неудач”; во-вторых, он внесет ясность в сознание рабочих и
солдат, которые поймут, наконец, что “Новая Жизнь” второй раз (июльские дни!)
дезертирует из рядов революции в черную рать Бурцевых – Сувориных. Ну, а всякому
известно, что мы вообще за ясность.
Но, может быть, они не могут “молчать” потому, что теперь вообще все загоготали
в отечественном болоте интеллигентской растерянности? Не этим ли объясняется
“нельзя молчать” Горького? Невероятно, но факт. Они сидели и молчали, когда
помещики и их прислужники доводили крестьян до отчаяния и голодных “бунтов”. Они
сидели и молчали, когда капиталисты и их прихвостни готовили рабочим
всероссийский локаут и безработицу. Они умели молчать, когда контрреволюция
пыталась сдать столицу и вывести оттуда армию. Но эти люди, оказывается, “не
могут молчать”, когда авангард революции, Петроградский Совет, стал на защиту
обманутых рабочих и крестьян! И первое слово, что сказали они, – слово упрека не
по адресу контрреволюции, – нет, а по адресу той самой революции, о которой они
с увлечением говорят за чашкой чая, но от которой они бегут, как от чумы, в
самые ответственные минуты! Разве это не “странно”?
Русская революция ниспровергла немало авторитетов. Ее мощь выражается, между
прочим, в том, что она не склонялась перед “громкими именами”, брала их на
службу, либо отбрасывала их в небытие, если они не хотели учиться у нее. Их,
этих “громких имен”, отвергнутых потом революцией, – целая вереница. Плеханов,
Кропоткин, Брешковская, Засулич и вообще все те старые революционеры, которые
тем только и замечательны, что они старые. Мы боимся, что лавры этих “столпов”
не дают спать Горькому. Мы боимся, что Горького “смертельно” потянуло к ним, в
архив.
Что же, вольному воля... Революция не умеет ни жалеть, ни хоронить своих мертвецов...
“Рабочий Путь” № 41,
20 октября 1917 г.
Статья без подписи
Los bolcheviques han lanzado la consigna de: ¡estad preparados! Obedece esta consigna a que se agrava la situación y a que la contrarrevolución moviliza sus fuerzas con el propósito de atacar a la revolución, descabezarla, entregando la capital a Guillermo, y desangrar Petrogrado, evacuando al ejército revolucionario. Pero no todos han comprendido por igual la consigna revolucionaria de nuestro Partido. Los obreros la han comprendido “a su modo” y se arman. Son mucho más perspicaces los obreros que infinidad de “razonables” y “doctos” intelectuales. Los soldados no se han quedado a la zaga de los obreros. Ayer mismo, en la reunión de los Comités de regimiento y de compañía de la guarnición de la capital, se acordó por inmensa mayoría defender a todo trance la revolución y a su jefe, el Soviet de Petrogrado, a cuyo primer llamamiento se comprometen a empuñar las armas. Esto, en cuanto a los obreros y los soldados. No ocurre lo mismo entre otros sectores. La burguesía sabe dónde invernan los cangrejos. “Sin gastar palabras en vano”, ha emplazado cañones junto al Palacio de Invierno, ya que dispone de sus “alféreces” y “cadetes”, de quienes esperamos que no se olvide la historia. Los agentes de la burguesía de “Dien” y “Volia Naroda” han emprendido una campaña contra nuestro Partido, “confundiendo” a los bolcheviques con los reaccionarios e inquiriendo con insistencia la “fecha de la insurrección”. Sus acólitos, los ordenanzas de Kerenski, los Binasik y los Dan, se han soltado con un manifiesto firmado “Comité Ejecutivo Central”, en el que exhortan a abstenerse de toda acción, inquieren, lo mismo que “Dien” y “Volia Naroda”, cuál es la “fecha de la insurrección” e invitan a los obreros y a los soldados a prosternarse ante Kishkin y Konoválov. Y los empavorecidos neurasténicos de “Nóvaia Zhizn” están sobre ascuas, porque “no pueden callar más” y nos suplican que les digamos, por fin, cuándo se van a sublevar los bolcheviques. En una palabra, si no contamos a los obreros y los soldados, en verdad “rodeáronme toros, muchos y fuertes”, calumniando y denunciando, amenazando y suplicando, interrogando e inquiriendo. Respondemos. Acerca de la burguesía y de su “aparato” con ellos tendremos cuenta aparte. Acerca de los agentes y mercenarios de la burguesía: los enviamos al contraespionaje, donde pueden “informarse”, “informando” a su vez a quien corresponda, acerca del “día” y de la “hora” del “alzamiento”, cuyo itinerario ha sido trazado ya por los provocadores de “Dien”. Acerca de los Binasik, los Dan y otros ordenanzas de Kerenski en el Comité Ejecutivo Central: no informamos a los “héroes” que se han pasado al lado del gobierno Kishkin-Kerenski contra los obreros, los soldados y los campesinos. Ahora bien, procuraremos que estos héroes del esquirolaje rindan cuentas ante el Congreso de los Soviets, cuya celebración trataban todavía ayer de impedir, pero al que hay han debido convocar, retrocediendo ante la presión de los Soviets. En cuanto a los neurasténicos de “Nóvaia Zhizn”, no alcanzamos a comprender lo que, en realidad, quieren de nosotros. Si quieren saber el “día” de la insurrección para movilizar de antemano las fuerzas de los empavorecidos intelectuales, a fin de... huir oportunamente, pongamos por caso, a Finlandia, no podemos sino... elogiarles, ya que, “en general”, somos partidarios de la movilización de las fuerzas. Si nos preguntan cuál será el “día” de la insurrección para tranquilizar sus nervios de “acero”, les aseguramos que, en el supuesto de que hubiera sido fijado el “día” de la insurrección y de que los bolcheviques se lo dijeran “al oído”, nuestros neurasténicos no sentirían el menor “alivio”: surgirían nuevas “preguntas”, ataques de histerismo y otras cosas similares. Si quieren, sencillamente, manifestarse de un modo ostensible contra nosotros, con el deseo de deslindarse de nuestro Partido, también en este caso no podemos sino elogiarles, ya que, en primer lugar, este paso razonable les será, sin duda, tenido en cuenta por quien corresponde después de posibles “complicaciones” y “fracasos”; en segundo lugar, introducirá claridad en la conciencia de los obreros y de los soldados, que, al fin, comprenderán que “Nóvaia Zhizn” deserta por segunda vez (¡las jornadas de julio!) de las filas de la revolución a la negra falange de los Búrtsev y los Suvorin. Y todo el mundo sabe que, en general, nosotros somos partidarios de la claridad. ¿Pero tal vez no puedan “callar” porque ahora, en general, todos se han puesto a graznar en el pantano patrio del desconcierto intelectualista? ¿No es esto lo que explica el “no se puede callar” de Gorki? Increíble, pero cierto. No se movieron y callaron, cuando los terratenientes y sus servidores llevaban a los campesinos hasta la desesperación y los
“Rodearonme toros, muchos y fuertes”
“motines” del hambre. No se movieron y callaron, cuando los capitalistas y sus lacayos preparaban a los obreros el lockout y el desempleo en escala nacional. Supieron callar, cuando la contrarrevolución intentaba entregar la capital y evacuar de ella al ejército. ¡Pero resulta que estas gentes “no pueden callar”, cuando la vanguardia de la revolución, el Soviet de Petrogrado, toma la defensa de los obreros y de los campesinos, que han sido engañados! ¡Y la primera palabra que pronuncian no es una palabra de reproche a la contrarrevolución, sino a esa misma revolución de la que hablan con ardor a la hora del té, pero de la que huyen como de la peste en los momentos de mayor responsabilidad! ¿Acaso no es “extraño”? La revolución rusa ha destronado no pocas eminencias. Su fuerza se expresa, entre otras cosas, en que no se ha puesto de hinojos ante las “celebridades”, en que las ha tomado a su servicio o las ha dado al olvido si no han querido aprender de ella. Estas “celebridades”, rechazadas más tarde por la revolución, son multitud: Plejánov, Kropotkin, Breshkóvskaia, Zasúlich y, en general, todos los viejos revolucionarios, cuya única notabilidad consiste en ser viejos. Nos tememos que los laureles de estos “puntales” no den sosiego a Gorki. Nos tememos que Gorki se vea “mortalmente” atraído hacia donde ellos están, al archivo. ¡Qué se le va a hacer! Allá cada cual... La revolución no sabe ni llorar ni enterrar a sus cadáveres políticos...
Publicado sin firma el 20 de octubre de 1917 en el núm. 41 de “Rabochi Put”.