TROTSKYISM OR LENINISM? Speech Delivered at the Plenum of the Communist Group in the A.U.C.C.T.U., November 19, 1924
Троцкизм или ленинизм? Речь на пленуме коммунистической фракции ВЦСПС 19 ноября 1924 г.
¿Trotskismo o leninismo?
Speech Delivered at the Plenum
of the Communist Group in the A.U.C.C.T.U.
November 19, 1924
Comrades, after Kamenev’s comprehensive report there is little left for me to say. I shall therefore confine myself to exposing certain legends that are being spread by Trotsky and his supporters about the October uprising, about Trotsky’s role in the uprising, about the Party and the preparation for October, and so forth. I shall also touch upon Trotskyism as a peculiar ideology that is incompatible with Leninism, and upon the Party’s tasks in connection with Trotsky’s latest literary pronouncements.
I
THE FACTS ABOUT THE OCTOBER UPRISING
First of all about the October uprising. Rumours are being vigorously spread among members of the Party that the Central Committee as a whole was opposed to an uprising in October 1917. The usual story is that on October 10, when the Central Committee adopted the decision to organise the uprising, the majority of the Central Committee at first spoke against an uprising, but, so the story runs, at that moment a worker burst in on the meeting of the Central Committee and said:
“You are deciding against an uprising, but I tell you that there will be an uprising all the same, in spite of everything.” And so, after that threat, the story runs, the Central Committee, which is alleged to have become frightened, raised the question of an uprising afresh and adopted a decision to organise it.
This is not merely a rumour, comrades. It is related by the well-known John Reed in his book Ten Days. Reed was remote from our Party and, of course, could not know the history of our secret meeting on October 10, and, consequently, he was taken in by the gossip spread by people like Sukhanov. This story was later passed round and repeated in a number of pamphlets written by Trotskyites, including one of the latest pamphlets on October written by Syrkin. These rumours have been strongly supported in Trotsky’s latest literary pronouncements. It scarcely needs proof that all these and similar “Arabian Nights” fairy tales are not in accordance with the truth, that in fact nothing of the kind happened, nor could have happened, at the meeting of the Central Committee. Consequently, we could ignore these absurd rumours; after all, lots of rumours are fabricated in the office rooms of the oppositionists or those who are remote from the Party. Indeed, we have ignored them till now; for example, we paid no attention to John Reed’s mistakes and did not take the trouble to rectify them. After Trotsky’s latest pronouncements, however, it is no longer possible to ignore such legends, for attempts are being made now to bring up our young people on them and, unfortunately, some results have already been achieved in this respect. In view of this, I must counter these absurd rumours with the actual facts.
I take the minutes of the meeting of the Central Committee of our Party on October 10 (23), 1917. Present: Lenin, Zinoviev, Kamenev, Stalin, Trotsky, Sverdlov, Uritsky, Dzerzhinsky, Kollontai, Bubnov, Sokolnikov, Lomov. The question of the current situation and the uprising was discussed. After the discussion, Comrade Lenin’s resolution on the uprising was put to the vote. The resolution was adopted by a majority of 10 against 2. Clear, one would think: by a majority of 10 against 2, the Central Committee decided to proceed with the immediate, practical work of organising the uprising. At this very same meeting the Central Committee elected a political centre to direct the uprising; this centre, called the Political Bureau, consisted of Lenin, Zinoviev, Stalin, Kamenev, Trotsky, Sokolnikov and Bubnov. Such are the facts.
These minutes at one stroke destroy several legends. They destroy the legend that the majority on the Central Committee was opposed to an uprising. They also destroy the legend that on the question of the uprising the Central Committee was on the verge of a split. It is clear from the minutes that the opponents of an immediate uprising—Kamenev and Zinoviev—were elected to the body that was to exercise political direction of the uprising on a par with those who were in favour of an uprising. There was no question of a split, nor could there be.
Trotsky asserts that in October our Party had a Right wing in the persons of Kamenev and Zinoviev, who, he says, were almost Social-Democrats. What one cannot understand then is how, under those circumstances, it could happen that the Party avoided a split; how it could happen that the disagreements with Kamenev and Zinoviev lasted only a few days; how it could happen that, in spite of those disagreements, the Party appointed these comrades to highly important posts, elected them to the political centre of the uprising, and so forth. Lenin’s implacable attitude towards Social-Democrats is sufficiently well known in the Party; the Party knows that Lenin would not for a single moment have agreed to have Social-Democratically-minded comrades in the Party, let alone in highly important posts. How, then, are we to explain the fact that the Party avoided a split? The explanation is that in spite of the disagreements, these comrades were old Bolsheviks who stood on the common ground of Bolshevism. What was that common ground? Unity of views on the fundamental questions: the character of the Russian revolution, the driving forces of the revolution, the role of the peasantry, the principles of Party leadership, and so forth. Had there not been this common ground, a split would have been inevitable. There was no split, and the disagreements lasted only a few days, because, and only because, Kamenev and Zinoviev were Leninists, Bolsheviks.
Let us now pass to the legend about Trotsky’s special role in the October uprising. The Trotskyites are vigorously spreading rumours that Trotsky inspired and was the sole leader of the October uprising. These rumours are being spread with exceptional zeal by the so-called editor of Trotsky’s works, Lentsner. Trotsky himself, by consistently avoiding mention of the Party, the Central Committee and the Petrograd Committee of the Party, by saying nothing about the leading role of these organisations in the uprising and vigorously pushing himself forward as the central figure in the October uprising, voluntarily or involuntarily helps to spread the rumours about the special role he is supposed to have played in the uprising. I am far from denying Trotsky’s undoubtedly important role in the uprising. I must say, however, that Trotsky did not play any special role in the October uprising, nor could he do so; being chairman of the Petrograd Soviet, he merely carried out the will of the appropriate Party bodies, which directed every step that Trotsky took. To philistines like Sukhanov, all this may seem strange, but the facts, the true facts, wholly and fully confirm what I say. Let us take the minutes of the next meeting of the Central Committee, the one held on October 16 (29), 1917. Present: the members of the Central Committee, plus representatives of the Petrograd Committee, plus representatives of the military organisation, factory committees, trade unions and the railwaymen. Among those present, besides the members of the Central Committee, were: Krylenko, Shotman, Kalinin, Volodarsky, Shlyapnikov, Lacis, and others, twenty-five in all. The question of the uprising was discussed from the purely practical-organisational aspect. Lenin’s resolution on the uprising was adopted by a majority of 20 against 2, three abstaining. A practical centre was elected for the organisational leadership of the uprising. Who was elected to this centre? The following five: Sverdlov, Stalin, Dzerzhinsky, Bubnov, Uritsky. The functions of the practical centre: to direct all the practical organs of the uprising in conformity with the directives of the Central Committee. Thus, as you see, something “terrible” happened at this meeting of the Central Committee, i.e., “strange to relate,” the “inspirer,” the “chief figure,” the “sole leader” of the uprising, Trotsky, was not elected to the practical centre, which was called upon to direct the uprising. How is this to be reconciled with the current opinion about Trotsky’s special role? Is not all this somewhat “strange,” as Sukhanov, or the Trotskyites, would say? And yet, strictly speaking, there is nothing strange about it, for neither in the Party, nor in the October uprising, did Trotsky play any special role, nor could he do so, for he was a relatively new man in our Party in the period of October. He, like all the responsible workers, merely carried out the will of the Central Committee and of its organs. Whoever is familiar with the mechanics of Bolshevik Party leadership will have no difficulty in understanding that it could not be otherwise: it would have been enough for Trotsky to have gone against the will of the Central Committee to have been deprived of influence on the course of events. This talk about Trotsky’s special role is a legend that is being spread by obliging “Party” gossips.
This, of course, does not mean that the October uprising did not have its inspirer. It did have its inspirer and leader, but this was Lenin, and none other than Lenin, that same Lenin whose resolutions the Central Committee adopted when deciding the question of the uprising, that same Lenin who, in spite of what Trotsky says, was not prevented by being in hiding from being the actual inspirer of the uprising. It is foolish and ridiculous to attempt now, by gossip about Lenin having been in hiding, to obscure the indubitable fact that the inspirer of the uprising was the leader of the Party, V. I. Lenin.
Such are the facts.
Granted, we are told, but it cannot be denied that Trotsky fought well in the period of October. Yes, that is true, Trotsky did, indeed, fight well in October; but Trotsky was not the only one who fought well in the period of October. Even people like the Left Socialist-Revolutionaries, who then stood side by side with the Bolsheviks, also fought well. In general, I must say that in the period of a victorious uprising, when the enemy is isolated and the uprising is growing, it is not difficult to fight well. At such moments even backward people become heroes.
The proletarian struggle is not, however, an uninterrupted advance, an unbroken chain of victories. The proletarian struggle also has its trials, its defeats. The genuine revolutionary is not one who displays courage in the period of a victorious uprising, but one who, while fighting well during the victorious advance of the revolution, also displays courage when the revolution is in retreat, when the proletariat suffers defeat; who does not lose his head and does not funk when the revolution suffers reverses, when the enemy achieves success; who does not become panic-stricken or give way to despair when the revolution is in a period of retreat. The Left Socialist-Revolutionaries did not fight badly in the period of October, and they supported the Bolsheviks. But who does not know that those “brave” fighters became panic-stricken in the period of Brest, when the advance of German imperialism drove them to despair and hysteria? It is a very sad but indubitable fact that Trotsky, who fought well in the period of October, did not, in the period of Brest, in the period when the revolution suffered temporary reverses, possess the courage to display sufficient staunchness at that difficult moment and to refrain from following in the footsteps of the Left Socialist-Revolutionaries. Beyond question, that moment was a difficult one; one had to display exceptional courage and imperturbable coolness not to be dismayed, to retreat in good time, to accept peace in good time, to withdraw the proletarian army out of range of the blows of German imperialism, to preserve the peasant reserves and, after obtaining a respite in this way, to strike at the enemy with renewed force. Unfortunately, Trotsky was found to lack this courage and revolutionary staunchness at that difficult moment. In Trotsky’s opinion, the principal lesson of the proletarian revolution is “not to funk” during October. That is wrong, for Trotsky’s assertion contains only a particle of the truth about the lessons of the revolution. The whole truth about the lessons of the proletarian revolution is “not to funk” not only when the revolution is advancing, but also when it is in retreat, when the enemy is gaining the upper hand and the revolution is suffering reverses. The revolution did not end with October. October was only the beginning of the proletarian revolution. It is bad to funk when the tide of insurrection is rising; but it is worse to funk when the revolution is passing through severe trials after power has been captured. To retain power on the morrow of the revolution is no less important than to capture power. If Trotsky funked during the period of Brest, when our revolution was passing through severe trials, when it was almost a matter of “surrendering” power, he ought to know that the mistakes committed by
Kamenev and Zinoviev in October are quite irrelevant here.
That is how matters stand with the legends about the October uprising.
II
THE PARTY AND THE PREPARATION
FOR OCTOBER
Let us now pass to the question of the preparation for October.
Listening to Trotsky, one might think that during the whole of the period of preparation, from March to October, the Bolshevik Party did nothing but mark time; that it was being corroded by internal contradictions and hindered Lenin in every way; that had it not been for Trotsky, nobody knows how the October Revolution would have ended. It is rather amusing to hear this strange talk about the Party from Trotsky, who declares in this same “preface” to Volume III that “the chief instrument of the proletarian revolution is the Party,” that “without the Party, apart from the Party, by-passing the Party, with a substitute for the Party, the proletarian revolution cannot be victorious.” Allah himself would not understand how our revolution could have succeeded if “its chief instrument” proved to be useless, while success was impossible, as it appears, “by-passing the Party.” But this is not the first time that Trotsky treats us to oddities. It must be supposed that this amusing talk about our Party is one of Trotsky’s usual oddities. Let us briefly review the history of the preparation for October according to periods.
1) The period of the Party’s new orientation (MarchApril). The major facts of this period: a) the overthrow of tsarism;
b) the formation of the Provisional Government (dictatorship of the bourgeoisie); c) the appearance of Soviets of Workers’ and Soldiers’ Deputies (dictatorship of the proletariat and peasantry); d) dual power;
e) the April demonstration;
f) the first crisis of power.
The characteristic feature of this period is the fact that there existed together, side by side and simultaneously, both the dictatorship of the bourgeoisie and the dictatorship of the proletariat and peasantry; the latter trusts the former, believes that it is striving for peace, voluntarily surrenders power to the bourgeoisie and thereby becomes an appendage of the bourgeoisie. There are as yet no serious conflicts between the two dictatorships. On the other hand, there is the “Contact Committee.”70 This was the greatest turning point in the history of Russia and an unprecedented turning point in the history of our Party. The old, pre-revolutionary platform of direct overthrow of the government was clear and definite, but it was no longer suitable for the new conditions of the struggle. It was now no longer possible to go straight out for the overthrow of the government, for the latter was connected with the Soviets, then under the influence of the defencists, and the Party would have had to wage war against both the government and the Soviets, a war that would have been beyond its strength. Nor was it possible to pursue a policy of supporting the Provisional Government, for it was the government of imperialism. Under the new conditions of the struggle the Party had to adopt a new orientation. The Party (its majority) groped its way towards this new orientation. It adopted the policy of pressure on the Provisional Government through the Soviets on the question of peace and did not venture to step forward at once from the old slogan of the dictatorship of the proletariat and peasantry to the new slogan of power to the Soviets. The aim of this halfway policy was to enable the Soviets to discern the actual imperialist nature of the Provisional Government on the basis of the concrete questions of peace, and in this way to wrest the Soviets from the Provisional Government. But this was a profoundly mistaken position, for it gave rise to pacifist illusions, brought grist to the mill of defencism and hindered the revolutionary education of the masses. At that time I shared this mistaken position with other Party comrades and fully abandoned it only in the middle of April, when I associated myself with Lenin’s theses. A new orientation was needed. This new orientation was given to the Party by Lenin, in his celebrated April Theses.71 I shall not deal with these theses, for they are known to everybody. Were there any disagreements between the Party and Lenin at that time? Yes, there were. How long did these disagreements last? Not more than two weeks. The City Conference of the Petrograd organisation (in the latter half of April), which adopted Lenin’s theses, marked a turning point in our Party’s development. The All-Russian April Conference (at the end of April) merely completed on an all-Russian scale the work of the Petrograd Conference, rallying nine-tenths of the Party around this united Party position.
Now, seven years later, Trotsky gloats maliciously over the past disagreements among the Bolsheviks and depicts them as a struggle waged as if there were almost two parties within Bolshevism. But, firstly, Trotsky disgracefully exaggerates and inflates the matter, for the Bolshevik Party lived through these disagreements without the slightest shock. Secondly, our Party would be a caste and not a revolutionary party if it did not permit different shades of opinion in its ranks. Moreover, it is well known that there were disagreements among us even before that, for example, in the period of the Third Duma, but they did not shake the unity of our Party. Thirdly, it will not be out of place to ask what was then the position of Trotsky himself, who is now gloating so eagerly over the past disagreements among the Bolsheviks. Lentsner, the so-called editor of Trotsky’s works, assures us that Trotsky’s letters from America (March) “wholly anticipated” Lenin’s Letters from Afar March), which served as the basis of Lenin’s April Theses. That is what he says: “wholly anticipated.” Trotsky does not object to this analogy; apparently, he accepts it with thanks. But, firstly, Trotsky’s letters “do not in the least resemble” Lenin’s letters either in spirit or in conclusions, for they wholly and entirely reflect Trotsky’s anti-Bolshevik slogan of “no tsar, but a workers’ government,” a slogan which implies a revolution without the peasantry. It is enough to glance through these two series of letters to be convinced of this. Secondly, if what Lentsner says is true, how are we to explain the fact that Lenin on the very next day after his arrival from abroad considered it necessary to dissociate himself from Trotsky? Who does not know of Lenin’s repeated statements that Trotsky’s slogan of “no tsar, but a workers’ government” was an attempt “to skip the still unexhausted peasant movement,” that this slogan meant “playing at the seizure of power by a workers’ government”?*
What can there be in common between Lenin’s Bolshevik theses and Trotsky’s anti-Bolshevik scheme with its “playing at the seizure of power”? And what prompts this passion that some people display for comparing a wretched hovel with Mont Blanc? For what purpose did Lentsner find it necessary to make this risky addition to the heap of old legends about our revolution of still another legend, about Trotsky’s letters from America “anticipating” Lenin’s well-known Letters from Afar**?
* See Lenin’s Works, Vol. XX, p. 104. See also the reports made at the Petrograd City Conference and at the All-Russian Conference of the R.S.D.L.P.(B.) (middle and end of April 1917). ** Among these legends must be included also the very widespread story that Trotsky was the “sole” or “chief organiser” of the victories on the fronts of the Civil War. I must declare, comrades, in the interest of truth, that this version is quite out of accord with the facts. I am far from denying that Trotsky played an important role in the Civil War. But I must emphatically declare that the high honour of being the organiser of our victories belongs not to individuals, but to the great collective body of advanced workers in our country, the Russian Communist Party. Perhaps it will not be out of place to quote a few examples. You know that Kolchak and Denikin were regarded as the principal enemies of the Soviet Republic. You know that our country breathed freely only after those enemies were defeated. Well, history shows that both those
No wonder it is said that an obliging fool is more dangerous than an enemy.
2) The period of the revolutionary mobilisation of the masses (May-August). The major facts of this period: a) the April demonstration in Petrograd and the formation of the coalition government with the participation of “Socialists”; b) the May Day demonstrations in the principal centres of Russia with the slogan of “a democratic peace”; c) the June demonstration in Petrograd with the principal slogan: “Down with the capitalist ministers!”; d) the June offensive at the front and the reverses of the Russian army;
e) the July armed demonstration in Petrograd; the Cadet ministers resign from the government; f) counter-revolutionary troops are called in from the front; the editorial offices of Pravda are wrecked; enemies, i.e., Kolchak and Denikin, were routed by our troops in spite of Trotsky’s plans.
Judge for yourselves.
1) Kolchak. This is in the summer of 1919. Our troops are advancing against Kolchak and are operating near Ufa. A meeting of the Central Committee is held. Trotsky proposes that the advance be halted along the line of the River Belaya (near Ufa), leaving the Urals in the hands of Kolchak, and that part of the troops be withdrawn from the Eastern Front and transferred to the Southern Front. A heated debate takes place. The Central Committee disagrees with Trotsky, being of the opinion that the Urals, with its factories and railway network, must not be left in the hands of Kolchak, for the latter could easily recuperate there, organise a strong force and reach the Volga again; Kolchak must first be driven beyond the Ural range into the Siberian steppes, and only after that has been done should forces be transferred to the South. the counter-revolution launches a struggle against the Soviets and a new coalition government is formed, headed by Kerensky;
g) the Sixth Congress of our Party, which issues the slogan to prepare for an armed uprising;
h) the counter-revolutionary Conference of State and the general strike in Moscow;
i) Kornilov’s unsuccessful march on Petrograd, the revitalising of the Soviets; the Cadets resign and a “Directory” is formed.
The characteristic feature of this period is the intensification of the crisis and the upsetting of the unstable equilibrium between the Soviets and the Provisional Government which, for good or evil, had existed in The Central Committee rejects Trotsky’s plan. Trotsky hands in his resignation. The Central Committee refuses to accept it. Commander-in-Chief Vatsetis, who supported Trotsky’s plan, resigns. His place is taken by a new Commander-in-Chief, Kamenev. From that moment Trotsky ceases to take a direct part in the affairs of the Eastern Front.
2) Denikin. This is in the autumn of 1919. The offensive against Denikin is not proceeding successfully. The “steel ring” around Mamontov (Mamontov’s raid) is obviously collapsing. Denikin captures Kursk. Denikin is approaching Orel. Trotsky is summoned from the Southern Front to attend a meeting of the Central Committee. The Central Committee regards the situation as alarming and decides to send new military leaders to the Southern Front and to withdraw Trotsky. The new military leaders demand “no intervention” by Trotsky in the affairs of the Southern Front. Trotsky ceases to take a direct part in the affairs of the Southern Front. Operations on the Southern Front, right up to the capture of Rostov-on-Don and Odessa by our troops, proceed without Trotsky.
Let anybody try to refute these facts.
the preceding period. Dual power has become intolerable for both sides. The fragile edifice of the “Contact Committee” is tottering. “Crisis of power” and “ministerial re-shuffle” are the most fashionable catch-words of the day. The crisis at the front and the disruption in the rear are doing their work, strengthening the extreme flanks and squeezing the defencist compromisers from both sides. The revolution is mobilising, causing the mobilisation of the counter-revolution. The counter-revolution, in its turn, is spurring on the revolution, stirring up new waves of the revolutionary tide. The question of transferring power to the new class becomes the immediate question of the day. Were there disagreements in our Party then? Yes, there were. They were, however, of a purely practical character, despite the assertions of Trotsky, who is trying to discover a “Right” and a “Left” wing in the Party. That is to say, they were such disagreements as are inevitable where there is vigorous Party life and real Party activity.
Trotsky is wrong in asserting that the April demonstration in Petrograd gave rise to disagreements in the Central Committee. The Central Committee was absolutely united on this question and condemned the attempt of a group of comrades to arrest the Provisional Government at a time when the Bolsheviks were in a minority both in the Soviets and in the army. Had Trotsky written the “history” of October not according to Sukhanov, but according to authentic documents, he would easily have convinced himself of the error of his assertion. Trotsky is absolutely wrong in asserting that the attempt, “on Lenin’s initiative,” to arrange a demonstration on June 10 was described as “adventurism” by the “Rightwing” members of the Central Committee. Had Trotsky not written according to Sukhanov he would surely have known that the June 10 demonstration was postponed with the full agreement of Lenin, and that he urged the necessity of postponing it in a big speech he delivered at the well-known meeting of the Petrograd Committee (see minutes of the Petrograd Committee). Trotsky is absolutely wrong in speaking about “tragic” disagreements in the Central Committee in connection with the July armed demonstration. Trotsky is simply inventing in asserting that some members of the leading group in the Central Committee “could not but regard the July episode as a harmful adventure.” Trotsky, who was then not yet a member of our Central Committee and was merely our Soviet parliamentary, might, of course, not have known that the Central Committee regarded the July demonstration only as a means of sounding the enemy, that the Central Committee (and Lenin) did not want to convert, did not even think of converting, the demonstration into an uprising at a time when the Soviets in the capitals still supported the defencists. It is quite possible that some Bolsheviks did whimper over the July defeat. I know, for example, that some of the Bolsheviks who were arrested at the time were even prepared to desert our ranks. But to draw inferences from this against certain supposed “Rights,” supposed to be members of the Central Committee, is a shameful distortion of history. Trotsky is wrong in declaring that during the Kornilov days a section of the Party leaders inclined towards the formation of a bloc with the defencists, towards supporting the Provisional Government. He, of course, is referring to those same alleged “Rights” who keep him awake at night. Trotsky is wrong, for there exist documents, such as the Central Organ of the Party of that time, which refute his statements. Trotsky refers to Lenin’s letter to the Central Committee warning against supporting Kerensky; but Trotsky fails to understand Lenin’s letters, their significance, their purpose. In his letters Lenin sometimes deliberately ran ahead, pushing into the forefront mistakes that might possibly be committed, and criticising them in advance with the object of warning the Party and of safeguarding it against mistakes. Sometimes he would even magnify a “trifle” and “make a mountain out of a molehill” for the same pedagogical purpose. The leader of the Party, especially if he is in hiding, cannot act otherwise, for he must see further than his comrades-in-arms, he must sound the alarm over every possible mistake, even over “trifles.” But to infer from such letters of Lenin’s (and he wrote quite a number of such letters) the existence of “tragic” disagreements and to trumpet them forth means not to understand Lenin’s letters, means not to know Lenin. This, probably, explains why Trotsky sometimes is wide of the mark. In short: there were no disagreements in the Central Committee during the Kornilov revolt, absolutely none. After the July defeat disagreement did indeed arise between the Central Committee and Lenin on the question of the future of the Soviets. It is known that Lenin, wishing to concentrate the Party’s attention on the task of preparing the uprising outside the Soviets, warned against any infatuation with the latter, for he was of the opinion that, having been defiled by the defencists, they had become useless. The Central Committee and the Sixth Party Congress took a more cautious line and decided that there were no grounds for excluding the possibility that the Soviets would revive. The Kornilov revolt showed that this decision was correct. This disagreement, however, was of no great consequence for the Party. Later, Lenin admitted that the line taken by the Sixth Congress had been correct. It is interesting that Trotsky has not clutched at this disagreement and has not magnified it to “monstrous” proportions. A united and solid party, the hub of the revolutionary mobilisation of the masses—such was the picture presented by our Party in that period.
3) The period of organisation of the assault (September-October). The major facts of this period: a) the convocation of the Democratic Conference and the collapse of the idea of a bloc with the Cadets; b) the Moscow and Petrograd Soviets go over to the side of the Bolsheviks;
c) the Congress of Soviets of the Northern Region; the Petrograd Soviet decides against the withdrawal of the troops;
d) the decision of the Central Committee on the uprising and the formation of the Revolutionary Military Committee of the Petrograd Soviet;
e) the Petrograd garrison decides to render the Petrograd Soviet armed support; a network of commissars of the Revolutionary Military Committee is organised;
f) the Bolshevik armed forces go into action; the members of the Provisional Government are arrested; g) the Revolutionary Military Committee of the Petrograd Soviet takes power; the Second Congress of Soviets sets up the Council of People’s Commissars. The characteristic feature of this period is the rapid growth of the crisis, the utter consternation reigning among the ruling circles, the isolation of the Socialist-Revolutionaries and Mensheviks, and the mass flight of the vacillating elements to the side of the Bolsheviks. A peculiar feature of the tactics of the revolution in this period must be noted, namely, that the revolution strove to take every, or nearly every, step in its attack in the guise of defence. Undoubtedly, the refusal to allow the troops to be withdrawn from Petrograd was an important step in the revolution’s attack; nevertheless, this attack was carried out under the slogan of protecting Petrograd from possible attack by the external enemy. Undoubtedly, the formation of the Revolutionary Military Committee was a still more important step in the attack upon the Provisional Government; nevertheless, it was carried out under the slogan of organising Soviet control over the actions of the Headquarters of the Military Area. Undoubtedly, the open transition of the garrison to the side of the Revolutionary Military Committee and the organisation of a network of Soviet Commissars marked the beginning of the uprising; nevertheless, the revolution took these steps under the slogan of protecting the Petrograd Soviet from possible action by the counter-revolution. The revolution, as it were, masked its actions in attack under the cloak of defence in order the more easily to draw the irresolute, vacillating elements into its orbit. This, no doubt, explains the outwardly defensive character of the speeches, articles and slogans of that period, the inner content of which, none the less, was of a profoundly attacking nature.
Were there disagreements in the Central Committee in that period? Yes, there were, and fairly important ones at that. I have already spoken about the disagreements over the uprising. They are fully reflected in the minutes of the meetings of the Central Committee of October 10 and 16. I shall, therefore, not repeat what I have already said. Three questions must now be dealt with: participation in the Pre-parliament, the role of the Soviets in the uprising, and the date of the uprising. This is all the more necessary because Trotsky, in his zeal to push himself into a prominent place, has “inadvertently” misrepresented the stand Lenin took on the last two questions.
Undoubtedly, the disagreements on the question of the Pre-parliament were of a serious nature. What was, so to speak, the aim of the Pre-parliament? It was: to help the bourgeoisie to push the Soviets into the background and to lay the foundations of bourgeois parliamentarism. Whether the Pre-parliament could have accomplished this task in the revolutionary situation that had arisen is another matter. Events showed that this aim could not be realised, and the Pre-parliament itself was a Kornilovite abortion. There can be no doubt, however, that it was precisely this aim that the Mensheviks and Socialist-Revolutionaries pursued in setting up the Preparliament. What could the Bolsheviks’ participation in the Pre-parliament mean under those circumstances? Nothing but deceiving the proletarian masses about the true nature of the Pre-parliament. This is the chief explanation for the passion with which Lenin, in his letters, scourged those who were in favour of taking part in the Pre-parliament. There can be no doubt that it was a grave mistake to have taken part in the Pre-parliament. It would be a mistake, however, to think, as Trotsky does, that those who were in favour of taking part in the Pre-parliament went into it for the purpose of constructive work, for the purpose of “directing the working-class movement” “into the channel of Social-Democracy.” That is not at all the case. It is not true. Had that been the case, the Party would not have been able to rectify this mistake “in two ticks” by demonstratively walking out of the Pre-parliament. Incidentally, the swift rectification of this mistake was an expression of our Party’s vitality and revolutionary might.
And now, permit me to correct a slight inaccuracy that has crept into the report of Lentsner, the “editor” of Trotsky’s works, about the meeting of the Bolshevik group at which a decision on the question of the Preparliament was taken. Lentsner says that there were two reporters at this meeting, Kamenev and Trotsky. That is not true. Actually, there were four reporters: two in favour of boycotting the Pre-parliament (Trotsky and Stalin), and two in favour of participation (Kamenev and Nogin).
Trotsky is in a still worse position when dealing with the stand Lenin took on the question of the form of the uprising. According to Trotsky, it appears that Lenin’s view was that the Party should take power in October “independently of and behind the back of the Soviet.” Later on, criticising this nonsense, which he ascribes
to
Lenin, Trotsky
“cuts
capers”
and
finally delivers the following condescending utterance:
“That would have been a mistake.” Trotsky is here uttering a falsehood about Lenin, he is misrepresenting Lenin’s views on the role of the Soviets in the uprising. A pile of documents can be cited, showing that Lenin proposed that power be taken through the Soviets, either the Petrograd or the Moscow Soviet, and not behind the back of the Soviets. Why did Trotsky have to invent this more than strange legend about Lenin?
Nor is Trotsky in a better position when he “analyses” the stand taken by the Central Committee and Lenin on the question of the date of the uprising. Reporting the famous meeting of the Central Committee of October 10, Trotsky asserts that at that meeting “a resolution was carried to the effect that the uprising should take place not later than October 15.” From this it appears that the Central Committee fixed October 15 as the date of the uprising and then itself violated that decision by postponing the date of the uprising to October 25. Is that true? No, it is not. During that period the Central Committee passed only two resolutions on the uprising—one on October 10 and the other on October 16. Let us read these resolutions.
The Central Committee’s resolution of October 10: “The Central Committee recognises that the international position of the Russian revolution (the mutiny in the German navy, which is an extreme manifestation of the growth throughout Europe of the world socialist revolution, and the threat of peace[*] between the imperialists with the object of strangling the revolution in Russia) as well as the military situation (the indubitable decision of the Russian bourgeoisie and Kerensky and Co. to surrender Petrograd to the Germans), and the fact that the prole-
* Obviously, this should be “a separate peace.”—J. St. tarian party has gained a majority in the Soviets—all this, taken in conjunction with the peasant revolt and the swing of popular confidence towards our Party (the elections in Moscow), and, finally, the obvious preparations being made for a second Kornilov affair (the withdrawal of troops from Petrograd, the dispatch of Cossacks to Petrograd, the surrounding of Minsk by Cossacks. etc.)—all this places an armed uprising on the order of the day.
“Considering, therefore, that an armed uprising is inevitable, and that the time for it is fully ripe, the Central Committee instructs all Party organisations to be guided accordingly, and to discuss and decide all practical questions (the Congress of Soviets of the Northern Region, the withdrawal of troops from Petrograd, the actions of the people in Moscow and Minsk, etc.) from this point of view.”77
The resolution adopted by the conference of the Central Committee with responsible workers on October 16: “This meeting fully welcomes and wholly supports the Central Committee’s resolution, calls upon all organisations and all workers and soldiers to make thorough and most intense preparations for an armed uprising and for support of the centre set up by the Central Committee for this purpose, and expresses complete confidence that the Central Committee and the Soviet will in good time indicate the favourable moment and the suitable means for launching the attack.”78
You see that Trotsky’s memory betrayed him about the date of the uprising and the Central Committee’s resolution on the uprising.
Trotsky is absolutely wrong in asserting that Lenin underrated Soviet legality, that Lenin failed to appreciate the great importance of the All-Russian Congress of Soviets taking power on October 25, and that this was the reason why he insisted that power be taken before
October 25. That is not true. Lenin proposed that power be taken before October 25 for two reasons. Firstly, because the counter-revolutionaries might have surrendered Petrograd at any moment, which would have drained the blood of the developing uprising, and so every day was precious. Secondly, because the mistake made by the Petrograd Soviet in openly fixing and announcing the day of the uprising (October 25) could not be rectified in any other way than by actually launching the uprising before the legal date set for it. The fact of the matter is that Lenin regarded insurrection as an art, and he could not help knowing that the enemy, informed about the date of the uprising (owing to the carelessness of the Petrograd Soviet) would certainly try to prepare for that day. Consequently, it was necessary to forestall the enemy, i.e., without fail to launch the uprising before the legal date. This is the chief explanation for the passion with which Lenin in his letters scourged those who made a fetish of the date—October 25. Events showed that Lenin was absolutely right. It is well known that the uprising was launched prior to the All-Russian Congress of Soviets. It is well known that power was actually taken before the opening of the All-Russian Congress of Soviets, and it was taken not by the Congress of Soviets, but by the Petrograd Soviet, by the Revolutionary Military Committee. The Congress of Soviets merely took over power from the Petrograd Soviet. That is why Trotsky’s lengthy arguments about the importance of Soviet legality are quite beside the point.
A virile and mighty party standing at the head of the revolutionary masses who were storming and overthrowing bourgeois rule—such was the state of our Party in that period.
That is how matters stand with the legends about the preparation for October.
III
We have dealt above with the legends directed against the Party and those about Lenin spread by Trotsky and his supporters in connection with October and the preparation for it. We have exposed and refuted these legends. But the question arises: For what purpose did Trotsky need all these legends about October and the preparation for October, about Lenin and the Party of Lenin? What is the purpose of Trotsky’s new literary pronouncements against the Party? What is the sense, the purpose, the aim of these pronouncements now, when the Party does not want a discussion, when the Party is busy with a host of urgent tasks, when the Party needs united efforts to restore our economy and not a new struggle around old questions? For what purpose does Trotsky need to drag the Party back, to new discussions? Trotsky asserts that all this is needed for the purpose of “studying” October. But is it not possible to study October without giving another kick at the Party and its leader Lenin? What sort of a “history” of October is it that begins and ends with attempts to discredit the chief leader of the October uprising, to discredit the Party, which organised and carried through the uprising? No, it is not a matter here of studying October. That is not the way to study October. That is not the way to write the history of October. Obviously, there is a different “design” here, and everything goes to show that this “design” is that Trotsky by his literary pronouncements is making another (yet another!) attempt to create the conditions for substituting Trotskyism for Leninism. Trotsky needs “desperately” to discredit the Party, and its cadres who carried through the uprising, in order, after discrediting the Party, to proceed to discredit Leninism. And it is necessary for him to discredit Leninism in order to drag in Trotskyism as the “sole” “proletarian” (don’t laugh!) ideology. All this, of course (oh of course!) under the flag of Leninism, so that the dragging operation may be performed “as painlessly as possible.”
That is the essence of Trotsky’s latest literary pronouncements. That is why those literary pronouncements of Trotsky’s sharply raise the question of Trotskyism. And so, what is Trotskyism?
Trotskyism possesses three specific features which bring it into irreconcilable contradiction with Leninism. What are these features?
Firstly. Trotskyism is the theory of “permanent” (uninterrupted) revolution. But what is permanent revolution in its Trotskyist interpretation? It is revolution that fails to take the poor peasantry into account as a revolutionary force. Trotsky’s “permanent” revolution is, as Lenin said, “skipping” the peasant movement, “playing at the seizure of power.” Why is it dangerous? Because such a revolution, if an attempt had been made to bring it about, would inevitably have ended in failure, for it would have divorced from the Russian proletariat its ally, the poor peasantry. This explains the struggle that Leninism has been waging against Trotskyism ever since 1905.
How does Trotsky appraise Leninism from the standpoint of this struggle? He regards it as a theory that possesses “anti-revolutionary features.” What is this indignant opinion about Leninism based on? On the fact that at the proper time Leninism advocated and upheld the idea of the dictatorship of the proletariat and peasantry.
But Trotsky does not confine himself to this indignant opinion. He goes further and asserts: “The entire edifice of Leninism at the present time is built on lies and falsification and bears within itself the poisonous elements of its own decay” (see Trotsky’s letter to Chkheidze, 1913). As you see, we have before us two opposite lines.
Secondly. Trotskyism is distrust of the Bolshevik Party principle, of the monolithic character of the Party, of its hostility towards opportunist elements. In the sphere of organisation, Trotskyism is the theory that revolutionaries and opportunists can co-exist and form groups and coteries within a single party. You are, no doubt, familiar with the history of Trotsky’s August bloc, in which the Martovites and Otzovists, the Liquidators and Trotskyites, happily co-operated, pretending that they were a “real” party. It is well known that this patchwork “party” pursued the aim of destroying the Bolshevik Party. What was the nature of “our disagreements” at that time? It was that Leninism regarded the destruction of the August bloc as a guarantee of the development of the proletarian party, whereas Trotskyism regarded that bloc as the basis for building a “real” party.
Again, as you see, we have two opposite lines. Thirdly. Trotskyism is distrust of the leaders of Bolshevism, an attempt to discredit, to defame them. I do not know of a single trend in the Party that could compare with Trotskyism in the matter of discrediting the leaders of Leninism or the central institutions of the Party. For example, what should be said of Trotsky’s “polite” opinion of Lenin, whom he described as “a professional exploiter of every kind of backwardness in the Russian working-class movement” (ibid.)? And this is far from being the most “polite” of the “polite” opinions Trotsky has expressed.
How could it happen that Trotsky, who carried such a nasty stock-in-trade on his back, found himself, after all, in the ranks of the Bolsheviks during the October movement? It happened because at that time Trotsky abandoned (actually did abandon) that stock-in-trade; he hid it in the cupboard. Had he not performed that “operation,” real co-operation with him would have been impossible. The theory of the August bloc, i.e., the theory of unity with the Mensheviks, had already been shattered and thrown overboard by the revolution, for how could there be any talk about unity when an armed struggle was raging between the Bolsheviks and the Mensheviks? Trotsky had no alternative but to admit that this theory was useless.
The same misadventure “happened” to the theory of permanent revolution, for not a single Bolshevik contemplated the immediate seizure of power on the morrow of the February Revolution, and Trotsky could not help knowing that the Bolsheviks would not allow him, in the words of Lenin, “to play at the seizure of power.” Trotsky had no alternative but recognise the Bolsheviks’ policy of fighting for influence in the Soviets, of fighting to win over the peasantry. As regards the third specific feature of Trotskyism (distrust of the Bolshevik leaders), it naturally had to retire into the background owing to the obvious failure of the first two features. Under those circumstances, could Trotsky do anything else but hide his stock-in-trade in the cupboard and follow the Bolsheviks, considering that he had no group of his own of any significance, and that he came to the Bolsheviks as a political individual, without an army? Of course, he could not!
What is the lesson to be learnt from this? Only one: that prolonged collaboration between the Leninists and Trotsky is possible only if the latter completely abandons his old stock-in-trade, only if he completely accepts Leninism. Trotsky writes about the lessons of October, but he forgets that, in addition to all the other lessons, there is one more lesson of October, the one I have just mentioned, which is of prime importance for Trotskyism. Trotskyism ought to learn that lesson of October too.
It is evident, however, that Trotskyism has not learnt that lesson. The fact of the matter is that the old stock-in-trade of Trotskyism that was hidden in the cupboard in the period of the October movement is now being dragged into the light again in the hope that a market will be found for it, seeing that the market in our country is expanding. Undoubtedly, Trotsky’s new literary pronouncements are an attempt to revert to
Trotskyism, to “overcome” Leninism, to drag in, implant, all the specific features of Trotskyism. The new Trotskyism is not a mere repetition of the old Trotskyism; its feathers have been plucked and it is rather bedraggled; it is incomparably milder in spirit and more moderate in form than the old Trotskyism; but, in essence, it undoubtedly retains all the specific features of the old Trotskyism. The new Trotskyism does not dare to come out as a militant force against Leninism; it prefers to operate under the common flag of Leninism, under the slogan of interpreting, improving Leninism. That is because it is weak. It cannot be regarded as an accident that the appearance of the new Trotskyism coincided with Lenin’s departure. In Lenin’s lifetime it would not have dared to take this risky step.
What are the characteristic features of the new Trotskyism? 1) On the question of “permanent” revolution. The new Trotskyism does not deem it necessary openly to uphold the theory of “permanent” revolution. It “simply” asserts that the October Revolution fully confirmed the idea of “permanent” revolution. From this it draws the following conclusion: the important and acceptable part of Leninism is the part that came after the war, in the period of the October Revolution; on the other hand, the part of Leninism that existed before the war, before the October Revolution, is wrong and unacceptable. Hence, the Trotskyites’ theory of the division of Leninism into two parts: pre-war Leninism, the “old,” “useless” Leninism with its idea of the dictatorship of the proletariat and peasantry, and the new, post-war, October Leninism, which they count on adapting to the requirements of Trotskyism. Trotskyism needs this theory of the division of Leninism as a first, more or less “acceptable” step that is necessary to facilitate further steps in its struggle against Leninism.
But Leninism is not an eclectic theory stuck together out of diverse elements and capable of being cut into parts. Leninism is an integral theory, which arose in 1903, has passed the test of three revolutions, and is now being carried forward as the battle-flag of the world proletariat.
“Bolshevism,” Lenin said, “as a trend of political thought and as a political party, has existed since 1903. Only the history of Bolshevism during the whole period of its existence can satisfactorily explain why it was able to build up and to maintain under most difficult conditions the iron discipline needed for the victory of the proletariat” (see Vol. XXV, p. 174).
Bolshevism and Leninism are one. They are two names for one and the same thing. Hence, the theory of the division of Leninism into two parts is a theory intended to destroy Leninism, to substitute Trotskyism for Leninism.
Needless to say, the Party cannot reconcile itself to this grotesque theory.
2) On the question of the Party principle. The old Trotskyism tried to undermine the Bolshevik Party principle by means of the theory (and practice) of unity with the Mensheviks. But that theory has suffered such disgrace that nobody now even wants to mention it. To undermine the Party principle, present-day Trotskyism has invented the new, less odious and almost “democratic” theory of contrasting the old cadres to the younger
Party members. According to Trotskyism, our Party has not a single and integral history. Trotskyism divides the history of our Party into two parts of unequal importance: pre-October and post-October. The pre-October part of the history of our Party is, properly speaking, not history, but “pre-history,” the unimportant or, at all events, not very important preparatory period of our Party. The post-October part of the history of our Party, however, is real, genuine history. In the former, there are the “old,” “pre-historic,” unimportant cadres of our Party. In the latter there is the new, real, “historic” Party. It scarcely needs proof that this singular scheme of the history of the Party is a scheme to disrupt the unity between the old and the new cadres of our Party, a scheme to destroy the Bolshevik Party principle. Needless to say, the Party cannot reconcile itself to this grotesque scheme.
3) On the question of the leaders of Bolshevism. The old Trotskyism tried to discredit Lenin more or less openly, without fearing the consequences. The new Trotskyism is more cautious. It tries to achieve the purpose of the old Trotskyism by pretending to praise, to exalt Lenin. I think it is worth while quoting a few examples.
The Party knows that Lenin was a relentless revolutionary; but it knows also that he was cautious, that he disliked reckless people and often, with a firm hand, restrained those who were infatuated with terrorism, including Trotsky himself. Trotsky touches on this subject in his book On Lenin, but from his portrayal of Lenin one might think that all Lenin did was “at every opportunity to din into people’s minds the idea that terrorism was inevitable.” The impression is created that Lenin was the most bloodthirsty of all the bloodthirsty Bolsheviks. For what purpose did Trotsky need this uncalledfor and totally unjustified exaggeration? The Party knows that Lenin was an exemplary Party man, who did not like to settle questions alone, without the leading collective body, on the spur of the moment, without careful investigation and verification. Trotsky touches upon this aspect, too, in his book. But the portrait he paints is not that of Lenin, but of a sort of Chinese mandarin, who settles important questions in the quiet of his study, by intuition.
Do you want to know how our Party settled the question of dispersing the Constituent Assembly? Listen to Trotsky:
“‘Of course, the Constituent Assembly will have to be dispersed,’ said Lenin, ‘but what about the Left Socialist-Revolutionaries?’ “But our apprehensions were greatly allayed by old Natanson. He came in to ‘take counsel’ with us, and after the first few words he said:
“‘We shall probably have to disperse the Constituent Assembly by force.’ “‘Bravo!’ exclaimed Lenin. ‘What is true is true! But will your people agree to it?’
“‘Some of our people are wavering, but I think that in the end they will agree,’ answered Natanson.” That is how history is written.
Do you want to know how the Party settled the question about the Supreme Military Council? Listen to Trotsky:
“‘Unless we have serious and experienced military experts we shall never extricate ourselves from this chaos,’ I said to Vladimir Ilyich after every visit to the Staff.
“‘That is evidently true, but they might betray us. . . .’
“‘Let us attach a commissar to each of them.’ “‘Two would be better,’ exclaimed Lenin, ‘and strong handed ones. There surely must be strong-handed Communists in our ranks.’
“That is how the structure of the Supreme Military Council arose.”
That is how Trotsky writes history.
Why did Trotsky need these “Arabian Nights” stories derogatory to Lenin? Was it to exalt V. I. Lenin, the leader of the Party? It doesn’t look like it. The Party knows that Lenin was the greatest Marxist of our times, a profound theoretician and a most experienced revolutionary, to whom any trace of Blanquism was alien. Trotsky touches upon this aspect, too, in his book. But the portrait he paints is not that of the giant Lenin, but of a dwarf like Blanquist who, in the October days, advises the Party “to take power by its own hand, independently of and behind the back of the Soviet.” I have already said, however, that there is not a scrap of truth in this description.
Why did Trotsky need this flagrant . . . inaccuracy? Is this not an attempt to discredit Lenin “just a little”? Such are the characteristic features of the new Trotskyism.
What is the danger of this new Trotskyism? It is that Trotskyism, owing to its entire inner content, stands every chance of becoming the centre and rallying point of the non-proletarian elements who are striving to weaken, to disintegrate the proletarian dictatorship. You will ask: what is to be done now? What are the Party’s immediate tasks in connection with Trotsky’s new literary pronouncements?
Trotskyism is taking action now in order to discredit Bolshevism and to undermine its foundations. It is the duty of the Party to bury Trotskyism as an ideological trend. There is talk about repressive measures against the opposition and about the possibility of a split. That is nonsense, comrades. Our Party is strong and mighty. It will not allow any splits. As regards repressive measures, I am emphatically opposed to them. What we need now is not repressive meas ures, but an extensive ideological struggle against renascent Trotskyism. We did not want and did not strive for this literary discussion. Trotskyism is forcing it upon us by its anti-Leninist pronouncements. Well, we are ready, comrades.
Pravda, No. 269,
November 26, 1924
Товарищи! После обстоятельного доклада Каменева мне остается сказать немного. Я
ограничусь поэтому разоблачением некоторых легенд, распространяемых Троцким и
его единомышленниками об Октябрьском восстании, о роли Троцкого в восстании, о
партии и подготовке Октября и т.д. Здесь же я коснусь троцкизма как своеобразной
идеологии, несовместимой с ленинизмом, и задач партии в связи с последними
литературными выступлениями Троцкого.
I. Факты об Октябрьском восстании
Прежде всего об Октябрьском восстании. Среди членов партии усиленно
распространяют слухи о том, что ЦК в целом был будто бы против восстания в
октябре 1917 года. Рассказывают обычно, что 10 октября, когда ЦК принял решение
об организации восстания, ЦК в своем большинстве высказался сначала против
восстания, но в это время ворвался будто бы на заседание ЦК один рабочий и
сказал: “Вы решаете вопрос против восстания, а я вам говорю, что восстание
все-таки будет, несмотря ни на что”. И вот после этих угроз ЦК, будто бы
струсивши, вновь поставил вопрос о восстании и принял решение об организации
восстания.
Это не простой слух, товарищи. Об этом пишет известный Джон Рид в своей книге
“Десять дней”, который стоял далеко от нашей партии и, конечно, не мог знать
истории нашего конспиративного собрания от 10 октября, попав, ввиду этого, на
удочку сплетен, идущих от господ Сухановых. Этот рассказ передается и
повторяется потом в ряде брошюр, принадлежащих перу троцкистов, между прочим, в
одной из последних брошюр об Октябре, написанной Сыркиным. Эти слухи усиленно
поддерживаются последними литературными выступлениями Троцкого.
Едва ли нужно доказывать, что все эти и подобные им арабские сказки не
соответствуют действительности, что ничего подобного на самом деле не было на
заседании ЦК, да и не могло быть. Мы могли бы ввиду этого пройти мимо этих
нелепых слухов: мало ли вообще слухов фабрикуется в кабинетах оппозиционеров или
стоящих вдали от партии людей. Мы, действительно, так и поступали до сего
времени, не обращая внимания, например, на ошибки Джона Рида и не заботясь об
исправлении этих ошибок. Но после последних выступлений Троцкого пройти мимо
таких легенд уже нельзя, ибо на таких легендах стараются теперь воспитывать
молодежь и, к несчастью, кой-каких результатов уже добились в этом отношении. Я
должен ввиду этого противопоставить этим нелепым слухам действительные факты.
Я беру протоколы заседания ЦК нашей партии от 10 (23) октября 1917 года.
Присутствуют: Ленин, Зиновьев, Каменев, Сталин, Троцкий, Свердлов, Урицкий,
Дзержинский, Коллонтай, Бубнов, Сокольников, Ломов. Обсуждается вопрос о текущем
моменте и восстании. После прений голосуется резолюция товарища Ленина о
восстании. Резолюция принимается большинством 10 против 2. Кажется, ясно: ЦК
большинством 10 против 2 постановил перейти к непосредственной практической
работе по организации восстания. Центральный Комитет выбирает на этом же
заседании политический центр по руководству восстанием под названием
Политического бюро в составе: Ленина, Зиновьева, Сталина, Каменева, Троцкого,
Сокольникова и Бубнова.
Таковы факты.
Эти протоколы сразу разрушают несколько легенд. Они разрушают легенду о том, что
ЦК в своем большинстве стоял будто бы против восстания. Они разрушают также
легенду о том, что ЦК в вопросе о восстании стоял будто бы перед расколом. Из
протоколов ясно, что противники немедленного восстания – Каменев и Зиновьев –
вошли в орган политического руководства восстанием наравне со сторонниками
восстания. Ни о каком расколе не было и не могло быть речи.
Троцкий уверяет, что в лице Каменева и Зиновьева мы имели в Октябре правое крыло
нашей партии, почти что социал-демократов. Непонятно только: как могло
случиться, что партия обошлась в таком случае без раскола; как могло случиться,
что разногласия с Каменевым и Зиновьевым продолжались всего несколько дней; как
могло случиться, что эти товарищи, несмотря на разногласия, ставились партией
на важнейшие посты, выбирались в политический центр восстания и пр.? В партии
достаточно известна беспощадность Ленина в отношении социал-демократов; партия
знает, что Ленин ни на одну минуту не согласился бы иметь в партии, да еще на
важнейших постах, социал-демократически настроенных товарищей. Чем объяснить,
что партия обошлась без раскола? Объясняется это тем, что, несмотря на
разногласия, мы имели в лице этих товарищей старых большевиков, стоящих на общей
почве большевизма. В чем состояла эта общая почва? В единстве взглядов на
основные вопросы: о характере русской революции, о движущих силах революции, о
роли крестьянства, об основах партийного руководства и т.д. Без такой общей
почвы раскол был бы неминуем. Раскола не было, а разногласия длились всего
несколько дней, потому и только потому, что мы имели в лице Каменева и Зиновьева
ленинцев, большевиков.
Перейдем теперь к легенде об особой роли Троцкого в Октябрьском восстании.
Троцкисты усиленно распространяют слухи о том, что вдохновителем и единственным
руководителем Октябрьского восстания являлся Троцкий. Эти слухи особенно
усиленно распространяются так называемым редактором сочинений Троцкого,
Ленцнером. Сам Троцкий, систематически обходя партию, ЦК партии и Петроградский
комитет партии, замалчивая руководящую роль этих организаций в деле восстания и
усиленно выдвигая себя как центральную фигуру Октябрьского восстания, вольно или
невольно, способствует распространению слухов об особой роли Троцкого в
восстании. Я далек от того, чтобы отрицать несомненно важную роль Троцкого в
восстании. Но должен сказать, что никакой особой роли в Октябрьском восстании
Троцкий не играл и играть не мог, что, будучи председателем Петроградского
Совета, он выполнял лишь волю соответствующих партийных инстанций, руководивших
каждым шагом Троцкого. Обывателям, вроде Суханова, все это может показаться
странным, но факты, действительные факты, целиком и полностью подтверждают это
мое утверждение.
Возьмем протоколы следующего заседания ЦК от 16 (29) октября 1917 года.
Присутствуют члены ЦК, плюс представители Петроградского комитета, плюс
представители военной организации, фабзавкомов, профсоюзов, железнодорожников. В
числе присутствующих, кроме членов ЦК, имеются: Крыленко, Шотман, Калинин,
Володарский, Шляпников, Лацис и др. Всего 25 человек. Обсуждается вопрос о
восстании с чисто практически-организационной стороны. Принимается резолюция
Ленина о восстании большинством 20 против 2, при 3 воздержавшихся. Избирается
практический центр по организационному руководству восстанием. Кто же попадает в
этот центр? В этот центр выбираются пятеро: Свердлов, Сталин, Дзержинский,
Бубнов, Урицкий. Задачи практического центра: руководить всеми практическими
органами восстания согласно директивам Центрального Комитета. Таким образом, на
этом заседании ЦК произошло, как видите, нечто “ужасное”, т.е. в состав
практического центра, призванного руководить восстанием, “странным образом” не
попал “вдохновитель”, “главная фигура”, “единственный руководитель” восстания,
Троцкий. Как примирить это с ходячим мнением об особой роли Троцкого? Не правда
ли, несколько “странно” все это, как сказал бы Суханов, или как сказали бы
троцкисты. Между тем, здесь нет, собственно говоря, ничего странного, ибо
никакой особой роли ни в партии, ни в Октябрьском восстании не играл и не мог
играть Троцкий, человек сравнительно новый для нашей партии в период Октября.
Он, как и все ответственные работники, являлся лишь исполнителем воли ЦК и его
органов. Кто знаком с механикой партийного руководства большевиков, тот поймет
без особого труда, что иначе и не могло быть: стоило Троцкому нарушить волю ЦК,
чтобы лишиться влияния на ход дел. Разговоры об особой роли Троцкого есть
легенда, распространяемая услужливыми “партийными” кумушками.
Это не значит, конечно, что Октябрьское восстание не имело своего вдохновителя.
Нет, у него был свой вдохновитель и руководитель. Но это был Ленин, а не
кто-либо другой, тот самый Ленин, чьи резолюции принимались ЦК при решении
вопроса о восстании, тот самый Ленин, которому подполье не помешало быть
действительным вдохновителем восстания, вопреки утверждению Троцкого. Глупо и
смешно пытаться теперь болтовней о подполье замазать тот несомненный факт, что
вдохновителем восстания был вождь партии В.И. Ленин.
Таковы факты.
Допустим, говорят нам, но нельзя отрицать того, что Троцкий хорошо дрался в
период Октября. Да, это верно, Троцкий действительно хорошо дрался в Октябре. Но
в период Октября хорошо дрался не только Троцкий, недурно дрались даже такие
люди, как левые эсеры, стоявшие тогда бок о бок с большевиками. Вообще я должен
сказать, что в период победоносного восстания, когда враг изолирован, а
восстание нарастает, нетрудно драться хорошо. В такие моменты даже отсталые
становятся героями.
Но борьба пролетариата не представляет сплошного наступления, сплошной цепи
успехов. Борьба пролетариата имеет также свои испытания, свои поражения.
Настоящим революционером является не тот, кто проявляет мужество в период
победоносного восстания, но тот, кто, умея драться хорошо при победоносном
наступлении революции, умеет вместе с тем проявить мужество в период отступления
революции, в период поражения пролетариата, кто не теряет голову и не дрейфит
при неудачах революции, при успехах врага, кто не ударяется в панику и не
впадает в отчаяние в период отступления революции. Недурно дрались левые эсеры в
период Октября, поддерживая большевиков. Но кому не известно, что эти “храбрые”
бойцы ударились в панику в период Бреста, когда наступление германского
империализма бросило их в отчаяние и в истерику. Крайне печально, но факт
несомненный, что у Троцкого, хорошо дравшегося в период Октября, не хватило
мужества в период Бреста, в период временных неудач революции, для того, чтобы
проявить достаточную стойкость в эту трудную минуту и не пойти по стопам левых
эсеров. Бесспорно, что момент был трудный, нужно было проявить особое мужество и
железное спокойствие для того, чтобы не растеряться, вовремя отступить, вовремя
принять мир, вывести пролетарскую армию из-под удара германского империализма,
сохранить крестьянские резервы и, получив таким образом передышку, ударить потом
на врага с новыми силами. Но такого мужества и такой революционной стойкости, к
сожалению, не оказалось у Троцкого в эту трудную минуту.
По мнению Троцкого, основной урок пролетарской революции состоит в том, чтобы
“не сдрейфить” во время Октября. Это неверно, ибо это утверждение Троцкого
содержит лишь частицу правды об уроках революции. Вся правда об уроках
пролетарской революции состоит в том, чтобы “не сдрейфить” не только в дни
наступления революции, но и в дни ее отступления, когда враг берет верх, а
революция терпит неудачи. Революция не исчерпывается Октябрем. Октябрь есть лишь
начало пролетарской революции. Плохо, если дрейфят при подымающемся восстании.
Еще хуже, если дрейфят при тяжелых испытаниях революции, после взятия власти.
Удержание власти на другой день революции не менее важно, чем взятие власти.
Если Троцкий сдрейфил в период Бреста, в период тяжелых испытаний нашей
революции, когда дело чуть было не дошло до “сдачи” власти, то он должен понять,
что октябрьские ошибки Каменева и Зиновьева тут совершенно не при чем.
Так обстоит дело с легендами об Октябрьском восстании.
II. Партия и подготовка Октября
Перейдем теперь к вопросу о подготовке Октября. Послушав Троцкого, можно
подумать, что партия большевиков весь подготовительный период от марта до
октября только и делала, что топталась на месте, разъедалась внутренними
противоречиями и всячески мешала Ленину, и если бы не Троцкий, то неизвестно,
чем кончилось бы дело Октябрьской революции. Несколько забавно слышать эти
странные речи о партии от Троцкого, объявившего в том же “предисловии” к III
тому, что “основным инструментом пролетарского переворота служит партия”, что
“без партии, помимо партии, в обход партии, через суррогат партии пролетарская
революция победить не может”, причем сам аллах не поймет, как могла победить
наша революция, если “основной ее инструмент” оказался негодным, а “в обход
партии” нет, оказывается, никакой возможности победить. Но странностями угощает
нас Троцкий не впервые. Надо думать, что забавные речи о нашей партии относятся
к числу обычных странностей Троцкого.
Рассмотрим вкратце историю подготовки Октября по периодам.
1) Период новой ориентировки партии (март – апрель). Основные факты этого периода:
а) свержение царизма;
б) образование Временного правительства (диктатура буржуазии);
в) появление Советов рабочих и солдатских депутатов (диктатура пролетариата и крестьянства);
г) двоевластие;
д) апрельская демонстрация;
е) первый кризис власти.
Характерной чертой этого периода является тот факт, что существуют рядом,
вместе, в одно и то же время и диктатура буржуазии, и диктатура пролетариата и
крестьянства, причем последняя доверчиво относится к первой, верит в ее мирные
стремления, добровольно отдает власть буржуазии и превращает себя, таким
образом, в ее придаток. Серьезных конфликтов между двумя диктатурами нет еще. Но
есть зато “контактная комиссия”.[72]
Это был величайший перелом в истории России и небывалый поворот в истории нашей
партии. Старая, дореволюционная платформа прямого свержения правительства была
ясна и определенна, но она уже не подходила к новым условиям борьбы. Теперь уже
нельзя было идти прямо на свержение правительства, ибо оно было связано с
Советами, находившимися под влиянием оборонцев, и партии пришлось бы вести
непосильную войну и против правительства, и против Советов. Но нельзя было также
вести политику поддержки Временного правительства, ибо оно являлось
правительством империализма. Необходима была новая ориентировка партии в новых
условиях борьбы. Партия (ее большинство) шла к этой новой ориентировке ощупью.
Она приняла политику давления Советов на Временное правительство в вопросе о
мире и не решилась сразу сделать шаг вперед от старого лозунга о диктатуре
пролетариата и крестьянства к новому лозунгу о власти Советов. Эта половинчатая
политика была рассчитана на то, чтобы дать Советам разглядеть на конкретных
вопросах о мире подлинную империалистическую природу Временного правительства и
тем оторвать их от последнего. Но это была глубоко ошибочная позиция, ибо она
следила пацифистские иллюзии, лила воду на мельницу оборончества и затрудняла
революционное воспитание масс. Эту ошибочную позицию я разделял тогда с другими
товарищами по партии и отказался от нее полностью лишь в середине апреля,
присоединившись к тезисам Ленина. Нужна была новая ориентировка. Эту новую
ориентировку дал партии Ленин в своих знаменитых Апрельских тезисах [73]. Я не
распространяюсь об этих тезисах, так как они известны всем и каждому. Были ли
тогда у партии разногласия с Лениным? Да, были. Как долго длились эти
разногласия? Не более двух недель. Общегородская конференция Петроградской
организации [74] (вторая половина апреля), принявшая тезисы Ленина, была
поворотным пунктом в развитии нашей партии. Всероссийская апрельская конференция
note75 (конец апреля) лишь довершила в общероссийском масштабе дело
Петроградской конференции, сплотив вокруг единой партийной позиции девять
десятых партии.
Теперь, спустя семь лет, Троцкий злорадствует по поводу былых разногласий у
большевиков, изображая эти разногласия как борьбу чуть ли не двух партий внутри
большевизма. Но, во-первых, Троцкий тут безбожно преувеличивает и раздувает
дело, ибо партия большевиков пережила эти разногласия без малейшего потрясения.
Во-вторых, наша партия была бы кастой, а не революционной партией, если бы она
не допускала в своей среде оттенков мысли, причем известно, что разногласия
бывали у нас и в прошлом, например, в период III Думы, что, однако, не мешало
единству нашей партии. В-третьих, нелишне будет спросить, какова была тогда
позиция самого Троцкого, охотно злорадствующего теперь по поводу былых
разногласий у большевиков? Так называемый редактор сочинений Троцкого Ленцнер
уверяет, что американские письма Троцкого (март) “целиком предвосхитили”
ленинские “Письма из далека” note74 (март), легшие в основу Апрельских тезисов
Ленина. Так и сказано: “целиком предвосхитили”. Троцкий не возражает против
такой аналогии, принимая ее, видимо, с благодарностью. Но, во-первых, письма
Троцкого “совсем не похожи” на письма Ленина ни по духу, ни по выводам, ибо они
отражают целиком и полностью антибольшевистский лозунг Троцкого: “без царя, а
правительство рабочее”, лозунг, означающий революцию без крестьянства. Стоит
только просмотреть эти две группы писем, чтобы убедиться в этом. Во-вторых, чем
объяснить в таком случае, что Ленин счел нужным отмежеваться от Троцкого на
другой же день после своего приезда из-за границы? Кому не известны
неоднократные заявления Ленина о том, что лозунг Троцкого: “без царя, а
правительство рабочее”, является попыткой “перепрыгнуть через не изжившее себя
крестьянское движение”, что этот лозунг означает “игру в захват власти рабочим
правите льством”[75]?
Что может быть общего между большевистскими тезисами Ленина и антибольшевистской
схемой Троцкого с ее “игрой в захват власти”? И откуда только берется у людей
эта страсть сравнивать хибарочку с Монбланом? Для чего понадобилось Ленцнеру это
рискованное присоединение к куче старых легенд о нашей революции еще одной
легенды о “предвосхищении” в американских письмах Троцкого известных “Писем из
далека” Ленина [76]?
Недаром говорится, что услужливый медведь опаснее врага.
2) Период революционной мобилизации масс (май - август). Основные факты этого периода:
а) апрельская демонстрация в Петрограде и образование коалиционного
правительства с участием “социалистов”;
б) первомайская демонстрация в основных центрах России с лозунгом “демократического мира”;
в) июньская демонстрация в Петрограде с основным лозунгом “Долой министров-капиталистов!”;
г) июньское наступление на фронте и неудачи русской армии;
д) июльская вооруженная демонстрация в Петрограде, уход министров-кадетов из правительства;
е) привод с фронта контрреволюционных войск, разгром редакции “Правды”, борьба
контрреволюции с Советами и образование нового коалиционного правительства во
главе с Керенским;
ж) VI съезд нашей партии, давший лозунг подготовки вооруженного восстания;
з) контрреволюционное Государственное совещание и общая забастовка в Москве;
и) неудачное наступление Корнилова на Петроград, оживление Советов, отставка
кадетов и образование “Директории”.
Характерной чертой этого периода нужно считать обострение кризиса и нарушение
того неустойчивого равновесия между Советами и Временным правительством,
которое, – плохо ли, хорошо ли, – существовало в предыдущий период. Двоевластие
стало нестерпимым для обеих сторон. Хрупкое здание “контактной комиссии”
доживает последние дни. “Кризис власти” и “министерская чехарда” являлись тогда
самыми модными словечками момента. Кризис на фронте и разруха в тылу делают свое
дело, усиливая крайние фланги и сжимая с двух сторон соглашателей-оборонцев.
Революция мобилизуется, вызывая мобилизацию контрреволюции. Контрреволюция, в
свою очередь, подстегивает революцию, вызывая новые волны революционного
прилива. Вопрос о переходе власти к новому классу становится очередным вопросом
дня.
Были ли тогда разногласия в нашей партии? Да, были. Но они имели исключительно
деловой характер, вопреки уверениям Троцкого, пытающегося открыть “правое” и
“левое” крыло партии. То есть это были такие разногласия, без которых не бывает
вообще живой партийной жизни и действительной партийной работы.
Неправ Троцкий, уверяя, что апрельская демонстрация в Петрограде вызвала
разногласия внутри Центрального Комитета. Центральный Комитет был абсолютно един
в этом вопросе, осуждая попытку группы товарищей арестовать Временное
правительство в момент, когда в Советах и в армии большевики составляли
меньшинство. Если бы Троцкий писал “историю” Октября не по Суханову, а по
действительным документам, он без труда убедился бы в ошибочности своего
утверждения.
Абсолютно неправ Троцкий, утверждая, что попытка, “по инициативе Ленина”,
устроить демонстрацию 10 июня встретила обвинение в “авантюризме” со стороны
“правых” членов Центрального Комитета. Если бы Троцкий писал не по Суханову, он
знал бы наверняка, что демонстрация 10 июня была отложена в полном согласии с
Лениным, причем необходимость отсрочки защищал Ленин в большой речи на известном
заседании Петроградского комитета (см. протоколы Петроградского комитета [77]).
Совершенно неправ Троцкий, говоря о “трагических” разногласиях внутри ЦК в связи
с июльской вооруженной демонстрацией. Троцкий просто сочиняет, полагая, что
некоторые члены руководящей группы ЦК “должны были видеть в июльском эпизоде
вредную авантюру”. Троцкий, не входивший еще тогда в состав нашего ЦК и
являвшийся лишь нашим советским парламентарием, мог, конечно, и не знать, что ЦК
рассматривал июльскую демонстрацию лишь как средство прощупывания противника,
что ЦК (и Ленин) не хотели и не думали превратить демонстрацию в восстание в
момент, когда столичные Советы стояли еще за оборонцев. Вполне возможно, что
кое-кто из большевиков, действительно, хныкал в связи с июльским поражением. Мне
известно, например, что кое-кто из арестованных тогда большевиков готов был даже
покинуть наши ряды. Но умозаключать отсюда против некоторых, будто бы “правых”,
будто бы членов ЦК, – значит безбожно искажать историю.
Неправ Троцкий, заявляя, что в корниловские дни обнаружилась в части верхов
партии тенденция к блоку с оборонцами, к поддержке Временного правительства.
Речь идет, конечно, о тех самых будто бы “правых”, которые не дают спать
Троцкому. Троцкий не прав, так как есть на свете такие документы, как тогдашний
ЦО партии, опрокидывающий заявления Троцкого. Троцкий ссылается на письмо Ленина
в ЦК с предостережением против поддержки Керенского. Но Троцкий не понимает
писем Ленина, их значения, их назначения. Ленин в своих письмах иногда нарочно
забегает вперед, выдвигая на первый план те возможные ошибки, которые могут быть
допущены, и критикуя их авансом с целью предупредить партию и застраховать ее от
ошибок, или же иногда раздувает “мелочь” и делает “из мухи слона” с той же
педагогической целью. Вождь партии, особенно если он находится в подполье, иначе
и не может поступать, ибо он должен видеть дальше своих соратников и обязан бить
тревогу по поводу каждой возможной ошибки, даже по поводу “мелочей”. Но делать
из таких писем Ленина (а таких писем у него немало) вывод о “трагических”
разногласиях и трубить по этому поводу – значит не понимать писем Ленина, не
знать Ленина. Этим, должно быть, и объясняется, что Троцкий попадает иногда
пальцем в небо. Короче: никаких, ровно никаких, разногласий не было в ЦК в дни
корниловского выступления.
После июльского поражения между ЦК и Лениным действительно возникло разногласие
по вопросу о судьбе Советов. Известно, что Ленин, желая сосредоточить внимание
партии на подготовке восстания вне Советов, предостерегал от увлечения Советами,
считая, что Советы, опоганенные оборонцами, превратились уже в пустое место.
Центральный Комитет и VI съезд партии взяли более осторожную линию, решив, что
нет оснований считать исключенным оживление Советов. Корниловское выступление
показало, что решение было правильно. Впрочем, это разногласие не имело
актуального значения для партии. Впоследствии Ленин признал, что линия VI съезда
была правильна. Интересно, что Троцкий не уцепился за это разногласие и не
раздул его до “чудовищных” размеров.
Единая и сплоченная партия, стоящая в центре революционной мобилизации масс, –
такова картина положения нашей партии в этот период.
3) Период организации штурма (сентябрь – октябрь). Основные факты этого периода:
а) созыв Демократического совещания и провал идеи блока с кадетами;
б) переход Московского и Петроградского Советов на сторону большевиков;
в) съезд Советов Северной области[78] и решение Петроградского Совета против вывода войск;
г) решение ЦК партии о восстании и образование Военно-революционного комитета Петроградского Совета;
д) решение петроградского гарнизона о вооруженной поддержке Петроградского
Совета и организация системы Комиссаров Военно-революционного комитета;
е) выступление большевистских вооруженных сил и арест членов Временного правительства;
ж) взятие власти Военно-революционным комитетом Петроградского Совета и создание
Совета Народных Комиссаров II съездом Советов.
Характерной чертой этого периода нужно считать быстрое нарастание кризиса,
полную растерянность правящих кругов, изоляцию эсеров и меньшевиков и массовую
перебежку колеблющихся элементов на сторону большевиков. Следует отметить одну
оригинальную особенность тактики революции в этот период. Состоит она, эта
особенность, в том, что каждый, или почти каждый, шаг своего наступления
революция старается проделать под видом обороны. Несомненно, что отказ от вывода
войск из Петрограда был серьезным шагом наступления революции, тем не менее это
наступление было проделано под лозунгом обороны Петрограда от возможного
наступления внешнего врага. Несомненно, что образование Военно-революционного
комитета было еще более серьезным шагом наступления на Временное правительство,
тем не менее оно было проведено под лозунгом организации советского контроля над
действиями штаба округа. Несомненно, что открытый переход гарнизона на сторону
Военно-революционного комитета и организация сети советских комиссаров
знаменовали собой начало восстания, тем не менее эти шаги были проделаны
революцией под лозунгом защиты Петроградского Совета от возможных выступлений
контрреволюции. Революция как бы маскировала свои наступательные действия
оболочкой обороны для того, чтобы тем легче втянуть в свою орбиту нерешительные,
колеблющиеся элементы. Этим, должно быть, и объясняется внешне– оборонительный
характер речей, статей и лозунгов этого периода, имеющих тем не менее глубоко
наступательный характер по своему внутреннему содержанию.
Были ли разногласия в этот период внутри Центрального Комитета? Да, были, и
немаловажные. О разногласиях по вопросу о восстании я уже говорил. Они полностью
отразились в протоколах ЦК от 10 и 16 октября. Я не стану поэтому повторять уже
сказанное раньше. Необходимо теперь остановиться на трех вопросах: об участии в
предпарламенте, о роли Советов в восстании и о сроке восстания. Это тем более
необходимо, что Троцкий, в своем рвении выдвинуть себя на видное место,
“нечаянно” извратил позицию Ленина по двум последним вопросам.
Несомненно, что разногласия по вопросу о предпарламенте имели серьезный
характер. В чем состояла, так сказать, цель предпарламента? В том, чтобы помочь
буржуазии отодвинуть Советы на задний план и заложить основы буржуазного
парламентаризма. Мог ли предпарламент выполнить такую задачу при сложившейся
революционной обстановке – это другой вопрос. События показали, что эта цель
была неосуществима, а сам предпарламент представлял выкидыш корниловщины. Но
несомненно, что именно такую цель преследовали меньшевики и эсеры, создавая
предпарламент. Что могло означать при этих условиях участие большевиков в
предпарламенте? Не что иное, как введение в заблуждение пролетарских масс насчет
подлинного лица предпарламента. Этим, главным образом, и объясняется та
страстность, с которой бичует Ленин в своих письмах сторонников участия в
предпарламенте. Участие в предпарламенте было, несомненно, серьезной ошибкой.
Но было бы ошибочно думать, как это делает Троцкий, что сторонники участия пошли
в предпарламент с целью органической работы, с целью “введения рабочего
движения” “в русло социал-демократии”. Это совершенно неверно. Это неправда.
Если бы это было верно, партии не удалось бы “в два счета” ликвидировать эту
ошибку путем демонстративного ухода из предпарламента. Жизненность и
революционная мощь нашей партии в том, между прочим, и выразилась, что она мигом
исправила эту ошибку.
А затем, позвольте мне исправить маленькую неточность, вкравшуюся в сообщение
“редактора” сочинений Троцкого Ленцнера, о заседании большевистской фракции,
решившем вопрос о предпарламенте. Ленцнер сообщает, что докладчиков на этом
заседании было двое – Каменев и Троцкий. Это неверно. На самом деле докладчиков
было четверо: двое за бойкот предпарламента (Троцкий и Сталин) и двое за участие
(Каменев и Ногин).
Еще хуже обстоит дело с Троцким, когда он касается позиции Ленина по вопросу о
форме восстания. У Троцкого выходит, что, по Ленину, в октябре партия должна
была взять власть “независимо от Совета и за спиной его”. Критикуя потом эту
чепуху, приписываемую Ленину, Троцкий “скачет и играет”, разрешаясь в результате
снисходительной фразой: “Это было бы ошибкой”. Троцкий говорит тут неправду о
Ленине, он искажает взгляд Ленина на роль Советов в восстании. Можно было бы
привести целую груду документов, говорящих о том, что Ленин предлагал взятие
власти через Советы, Петроградский или Московский, а не за спиной Советов. Для
чего понадобилась Троцкому эта более чем странная легенда о Ленине?
Не лучше обстоит дело с Троцким, когда он “разбирает” позицию ЦК и Ленина по
вопросу о сроке восстания. Сообщая о знаменитом заседании ЦК от 10 октября,
Троцкий утверждает, что на этом заседании “была вынесена резолюция в том смысле,
что восстание должно произойти не позже 15 октября”. Выходит, что ЦК назначил
срок восстания на 15 октября и потом сам же нарушил это постановление, оттянув
срок восстания на 25 октября. Верно ли это? Нет, неверно. Центральный Комитет
вынес за этот период всего две резолюции о восстании – от 10 октября и от 16
октября. Зачтем эти резолюции.
Резолюция ЦК от 10 октября:
“ЦК признает, что как международное положение русской революции (восстание во
флоте в Германии как крайнее проявление нарастания во всей Европе всемирной
социалистической революции, затем угроза мира* [*Очевидно, должно быть:
“сепаратного мира”. И.Ст.] империалистов с целью удушения революции в России),
так и военное положение (несомненное решение русской буржуазии и Керенского с Кє
сдать Питер немцам), так и приобретение большинства пролетарской партией в
Советах, – все это в связи с крестьянским восстанием и с поворотом народного
доверия к нашей партии (выборы в Москве), наконец явное подготовление второй
корниловщины (вывод войск из Питера, подвоз к Питеру казаков, окружение Минска
казаками и пр.),– все это ставит на очередь дня вооруженное восстание.
Признавая таким образом, что вооруженное восстание неизбежно и вполне назрело,
ЦК предлагает всем организациям партии руководиться этим и с этой точки зрения
обсуждать и разрешать все практические вопросы (съезда Советов Северной области,
вывода войск из Питера, выступления москвичей и минчан и т.д.)”[79].
Резолюция совещания ЦК с ответственными работниками от 16 октября:
“Собрание вполне приветствует и всецело поддерживает резолюцию ЦК, призывает все
организации и всех рабочих и солдат к всесторонней и усиленнейшей подготовке
вооруженного восстания, к поддержке создаваемого для этого Центральным Комитетом
центра и выражает полную уверенность, что ЦК и Совет своевременно укажут
благоприятный момент и целесообразные способы наступления”[80].
Вы видите, что Троцкому изменила память насчет срока восстания и резолюции ЦК о восстании.
Совершенно не прав Троцкий, утверждая, что Ленин недооценивал советскую
легальность, что Ленин не понимал серьезного значения взятия власти
Всероссийским съездом Советов 25 октября, что будто бы именно поэтому Ленин
настаивал на взятии власти до 25 октября. Это неверно. Ленин предлагал взятие
власти до 25 октября по двум причинам. Во-первых, потому, что контрреволюционеры
могли в любой момент сдать Петроград, что обескровило бы подымающееся восстание
и ввиду чего дорог был каждый день. Во-вторых, потому, что ошибка Петроградского
Совета, открыто назначившего и распубликовавшего день восстания (25 октября), не
могла быть исправлена иначе, как фактическим восстанием до этого легального
срока восстания. Дело в том, что Ленин смотрел на восстание как на искусство, и
он не мог не знать, что враг, осведомленный (благодаря неосторожности
Петроградского Совета) насчет дня восстания, обязательно постарается
подготовиться к этому дню, ввиду чего необходимо было предупредить врага, т.е.
начать восстание обязательно до легального срока. Этим, главным образом, и
объясняется та страстность, с которой бичевал Ленин в своих письмах фетишистов
даты – 25 октября. События показали, что Ленин был совершенно прав. Известно,
что восстание было начато до Всероссийского съезда Советов. Известно, что власть
была взята фактически до открытия Всероссийского съезда Советов, и была она
взята не съездом Советов, а Петроградским Советом, Военно-революционным
комитетом. Съезд Советов лишь принял власть из рук Петроградского Совета. Вот
почему длинные рассуждения Троцкого о значении советской легальности являются
совершенно излишними.
Живая и мощная партия, стоящая во главе революционных масс, штурмующих и
свергающих буржуазную власть, – таково состояние нашей партии в этот период.
Так обстоит дело с легендами о подготовке Октября.
III. Троцкизм или ленинизм?
Мы говорили выше о легендах против партии и о Ленине, распространяемых Троцким и
его единомышленниками в связи с Октябрем и его подготовкой. Мы разоблачали и
опровергали эти легенды. Но вот вопрос: для чего понадобились Троцкому все эти
легенды об Октябре и подготовке Октября, о Ленине и партии Ленина? Для чего
понадобились новые литературные выступления Троцкого против партии? В чем смысл
задача, цель этих выступлений теперь, когда партия не хочет дискутировать, когда
партия завалена кучей неотложных задач, когда партия нуждается в сплоченной
работе по восстановлению хозяйства, а не в новой борьбе по старым вопросам? Для
чего понадобилось Троцкому тащить партию назад, к новым дискуссиям?
Троцкий уверяет, что все это необходимо для “изучения” Октября. Но неужели
нельзя изучать Октябрь без того, чтобы не лягнуть лишний раз партию и ее вождя
Ленина? Что это за “история” Октября, которая начинается и кончается
развенчиванием главного деятеля Октябрьского восстания, развенчиванием партии,
организовавшей и проведшей это восстание? Нет, дело тут не в изучении Октября.
Так Октябрь не изучают. Так историю Октября не пишут. Очевидно, “умысел” другой
тут есть. А “умысел” этот состоит, по всем данным, в том, что Троцкий в своих
литературных выступлениях делает еще одну (еще одну!) попытку подготовить
условия для подмены ленинизма троцкизмом. Троцкому “дозарезу” нужно развенчать
партию, ее кадры, проведшие восстание, для того, чтобы от развенчивания партии
перейти к развенчиванию ленинизма. Развенчивание же ленинизма необходимо для
того, чтобы протащить троцкизм как “единственную”, “пролетарскую” (не шутите!)
идеологию. Все это, конечно (о, конечно!), под флагом ленинизма, чтобы процедура
протаскивания прошла “максимально безболезненно”.
В этом суть последних литературных выступлений Троцкого.
Поэтому эти литературные выступления Троцкого ставят ребром вопрос о троцкизме.
Итак, что такое троцкизм?
Троцкизм содержит три особенности, ставящие его в непримиримое противоречие с ленинизмом.
Что это за особенности?
Во-первых. Троцкизм есть теория “перманентной” (непрерывной) революции. А что
такое перманентная революция в ее троцкистском понимании? Это есть революция без
учета маломощного крестьянства как революционной силы. “Перманентная” революция
Троцкого есть, как говорит Ленин, “перепрыгивание” через крестьянское движение,
“игра в захват власти”. В чем ее опасность? В том, что такая революция, если бы
ее попытались осуществить, кончилась бы неминуемым крахом, ибо она оторвала бы
от русского пролетариата его союзника, т.е. маломощное крестьянство. Этим и
объясняется та борьба, которую ведет ленинизм с троцкизмом еще с 1905 года.
Как расценивает Троцкий ленинизм с точки зрения этой борьбы? Он рассматривает
его как теорию, содержащую в себе “антиреволюционные черты”. На чем основан
такой сердитый отзыв о ленинизме? На том, что ленинизм отстаивал и отстоял в
свое время идею диктатуры пролетариата и крестьянства.
Но Троцкий не ограничивается этим сердитым отзывом. Он идет дальше, утверждая,
что: “Все здание ленинизма в настоящее время построено на лжи и фальсификации и
несет в себе ядовитое начало собственного разложения” (см. письмо Троцкого
Чхеидзе 1913 г.). Как видите, перед нами две противоположные линии.
Во-вторых. Троцкизм есть недоверие к большевистской партийности, к ее
монолитности, к ее враждебности к оппортунистическим элементам. Троцкизм в
организационной области есть теория сожительства революционеров и оппортунистов,
их группировок и группировочек в недрах единой партии. Вам, должно быть,
известна история с Августовским блоком Троцкого, где благополучно сотрудничали
между собой мартовцы и отзовисты, ликвидаторы и троцкисты, изображая из себя
“настоящую” партию. Известно, что эта лоскутная “партия” преследовала цели
разрушения большевистской партии. В чем состояли тогда “наши разногласия”? В
том, что ленинизм видел залог развития пролетарской партии в разрушении
Августовского блока, тогда как троцкизм усматривал в этом блоке базу для
создания “настоящей” партии.
Опять, как видите, две противоположные линии.
В-третьих. Троцкизм есть недоверие к лидерам большевизма, попытка к их
дискредитированию, к их развенчиванию. Я не знаю ни одного течения в партии,
которое могло бы сравниться с троцкизмом в деле дискредитирования лидеров
ленинизма или центральных учреждений партии. Чего стоит, например, “любезный”
отзыв Троцкого о Ленине, характеризуемом им как “профессиональный эксплуататор
всякой отсталости в русском рабочем движении” (см. там же). А ведь это далеко не
самый “любезный” отзыв из всех существующих “любезных” отзывов Троцкого.
Как могло случиться, что Троцкий, имеющий за спиной такой неприятный груз,
оказался все-таки в рядах большевиков во время Октябрьского движения? А
случилось это потому, что Троцкий отказался тогда (фактически отказался) от
своего груза, спрятал его в шкаф. Без этой “операции” серьезное сотрудничество с
Троцким было бы невозможно. Теория Августовского блока, т.е. теория единства с
меньшевиками, была уже разбита и выброшена вон революцией, ибо о каком единстве
могла быть речь при вооруженной борьбе между большевиками и меньшевиками?
Троцкому оставалось лишь признать факт негодности этой теории.
С теорией перманентной революции “случилась” та же неприятная история, ибо никто
из большевиков не помышлял о немедленном захвате власти на другой день после
февральской революции, причем Троцкий не мог не знать, что большевики не
позволят ему, говоря словами Ленина, <играть в захват власти”. Троцкому
оставалось лишь признать политику большевиков о борьбе за влияние в Советах, о
борьбе за завоевание крестьянства. Что касается третьей особенности троцкизма
(недоверие к большевистским лидерам), то она естественно должна была отойти на
задний план ввиду явного провала двух первых особенностей.
Мог ли Троцкий при таком положении дел не спрятать своего груза в шкаф и не
пойти за большевиками, он, не имевший за собой сколько-нибудь серьезной группы и
пришедший к большевикам как лишенный армии политический одиночка? Конечно, не
мог!
Какой же из этого урок? Урок один: длительное сотрудничество ленинцев с Троцким
возможно лишь при полном отказе последнего от старого груза, при полном его
присоединении к ленинизму. Троцкий пишет об уроках Октября, но он забывает, что
кроме всех прочих уроков есть еще один урок Октября, только что рассказанный
мной и имеющий для троцкизма первостепенное значение. Не мешало бы троцкизму
учесть и этот урок Октября.
Но этот урок, как видно, не пошел впрок троцкизму. Дело в том, что старый груз
троцкизма, спрятанный в шкаф в дни Октябрьского движения, теперь вновь
вытаскивают на свет в надежде на сбыт, – благо, рынок у нас расширяется.
Несомненно, что в новых литературных выступлениях Троцкого мы имеем попытку
вернуться к троцкизму, “преодолеть” ленинизм, протащить, насадить все
особенности троцкизма. Новый троцкизм не есть простое повторение старого
троцкизма, он довольно-таки общипан и потрепан, он несравненно мягче по духу и
умереннее по форме, чем старый троцкизм, но он, несомненно, сохраняет, по сути
дела, все особенности старого троцкизма. Новый троцкизм не решается выступать
против ленинизма как воинствующая сила, он предпочитает орудовать под общим
флагом ленинизма, подвизаясь под лозунгом истолкования, улучшения ленинизма. Это
потому, что он слаб. Нельзя считать случайностью тот факт, что выступление
нового троцкизма совпало с моментом ухода Ленина. При Ленине он не решился бы на
этот рискованный шаг.
В чем состоят характерные черты нового троцкизма?
1) По вопросу о “перманентной” революции. Новый троцкизм не считает нужным
открыто отстаивать теорию “перманентной” революции. Он “просто” устанавливает,
что Октябрьская революция целиком подтвердила идею “перманентной” революции. Из
этого он делает следующий вывод: важно и приемлемо в ленинизме то, что имело
место после войны, в период Октябрьской революции, и, наоборот, неправильно и
неприемлемо в ленинизме то, что имело место до войны, до Октябрьской революции.
Отсюда теория троцкистов о рассечении ленинизма на две части: на ленинизм
довоенный, ленинизм “старый”, “негодный”, с его идеей диктатуры пролетариата и
крестьянства, и ленинизм новый, послевоенный, Октябрьский, который рассчитывают
они приспособить к требованиям троцкизма. Эта теория рассечения ленинизма нужна
троцкизму как первый, более или менее “приемлемый” шаг, необходимый для того,
чтобы облегчить ему следующие шаги по борьбе с ленинизмом.
Но ленинизм не есть эклектическая теория, склеенная из разнообразных элементов и
допускающая возможность своего рассечения. Ленинизм есть цельная теория,
возникшая в 1903 году, прошедшая испытания трех революций и шествующая теперь
вперед как боевое знамя всемирного пролетариата.
“Большевизм, – говорит Ленин, – существует как течение политической мысли и как
политическая партия, с 1903 года. Только история большевизма за весь период его
существования может удовлетворительно объяснить, почему он мог выработать и
удержать при самых трудных условиях железную дисциплину, необходимую для победы
пролетариата” (см. т. XXV, стр. 174).
Большевизм и ленинизм – едино суть. Это два наименования одного и того же
предмета. Поэтому теория рассечения ленинизма на две части есть теория
разрушения ленинизма, теория подмены ленинизма троцкизмом.
Нечего и говорить, что партия не может примириться с этой странной теорией.
2) По вопросу о партийности. Старый троцкизм подрывал большевистскую партийность
при помощи теории (и практики) единства с меньшевиками. Но эта теория до того
оскандалилась, что о ней теперь не хотят даже и вспоминать. Для подрыва
партийности современный троцкизм придумал новую, менее скандальную и почти
“демократическую” теорию противопоставления старых кадров партийному молодняку.
Для троцкизма не существует единой и цельной истории нашей партии. Троцкизм
делит историю нашей партии на две неравноценные части, на до-октябрьскую и
по-октябрьскую. До-октябрьская часть истории нашей партии есть, собственно, не
история, а “предыстория”, неважный или, во всяком случае, не очень важный
подготовительный период нашей партии. По-октябрьская же часть истории нашей
партии есть настоящая, подлинная история. Там – “старые”, “предисторические”,
неважные кадры нашей партии. Здесь – новая, настоящая, “историческая” партия.
Едва ли нужно доказывать, что эта оригинальная схема истории партии есть схема
подрыва единства между старыми и новыми кадрами нашей партии, схема разрушения
большевистской партийности.
Нечего и говорить, что партия не может примириться с этой странной схемой.
3) По вопросу о лидерах большевизма. Старый троцкизм старался развенчать Ленина
более или менее открыто, не боясь последствий. Новый троцкизм поступает более
осторожно. Он старается сделать дело старого троцкизма под видом восхваления
Ленина, под видом его возвеличения. Я думаю, что стоит привести несколько
примеров.
Партия знает Ленина как беспощадного революционера. Но она знает также, что
Ленин был осторожен, не любил зарывающихся и нередко пресекал твердой рукой
увлекающихся террором, в том числе и самого Троцкого. Троцкий касается этой темы
в своей книге “О Ленине”. Но из его характеристики выходит, что Ленин только и
делал, что “вколачивал при каждом подходящем случае мысль о неизбежности
террора”. Получается впечатление, что Ленин был самым кровожадным из всех
кровожадных большевиков.
Для чего понадобилось Троцкому это ненужное и ничем не оправдываемое сгущение красок?
Партия знает Ленина как примерного партийца, не любящего решать вопросы
единолично, без руководящей коллегии, наскоком, без тщательного прощупывания и
проверки. Троцкий касается в своей книге и этой стороны дела. Но у него
получается не Ленин, а какой-то китайский мандарин, решающий важнейшие вопросы в
тиши кабинета, по наитию.
Вы хотите знать, как был решен нашей партией вопрос о разгоне Учредительного
собрания? Послушайте Троцкого:
“Надо, конечно, разогнать Учредительное собрание, – говорил Ленин, – но вот как насчет левых эсеров?
Нас, однако, очень утешил старик Натансон. Он зашел к нам “посоветоваться” и с
первых же слов сказал:
– А ведь придется, пожалуй, разогнать Учредительное собрание силой.
– Браво! – воскликнул Ленин, – что верно, то верно! А пойдут ли на это ваши?
– У нас некоторые колеблются, но я думаю, что, в конце концов, согласятся, – ответил Натансон”.
Так пишется история.
Вы хотите знать, как был решен партией вопрос о Высшем военном совете? Послушайте Троцкого:
“Без серьезных и опытных военных нам из этого хаоса не выбраться,-говорил я
Владимиру Ильичу каждый раз после посещения штаба.
– Это, по-видимому, верно. Да как бы не предали...
– Приставим к каждому комиссара.
– А то еще лучше двух, – воскликнул Ленин,– да рукастых. Не может же быть, чтобы
у нас не было рукастых коммунистов.
Так возникла конструкция Высшего военного совета”.
Так пишет Троцкий историю.
Для чего понадобились Троцкому эти компрометирующие Ленина арабские сказки?
Неужели для возвеличения вождя партии В. И. Ленина? Непохоже что-то.
Партия знает Ленина как величайшего марксиста нашего времени, глубокого
теоретика и опытнейшего революционера, чуждого тени бланкизма. Троцкий касается
в своей книге и этой стороны дела. Но из его характеристики получается не
великан-Ленин, а какой-то карлик-бланкист, советующий партии в Октябрьские дни
“взять власть собственной рукой, независимо от Совета и за его спиной”. Но я уже
говорил, что эта характеристика не соответствует действительности ни на йоту.
Для чего понадобилась Троцкому эта вопиющая... неточность? Не есть ли тут
попытка “маленечко” развенчать Ленина?
Таковы характерные черты нового троцкизма.
В чем состоит опасность нового троцкизма? В том, что троцкизм по всему своему
внутреннему содержанию имеет все шансы стать центром и сборным пунктом
непролетарских элементов, стремящихся к ослаблению, к разложению диктатуры
пролетариата.
Что же дальше? – спросите вы. Каковы очередные задачи партии в связи с новыми
литературными выступлениями Троцкого?
Троцкизм выступает теперь для того, чтобы развенчать большевизм и подорвать его
основы. Задача партии состоит в том, чтобы похоронить троцкизм как идейное
течение.
Говорят о репрессиях против оппозиции и о возможности раскола. Это пустяки,
товарищи. Наша партия крепка и могуча. Она не допустит никаких расколов. Что
касается репрессий, то я решительно против них. Нам нужны теперь не репрессии, а
развернутая идейная борьба против возрождающегося троцкизма.
Мы не хотели и не добивались этой литературной дискуссии. Троцкизм навязывает ее
нам своими антиленинскими выступлениями. Что ж, мы готовы, товарищи.
“Правда” № 269,
26 ноября 1924 г.
Discurso en el Pleno del grupo comunista del Consejo Central de los Sindicatos Soviéticos 19 de noviembre de 1924. Camaradas: Después del detallado informe que ha hecho Kámenev, me queda poco que decir. Me limitaré por ello a desenmascarar ciertas leyendas, propaladas por Trotski y sus correligionarios, acerca de la insurrección de Octubre, acerca del papel de Trotski en la insurrección, acerca del Partido y la preparación de Octubre, etc., etc. Además, hablaré del trotskismo como de una ideología peculiar, incompatible con el leninismo, y de las tareas del Partido en relación con los últimos escritos de Trotski.
I. Hechos acerca de la insurrección de octubre. Ante todo, acerca de la insurrección de Octubre. Entre los miembros del Partido es difundido intensamente el rumor de que el C.C., en su conjunto, estaba en contra de la insurrección en octubre de 1917. Suelen decir que el 10 de octubre, cuando el C.C. tomó el acuerdo de organizar la insurrección, la mayoría del C.C. se manifestó al principio contra la insurrección, pero que en aquel mismo instante irrumpió en el local donde se celebraba la reunión un obrero y dijo: “Vosotros os manifestáis en contra de la insurrección, pero yo os digo que, a pesar de todo, habrá insurrección”. Y cuentan, además, que después de estas amenazas el C.C. se acobardó, volvió a plantear el asunto de la insurrección y acordó organizarla. Esto, camaradas, no es simplemente un rumor. De ello habla en su libro “Diez días” el célebre John Reed, que estaba muy lejos de nuestro Partido y no podía, naturalmente, conocer la historia de nuestra reunión secreta del 10 de octubre por lo que mordió el anzuelo de las calumnias propagadas por los Sujánov. Este cuento se reproduce y repite en muchos folletos salidos de las plumas trotskistas, entre ellos uno reciente de Sirkin acerca de Octubre. Estos rumores los alimenta celosamente Trotski en sus últimos escritos. No creo que sea necesario demostrar que todos estos cuentos chinos y otros semejantes no corresponden a la verdad, que en realidad nada parecido ocurrió -ni podía ocurrir- en la reunión del C.C. Siendo así, bien podríamos desdeñar estos absurdos rumores: ¡qué rumores no se fabricarán en los despachos de los oposicionistas y de la gente lejana al Partido! Y así lo hemos venido haciendo hasta hoy, sin prestar atención a los errores de John Reed, por ejemplo, y sin preocuparnos de corregirlos. Pero, después de los últimos escritos de Trotski, ya no se pueden pasar por alto esas leyendas, pues con ellas tratan ahora de educar a la juventud y, desgraciadamente, han logrado ya en esa labor algunos resultados. Por ello debo oponer a esos absurdos rumores la verdad de los hechos. Tomo las actas de la reunión del C.C. de nuestro Partido del 10 (23) de octubre de 1917. Asisten: Lenin, Zinóviev, Kámenev, Stalin, Trotski, Sverdlov, Uritski, Dzerzhinski, Kolontay, Búbnov, Sokólnikov y Lómov. Se discute en torno al momento y a la insurrección. Después de los debates, se vota la resolución del camarada Lenin acerca de la insurrección. La resolución es aprobada por una mayoría de 10 votos contra 2. Parece que está claro: el C.C. por una mayoría de 10 votos contra 2, acuerda pasar a la organización práctica de la insurrección. En esta misma reunión, el C.C. elige un centro político para dirigir la insurrección, al que da el nombre de Buró Político. Lo forman: Lenin, Zinóviev, Stalin, Kámenev, Trotski, Sokólnikov y Búbnov. Tales son los hechos. Estas actas destruyen de golpe varias leyendas. Destruyen la leyenda de que la mayoría del C.C. era contraria a la insurrección. Destruyen también la leyenda de que en el problema de la insurrección el C.C. estuvo a punto de escindirse. Las actas evidencian que los enemigos de la insurrección inmediata -Kámenev y Zinóviev- pasaron a integrar el organismo de dirección política de la insurrección al lado de los partidarios de ella. No hubo, ni podía haber, nada parecido a una escisión. Trotski asegura que Kámenev y Zinóviev eran en Octubre el ala derecha de nuestro Partido, casi socialdemócratas. No se comprende cómo, en tal caso, no se produjo una escisión en el Partido, cómo las divergencias con Kámenev y Zinóviev duraron tan sólo unos días ni como estos camaradas, a pesar de esas divergencias, fueron colocados por el Partido en puestos de la mayor importancia y elegidos para formar parte del centro político de la insurrección, etc., etc. El Partido conoce bastante bien lo implacable que era Lenin con los socialdemócratas; el Partido sabe que Lenin no hubiera accedido ni por un instante a tener en el Partido, y menos aún en puestos de la mayor importancia, a camaradas de mentalidad socialdemócrata. ¿A qué se debió que en el Partido no se produjera una escisión? Se debió a que, a pesar de las divergencias, esos camaradas eran viejos bolcheviques y pisaban el terreno común del bolchevismo. ¿Qué terreno común era ése? La unidad
de criterios respecto a las cuestiones fundamentales: el carácter de la revolución rusa, las fuerzas motrices de la revolución, el papel del campesinado, los principios de dirección del Partido, etc. Sin eso terreno común, la escisión hubiera sido inevitable. No hubo escisión, y las divergencias duraron en total unos días, por la única y exclusiva razón de que Kámenev y Zinóviev eran leninistas, bolcheviques. Veamos ahora la leyenda sobre el papel particular de Trotski en la insurrección de Octubre. Los trotskistas propagan insistentemente rumores de que Trotski fue el inspirador y el único dirigente de la insurrección de Octubre. Esos rumores los propaga con particular empeño Lentsner, el llamado redactor de las obras de Trotski. El propio Trotski, dando sistemáticamente de lado al Partido, al C.C. del Partido y al Comité de Petrogrado del Partido, silenciando el papel dirigente de estas organizaciones en la insurrección y presentándose machaconamente a sí mismo como la figura central de la insurrección de Octubre, contribuye, quiéralo o no, a propagar esos rumores acerca de su papel particular en la insurrección. Estoy lejos de negar el papel, indudablemente importante, desempeñado por Trotski en la insurrección. Pero debo decir que Trotski no desempeñó, ni podía desempeñar, ningún papel particular en la insurrección de Octubre, y que, siendo presidente del Soviet de Petrogrado, se limitaba a cumplir la voluntad de las correspondientes instancias del Partido, que dirigían cada uno de sus pasos. A los filisteos como Sujánov todo eso puede parecerles extraño, pero los hechos, los hechos reales, confirman por entero lo que digo. Tomemos las actas de la reunión siguiente del C.C., celebrada el 16 (29) de octubre de 1917. Participan en ella los miembros del C.C. más representantes del Comité de Petrogrado y representantes de la organización militar, de los comités de fábrica, de los sindicatos y de los ferroviarios. Entre los asistentes, además de los miembros del C.C. figuran: Krilenko, Shotman, Kalinin, Volodarski, Shliápnikov, Lacis y otros. En total, 25 personas. Se discute el problema de la insurrección desde un punto de vista puramente práctico y organizativo. Se aprueba la resolución de Lenin sobre la insurrección por una mayoría de 20 votos contra 2, y 3 abstenciones. Se elige un centro práctico para dirigir la organización de la insurrección. ¿Quiénes pasan a formar parte de dicho centro? Para él son elegidos cinco camaradas: Sverdlov, Stalin, Dzerzhinski, Búbnov y Uritski. Tareas del centro práctico: dirigir todos los organismos de preparación práctica de la insurrección, de acuerdo con las directivas del Comité Central. Como veis, en esta reunión del C.C. ocurrió algo “terrible”, es decir, Trotski, el “inspirador”, la “figura principal”, el “único dirigente” de la insurrección, no fue elegido, de “modo extraño”, para el centro práctico llamado a dirigir la insurrección. ¿Cómo compaginar este hecho con esa difundida opinión acerca del papel particular de Trotski? ¿No es verdad que todo ello es algo “extraño”, como diría Sujánov, o como dirían los trotskistas? Sin embargo, no hay en ello, hablando en propiedad, nada de extraño, pues Trotski, por ser entonces relativamente nuevo en el Partido, no desempeñó ni podía desempeñar ningún papel particular en el Partido ni en la insurrección de Octubre. Lo mismo que todos los demás funcionarios en puestos de responsabilidad, era únicamente un ejecutor de la voluntad del C.C. y de sus organismos. Quien conozca el mecanismo de dirección del Partido Bolchevique, comprenderá sin gran trabajo que no podía ser de otro modo: en cuanto Trotski no hubiera acatado la voluntad del C.C., habría perdido toda influencia sobre el curso de los acontecimientos. Las habladurías acerca del papel particular de Trotski son una leyenda propagada por complacientes comadres “del Partido”. Eso no quiere decir, naturalmente, que la insurrección de Octubre no tuviera su inspirador. La insurrección tuvo su inspirador y su dirigente. Pero fue Lenin, y nadie más que Lenin, cuya resoluciones aprobó el C.C. al decidir el problema de la insurrección; Lenin, a quien la clandestinidad no impidió ser el verdadero inspirador de la insurrección, a despecho de las afirmaciones de Trotski. Es necio y ridículo querer ocultar ahora con habladurías acerca de la clandestinidad el hecho indudable de que el inspirador de la insurrección fue V. I. Lenin, el jefe del Partido. Tales son los hechos. Admitámoslo, nos dicen, pero no se puede negar que Trotski peleó en el período de Octubre. Sí, eso es cierto, Trotski peleó bien en el período de Octubre. Pero en el período de Octubre no sólo Trotski peleó bien; ni siquiera pelearon mal gentes como los eseristas de izquierdas, que entonces marchaban hombro a hombro con los bolcheviques. Debo decir, en general, que en el período de la insurrección triunfante, cuando el enemigo está aislado y la insurrección se extiende, no es difícil pelear bien. En estos momentos, hasta los elementos atrasados se hacen héroes. Pero la lucha del proletariado no es una ofensiva continua, una cadena de éxitos constantes. La lucha del proletariado tiene que pasar también por sus pruebas y sufrir sus derrotas. Y verdadero revolucionario no es quien da muestras de valor en el período de la insurrección triunfante, sino quien, peleando bien cuando la revolución despliega una ofensiva victoriosa, sabe asimismo dar muestras de valor en el período de repliegue de la revolución, que el período de derrota del proletariado; quien no pierde la cabeza y no se acobarda ante los reveses de la revolución, ante los éxitos del enemigo; quien no
¿Trotskismo o leninismo?
se deja llevar del pánico ni cae en la desesperación en el período de repliegue de la revolución. Los eseristas de izquierda no lucharon mal en el período de Octubre, apoyando a los bolcheviques. Pero ¿quién ignora que esos “denodados” combatientes se dejaron llevar del pánico en el período de Brest- Litovsk, cuando la ofensiva del imperialismo alemán les hizo caer en la desesperación y en el histerismo? Es muy de lamentar, pero es un hecho indudable que a Trotski, que peleó bien en el período de Octubre, le faltó valor en el período de Brest-Litovsk, en un período de reveses temporales de la revolución, para dar muestras de suficiente firmeza en tan difícil momento y no seguir las huellas de los eseristas de izquierda. Es indiscutible que el momento era difícil, que había que poner de manifiesto gran valentía y una serenidad extraordinaria para no desconcertarse, para replegarse a tiempo para aceptar la paz en el momento oportuno, salvar al ejército proletario del golpe que quería asestarle el imperialismo alemán, conservar las reservas campesinas y, después de haber obtenido, de tal modo, una tregua, caer sobre el enemigo con nuevas fuerzas. Pero, desgraciadamente, Trotski no tuvo esa valentía ni esa firmeza revolucionaria en un momento tan difícil. Según opina Trotski, la principal enseñanza de la revolución proletaria consiste en “no acobardarse” en Octubre. Eso es falso, porque la afirmación de Trotski no encierra más que una partícula de la verdad acerca de las enseñanzas de la revolución. Toda la verdad acerca de las enseñanzas de la revolución proletaria consiste en “no acobardarse” no sólo en los días de ofensiva de la revolución, sino tampoco en los días de repliegue, cuando el enemigo obtiene ventajas y la revolución sufre reveses. La revolución no queda circunscrita a Octubre. Octubre no es más que el comienzo de la revolución proletaria. Malo es acobardarse cuando la insurrección va en ascenso. Pero aun es peor acobardarse cuando llegan duras pruebas para la revolución, después de la toma del Poder. Mantenerse en el Poder al día siguiente de la revolución es tan importante como tomarlo. Si Trotski se acobardó en el período de Brest-Litovsk, en un período de duras pruebas para nuestra revolución, cuando la cosa llegó casi a la “entrega” del Poder, debe comprender que los errores de Kámenev y de Zinóviev en Octubre no tienen nada que ver con esto. Esto es lo que hay en cuanto a las leyendas acerca de la insurrección de Octubre.
II. El partido y la preparación de octubre. Pasemos ahora al problema de la preparación de Octubre. Escuchando a Trotski, pudría suponerse que en todo el período de preparación, de marzo a octubre, el Partido Bolchevique no hacía sino agitarse sin ton ni son; que estaba corroído por contradicciones internas y ponía a Lenin toda clase de estorbos, y que, de no haber sido por Trotski, nadie salve cómo habría terminado la Revolución de Octubre. Hasta cierto punto, divierten estas peregrinas palabras acerca del Partido en boca de Trotski, quién en el mismo “prefacio” al tomo III declara que “el fundamental instrumento de la revolución proletaria es el Partido”, que, “sin el Partido, haciendo caso omiso del Partido, dando de lado al Partido, con un sucedáneo del Partido, la revolución proletaria no puede vencer”. En fin, ni el mismísimo Alá alcanzará a comprender cómo pudo triunfar nuestra revolución si “su fundamental instrumento” resultó inservible y si, “dando de lado al Partido”, no hay ninguna posibilidad de vencer. Pero no es la primera vez que Trotski nos obsequia con tales extravagancias. Es de suponer que estos divertidos razonamientos acerca de nuestro Partido sean las habituales extravagancias de Trotski. Examinemos, brevemente, la historia de la preparación de Octubre por períodos. 1) El período de nueva orientación del Partido (marzo-abril). Hechos principales de este periodo: a) el derrocamiento del zarismo; b) la formación del Gobierno Provisional (dictadura de la burguesía); c) la aparición de los Soviets de Diputados Obreros y Soldados (dictadura del proletariado y del campesinado); d) la dualidad de poderes; e) la manifestación de abril; f) la primera crisis de Poder. El rasgo característico de este período es que existen, una al lado de otra, juntas, al mismo tiempo, la dictadura de la burguesía y la dictadura del proletariado y del campesinado, con la particularidad de que la segunda tiene confianza en la primera, supone en ella anhelos de paz, entrega voluntariamente el Poder a la burguesía y se convierte de este modo, en un apéndice suyo. Aun no hay conflictos graves entre las dos dictaduras. Pero, en cambio, hay una “comisión de enlace”70. Fue éste un grandioso viraje en la historia de Rusia y un viraje inusitado en la historia de nuestro Partido. La vieja plataforma de derrocamiento directo del gobierno, formulada antes de la revolución era clara y concreta pero ya no servía para las nuevas condiciones de la lucha. Ahora ya no se podía marchar directamente al derrocamiento del gobierno, porque estaba ligado a los Soviets, que se hallaban bajo la influencia de los defensistas, y el Partido hubiera tenido que sostener una guerra superior a sus fuerzas contra el gobierno y contra los Soviets. Pero tampoco se podía aplicar una política de apoyo al Gobierno Provisional, porque era un gobierno del imperialismo. Se imponía una nueva orientación del Partido en las nuevas condiciones de la lucha. El Partido (su mayoría) marchaba a tientas hacia esa nueva orientación. Adoptó la política de presión de
los Soviets sobre el Gobierno Provisional en el problema de la paz y no se decidió a pasar de golpe, de la vieja consigna de dictadura del proletariado y del campesinado, a la nueva consigna del Poder de los Soviets. Con esta política de medias tintas se quería que los Soviets pudieran ver en las cuestiones concretas de la paz la verdadera naturaleza imperialista del Gobierno Provisional y apartarlos así de él. Pero ésa era una posición profundamente errónea, pues engendraba ilusiones pacifistas, llevaban el agua al molino del defensismo y dificultaba la educación revolucionaria de las masas. Esa posición errónea la compartía yo entonces con otros camaradas del Partido y no la abandoné del todo hasta mediados de abril, cuando me solidarice con las tesis de Lenin. Se imponía una nueva orientación. Esa nueva orientación la dio Lenin al Partido en sus famosas Tesis de Abril71. No voy a extenderme acerca, pues todos y cada uno de vosotros las conocéis. ¿Tuvo entonces el Partido divergencias con Lenin? Si, las tuvo. ¿Cuánto duraron esas divergencias? Dos semanas, a lo sumo. La Conferencia Local de Petrogrado72 (segunda quincena de abril), que aprobó las tesis de Lenin, fue un punto crucial en el desarrollo de nuestro Partido. La Conferencia de toda Rusia celebrada a fines de abril73 no hizo más que llevar a término en escala nacional lo hecho por la Conferencia de Petrogrado, agrupado en torno a una posición única del Partido a las nueve décimas parte de este. Ahora, siete años después, Trotski manifiesta una alegría maligna por las pasadas divergencias entre los bolcheviques y las presenta casi como una lucha de dos partidos en el seno del bolchevismo. Pero, en primer lugar, Trotski exagera y abulta las cosas desmesuradamente, pues el Partido Bolchevique salió de estas divergencias sin haber sufrido la menor conmoción. En segundo lugar, nuestro Partido sería una casta, y no un partido revolucionario, si no admitiera en su seno matices del pensamiento. Además, es sabido que también en el pasado hubo entre nosotros divergencias, por ejemplo, en el período de la II Duma, lo que no fue óbice para que nuestro Partido se mantuviese unido. En tercer lugar, no estará de más que preguntemos cuál era entonces la posición del propio Trotski, que ahora manifiesta sin recato una alegría maligna con motivo de las pasadas divergencias de los bolcheviques. Lentsner, el llamado redactor de las obras de Trotski, asegura que las cartas americanas de Trotski (marzo) “se adelantaron en todo” a las “Cartas de lejos”74 de Lenin (marzo), que sirvieron de base a las Tesis de Abril de Lenin. Así lo dice: “Se adelantaron en todo”. Trotski no pone peros a esa analogía, aceptándola, por lo visto, con agradecimiento. Pero, en primer lugar, las cartas de Trotski “no se parecen en nada” a las de Lenin ni por su espíritu ni por las conclusiones, pues reflejan enteramente la consigna anti-bolchevique de Trotski “sin zar, por un gobierno obrero”, consigna que significa: revolución sin los campesinos. Basta con leer estas dos series de cartas para convencerse de ello. En segundo lugar, ¿cómo explicar, en tal caso, que Lenin estimara necesario desolidarizarse de Trotski al día siguiente de haber llegado del extranjero? ¿Quién no conoce las reiteradas declaraciones de Lenin de que la consigna de Trotski “sin zar, por un gobierno obrero” es un intento de “saltar por encima del movimiento campesino, cuyas posibilidades no han sido agotadas”, que esa consigna es “jugar a la toma del Poder por un gobierno obrero”*? ¿Qué puede haber de común entre las tesis bolcheviques de Lenin y el esquema anti-bolchevique de Trotski con su “juego a la toma del Poder? ¿De dónde saldrá esa propensión de la gente a comparar una casucha con el Monte Blanco? ¿Qué falta le hacía a Lentsner sumar tan irreflexivamente al montón de viejas leyendas sobre nuestra revolución esa otra leyenda de que las cartas americanas de Trotski “se adelantaron” a las conocidas “Cartas de lejos” de Lenin**?
* V. las Obras de Lenin, L. XX, pág. 104. V. también los informes en la Conferencia local de Petrogrado y en la Conferencia de toda Rusia del P.O.S.D.R. (b) (mediados y fines de abril de 1917). ** Entre esas leyendas hay que incluir también la muy difundida versión de que Trotski es el “único” o el “principal organizador” de las victorias en los frentes de la guerra civil. Debo declarar, camaradas, en aras de la verdad, que esa versión no corresponde en absoluto a la realidad de los hechos. Estoy lejos de negar el importante papel desempeñado por Trotski en la guerra civil. Pero debo declarar categóricamente que el alto honor de haber organizado nuestras victorias no corresponde a esta o aquella persona, sino a la gran colectividad de los obreros avanzados de nuestro país, al Partido Comunista de Rusia. Quizá no esté de más que cito algunos ejemplos. Vosotros sabéis que se consideraba a Kolchak y a Denikin los principales enemigos de la República Soviética. Sabéis que nuestro país no respiró a sus anchas hasta que no hubo derrotado a estos enemigos. Pues bien, la historia evidencia que a estos dos enemigos, es decir, a Denikin y a Kolchak, los remataron nuestras tropas a pesar de los planes de Trotski. Juzgad vosotros mismos. 1) Sobre Kolchak. Verano de 1919. Nuestras tropas avanzan contra Kolchak y combaten en las cercanías de Ufá. Se reúne el Comité Central. Trotski propone que se detenga la ofensiva en la línea del río Biélaia (cerca de Ufá), dejando los Urales en manos de Kolchak, y que se retire parte de las tropas del Frente del Este para trasladarlas al Frente del Sur. Tienen lugar acalorados debates. El Comité Central no está de acuerdo con Trotski, estimando que no se puede dejar en manos de Kolchak los Urales con sus fábricas y su red de ferrocarriles, pues allí puede reponerse fácilmente, reunir fuerzas y aparecer de nuevo a orillas del Volga. Lo primero que hay que hacer, es arrojar a Kolchak al otro lado de los Urales, a las estepas siberianas, y sólo después de ello ocuparse del
¿Trotskismo o leninismo?
Por algo se dice que un oso servicial es más peligroso que un enemigo. 2) El período de movilización revolucionaria de las masas (mayo-agosto). Hechos principales de este período: a) la manifestación de abril en Petrogrado y la formación de un gobierno de coalición, en el que participan los “socialistas”; b) las manifestaciones del Primero de Mayo en los principales centros de Rusia, con la consigna de “paz democrática”; c) la manifestación de junio en Petrogrado con la consigna fundamental de “¡Abajo los ministros capitalistas!”; d) la ofensiva de junio en el frente y los reveses del ejército ruso; e) la manifestación armada de julio en Petrogrado y la salida de los ministros demócratas- constitucionalistas del gobierno; f) la llegada de tropas contrarrevolucionarias sacadas del frente, el asalto y la destrucción de la redacción de “Pravda”, la lucha de la contrarrevolución contra los Soviets y la formación de un nuevo gobierno de coalición encabezado por Kerenski; g) el VI Congreso de nuestro Partido, que lanza la consigna de preparación de la insurrección armada; h) la contrarrevolucionaria Conferencia de Estado y la huelga general de Moscú; i) la fracasada ofensiva de Kornílov sobre Petrogrado, la vivificación de los Soviets, la dimisión de los demócratas constitucionalistas y la formación del “Directorio”. El rasgo característico de este período es la agudización de la crisis y la ruptura del inestable equilibrio entre los Soviets y le Gobierno Provisional, equilibrio que -bien o mal- existía en el período precedente. La dualidad de poderes se ha
traslado de tropas al Sur. El Comité Central rechaza el plan de Trotski. Este presenta la dimisión. El Comité Central no la acepta. El Comandante en Jefe, Vacietis, partidario del plan de Trolski, dimite. Su puesto lo ocupa un nuevo Comandante en Jefe, Kámenev. A partir de este momento, Trotski deja de participar directamente en los asuntos del Frente del Este. 2. Sobre Denikin. Otoño de 1919. La ofensiva contra Denikin no da el resultado apetecido. El “anillo de hierro” en torno a Mámontov (la incursión de Mámontov) fracasa, sin duda alguna. Denikín toma Kursk. Denikin se aproxima a Oriol. Trotski es llamado del Frente del Sur para que asista a una reunión del Comité Central. El Comité Central estima que la situación es alarmante y acuerda enviar al Frente del Sur a nuevos dirigentes militares y retirar de allí a Trotski. Los nuevos dirigentes militares exigen la “no ingerencia” de Trotski en los asuntos del Frente del Sur. Trotski deja de participar directamente en los asuntos del Frente del Sur. Las operaciones en el Frente del Sur, incluida la toma de Rostov del Don y de Odessa, se desarrollan sin Trotski. Que prueben a refutar estos hechos. hecho insostenible para ambas partes. El frágil edificio de la “comisión de enlace” vive sus últimos días. “Crisis de Poder” y “carrusel ministerial” eran en aquellos tiempos las palabras más en boga. La crisis en el frente y la ruina en la retaguardia hacen su obra, reforzando los flancos extremos y presionando por ambos lados a los conciliadores defensistas. La revolución se moviliza, haciendo con ello que se movilice la contrarrevolución. La contrarrevolución, a su vez, espolea a la revolución, suscitando nuevas oleadas de la marea revolucionaria. La cuestión del paso del Poder a una nueva clase se pone a la orden del día. ¿Había entonces divergencias en nuestro Partido? Sí, las había. Pero se referían exclusivamente a cuestiones de carácter práctico, contrariamente a lo que afirma Trotski quien trata de descubrir un ala “derecha” y un ala “izquierda” en el Partido. Es decir, había esas divergencias sin las que, en general, no existe una vida activa de Partido y un verdadero trabajo de Partido. No tiene razón Trotski cuando afirma que la manifestación de abrir en Petrogrado suscitó divergencias en el seno del Comité Central. El Comité Central se mantuvo absolutamente unánime en esta cuestión, condenando el intento de un grupo de camaradas de detener al Gobierno Provisional en un momento en que los bolcheviques estaban en minoría en los Soviets y en el ejército. Si Trotski no escribiera la “historia” de Octubre a lo Sujánov, sino basándose en documentos fidedignos, se convencería sin gran trabajo de que su afirmación es errónea. No tiene absolutamente ninguna razón Trotski cuando afirma que el intento, “a iniciativa de Lenin”, de organizar una manifestación el 10 de junio fue tachado de “aventura” por los “derechistas” del Comité Central. Si Trotski no escribiera a lo Sujánov, sabría seguramente que la manifestación del 10 de junio fue aplazada de pleno acuerdo con Lenin y que precisamente Lenin defendió la necesidad de aplazarla en un gran discurso pronunciado en la conocida reunión del Comité de Petrogrado (v. las actas de Comité de Petrogrado75). No tiene ninguna razón Trotski cuando habla de divergencias “trágicas” en el seno del C.C. con motivo de la manifestación armada de julio. Trotski, sencillamente, inventa, suponiendo que algunos miembros del grupo dirigente del C.C. “debían ver en el episodio de julio una aventura nociva”. Trotski, que entonces aun no formaba parte de nuestro C.C. y era tan sólo un parlamentario nuestro en los Soviets, podía, naturalmente, no saber que el C.C. consideraba la manifestación de julio como un mero medio para tantear al enemigo; que el C.C. (y Lenin) no querían ni pensaban convertir la manifestación en insurrección en un momento en que los Soviets de la capital seguían aún a los defensistas. Es muy posible que algunos de los bolcheviques lloriquearan, en efecto, con motivo de la derrota de julio. Yo sé, por
ejemplo, que algunos de los bolcheviques detenidos entonces estaban incluso dispuestos a abandonar nuestras filas. Pero hacer de aquí deducciones contra algunos supuestos “derechistas”, a los que se dice miembros del C.C., es tergiversar desvergonzadamente la historia. No tiene razón Trotski cuando declara que en los días de la korniloviada se puso de manifiesto en parte de los dirigentes del Partido la tendencia a concertar un bloque con los defensistas, a apoyar al Gobierno Provisional. Se trata, naturalmente, de esos mismos supuestos “derechistas” que quitan el sueño a Trotski. Trotski no tiene razón, pues existen tales documentos como el Órgano Central del Partido, que echa por tierra la declaración de Trotski. Este invoca la carta de Lenin al C.C. previniendo contra el apoyo a Kerenski. Pero Trotski no comprende las cartas de Lenin, ni su significado, ni su misión. A veces, Lenin se adelanta deliberadamente en sus cartas a los acontecimientos, llevando a un primer plano errores posibles, y criticándolos por anticipado, a fin de prevenir al Partido y ponerlo a salvo de ellos, o, a veces, exagera las “pequeñeces” y hace “de una mosca un elefante”, con el mismo fin pedagógico. El jefe del Partido, sobre todo si se encuentra en la clandestinidad, no puede obrar de otro modo, pues debe ver más allá que sus compañeros de lucha y está obligado a dar la señal de alarma con motivo de cualquier error posible, incluso con motivo de “pequeñeces”. Pero sacar de estas cartas de Lenin (que no son pocas) la conclusión de que hubo divergencias “trágicas” y alborotar a cuenta de ello significa no comprender las cartas de Lenin, no conocer a Lenin. Quizá sea ésta la explicación de que Trotski no dé a veces en el clavo. Resumiendo: en el C.C. no hubo ninguna divergencia, absolutamente ninguna, en los días de la intentona de Kornílov. Después de la derrota de julio, entre el C.C. y Lenin surgieron, efectivamente, divergencias respecto a la suerte de los Soviets. Es sabido que Lenin, deseando concentrar la atención del Partido en los preparativos de la insurrección fuera de los Soviets, prevenía contra el excesivo entusiasmo por los Soviets, considerando que éstos, envilecidos por los defensitas, ya no tenían ningún valor. El Comité Central y el VI Congreso del Partido adoptaron una línea más prudente, considerando que no había fundamento para estimar excluida una vivificación de los Soviets. La intentona de Kornílov demostró que esta decisión había sido acertada. Por lo demás, esas divergencias no fueron una cuestión de actualidad para el Partido. Lenin reconoció posteriormente que la línea del VI Congreso había sido acertada. Es interesante que Trotski no se haya aferrado a esta divergencia ni la haya abultado hasta darle proporciones “monstruosas”. Un partido unido y monolítico, centro de la movilización revolucionaria de las masas: tal es el cuadro de la situación de nuestro Partido en este período. 3) El período de organización del asalto (septiembre-octubre). Hechos principales de este período: a) la convocatoria de la Conferencia Democrática y el fracaso de la idea de formar un bloque con los demócratas constitucionalistas; b) paso de los Soviets de Moscú y de Petrogrado al lado de los bolcheviques; c) el Congreso de los Soviets de la Región del Norte76 y la resolución del Soviet de Petrogrado contra la evacuación de las tropas; d) la resolución del C.C. del Partido sobre la insurrección y la formación del Comité Militar Revolucionario del Soviet de Petrogrado; e) la resolución de la guarnición de Petrogrado sobre el apoyo armado al Soviet de Petrogrado y la organización del sistema de comisarios del Comité Militar Revolucionario; f) las fuerzas armadas de los bolcheviques se lanzan a la calle; detención de los miembros del Gobierno Provisional; g) la toma del Poder por el Comité Militar Revolucionario del Soviet de Petrogrado y la formación del Consejo de Comisarios del Pueblo por el II Congreso de los Soviets. El rasgo característico de este periodo es la rápida agravación de la crisis, el completo desconcierto de los círculos gobernantes, el aislamiento de los eseristas y los mencheviques y el paso en masa de los elementos vacilantes al lado de los bolcheviques. Conviene señalar una particularidad original de la táctica de la revolución en este periodo. Consiste esta particularidad en que cada paso, o casi cada paso, de su ofensiva la revolución procura darlo como si fuera un paso defensivo. Es indudable que la negativa a evacuar las tropas de Petrogrado fue un serio paso de la ofensiva de la revolución, pero, no obstante, esa ofensiva se hizo bajo la consigna de defensa de Petrogrado contra una posible ofensiva del enemigo exterior. Es indudable que la formación del Comité Militar Revolucionario fue un paso todavía más importante de la ofensiva contra el Gobierno Provisional, pero, no obstante, se dio bajo la consigna de organizar el control de los Soviets sobre la actividad del Estado Mayor de la Zona. Es indudable que el paso franco de la guarnición al lado del Comité Militar Revolucionario y la organización del sistema de comisarios soviéticos señalaron el comienzo de la insurrección, pero, no obstante, estos pasos los dio la revolución bajo la consigna de defensa del Soviet de Petrogrado contra posibles acciones de la contrarrevolución. Parecía como si la revolución camuflara sus acciones de ofensiva con la envoltura de la defensa para que le fuese más fácil arrastrar a su órbita a los elementos indecisos, vacilantes. A ello se debe, quizá, el carácter
¿Trotskismo o leninismo?
aparentemente defensivo de los discursos, artículos y consignas de este período, que, no obstante, tienen un carácter profundamente ofensivo por su contenido interno. ¿Hubo en este período divergencias en el seno del Comité Central? Sí, y no pequeñas. Ya he hablado de las divergencias en el problema de la insurrección, reflejadas íntegramente en las actas del C.C. del 10 y del 16 de octubre. Por ello no voy a repetir lo dicho antes. Ahora es necesario detenerse en tres cuestiones: la participación en el anteparlamento, el papel de los Soviets en la insurrección y la fecha de la insurrección. Es tanto más necesario por cuanto Trotski, en su afán de situarse en lugar visible, ha falseado “involuntariamente” la posición de Lenin en las dos últimas cuestiones. Es indudable que las divergencias respecto al anteparlamento fueron serias. ¿Cuál era el fin, por decirlo así, del anteparlamento? Ayudar a la burguesía a relegar los Soviets a segundo plano y echar los cimientos del parlamentarismo burgués. Si podía o no el anteparlamento alcanzar ese fin en la situación revolucionaria de entonces, es ya otra cuestión. Los acontecimientos demostraron que ese fin era inalcanzable y que el propio anteparlamento era un aborto de la korniloviada. Pero es indudable que con el anteparlamento los mencheviques y los eseristas perseguían precisamente ese fin. ¿A qué podía llevar en tales condiciones la participación de los bolcheviques en el anteparlamento? Únicamente a desorientar a las masas proletarias respecto a la verdadera faz del anteparlamento. A ello, principalmente, se debe la vehemencia con que fustiga Lenin en sus cartas a los defensores de la participación en el anteparlamento. La participación en el anteparlamento fue, sin duda, una grave equivocación. Pero sería erróneo suponer, como lo hace Trotski, que los defensores de la participación fueron al anteparlamento con el fin de desarrollar allí una labor orgánica, con el fin de “llevar el movimiento obrero” “al cauce de la socialdemocracia”. Eso es completamente falso. Eso es mentira. Si eso fuera cierto, el Partido no habría logrado corregir esta equivocación “en un dos por tres”, retirándose ostensiblemente del anteparlamento. La vitalidad y la fuerza revolucionaria de nuestro Partido se expresaron, entre otras cosas, en que enmendó esta equivocación en un abrir y cerrar de ojos. Ahora, permitidme que corrija una pequeña exactitud que se ha deslizado en la relación que Lentsner, el “redactor” de las obras de Trotski, hace de la reunión del grupo bolchevique en que se resolvió la cuestión del anteparlamento. Lentsner dice que en la reunión hubo dos informantes: Kámenev y Trotski. Eso no es cierto. En realidad, los informantes fueron cuatro: dos en favor del boicot del anteparlamento (Trotski y Stalin) y dos en favor de la participación (Kámenev y Noguín). Aun procede peor Trotski cuando se refiere a la posición de Lenin en cuanto a la forma de la insurrección. Según Trotski, resulta que Lenin quería que el Partido tomase en octubre el Poder “independientemente del Soviet y a espaldas de éste”. Criticando después esta necedad atribuida a Lenin, Trotski “galopa y caracolea”, soltando, por último, esta condescendiente frase. “Eso hubiera sido un error”. Aquí Trotski no dice la verdad acerca de Lenin, tergiversa la idea de Lenin acerca del papel de los Soviets en la insurrección. Podría citar un montón de documentos demostrativos de que Lenin proponía tomar el Poder a través de los Soviets, del de Petrogrado o del de Moscú, y no a espaldas de ellos. ¿Qué fin persigue Trotski con esa leyenda, más que extraña, acerca de Lenin? Trotski no procede mejor cuando “analiza” la posición del C.C. y de Lenin en cuanto a la fecha de la insurrección. Al relatar la célebre reunión del C.C. del 10 de octubre, Trotski afirma que en esta reunión “se adoptó una resolución diciendo que la insurrección debería producirse, a más tardar, el 15 de octubre”. Resulta que el C.C. señaló para el 15 de octubre la fecha de la insurrección y que luego, faltando él mismo a su acuerdo, la aplazó hasta el 25 de octubre. ¿Es cierto eso? No, no es cierto. El Comité Central sólo adoptó en este período dos resoluciones sobre la insurrección, la del 10 y la del 16 de octubre. Leamos estas resoluciones. Resolución del 10 de octubre: “El C.C. reconoce que tanto la situación internacional de la revolución rusa (insurrección en la flota alemana, manifestación extrema de la marcha ascendente, en toda Europa, de la revolución socialista mundial, y, además, la amenaza de una paz* de los imperialistas, con el fin de estrangular la revolución en Rusia) como la situación militar (decisión indudable de la burguesía rusa y de Kerenski y Cía de entregar Petrogrado a los alemanes) y la conquista de la mayoría dentro de los Soviets por el Partido proletario -todo ello, unido a la insurrección campesina y al viraje de la confianza del pueblo hacia nuestro Partido (elecciones en Moscú)-, así como, finalmente, la preparación manifiesta de una segunda korniloviada (evacuación de tropas de Petrogrado, envío de cosacos a esta capital, cerco de Minsk por los cosacos, etc.), ponen a la orden del día la insurrección armada. Reconociendo, pues, que la insurrección armada es inevitable y que ha alcanzado plena madurez, el C.C. insta a todas las organizaciones del Partido a guiarse por ello y a examinar y resolver desde este punto de vista todos los problemas prácticos (Congreso de los Soviets de la Región del Norte, evacuación de tropas de Petrogrado, acciones en Moscú y en Minsk,
* Por lo visto, debo decir: “una paz separada”. J. St.
etc.)77. Resolución de la reunión del C.C. con camaradas en puestos de responsabilidad del 16 de octubre: “La mayoría aprueba y apoya por completo la resolución del C.C., llama a todas las organizaciones y a todos los obreros y soldados a preparar en todos sus aspectos y con toda intensidad la insurrección armada y a apoyar el Centro creado para ello por el Comité Central, y expresa su plena seguridad en que el C.C. y el Soviets indicaran oportunamente el momento propicio y los procedimientos de ofensiva más convenientes”78. Ya veis que la memoria le ha sido infiel a Trotski en cuanto a la fecha de la insurrección y a la resolución del C.C. sobre la insurrección. Trotski no tiene ninguna razón cuando afirma que Lenin menospreciaba la legalidad de los Soviets, que Lenin no comprendía la gran importancia de la toma del Poder por el Congreso de los Soviets de toda Rusia el 25 de octubre y que, precisamente por ello, insistía en que se tomara el Poder antes del 25 de octubre. Eso no es cierto. Lenin proponía tomar el Poder antes del 25 de octubre por dos razones. En primer lugar, porque los contrarrevolucionarios podían entregar Petrogrado en cualquier momento, lo que hubiera enervado la insurrección en ascenso, por lo que cada día era precioso. En segundo lugar, porque el error del Soviet de Petrogrado, que señaló abiertamente e hizo pública la fecha de la insurrección (25 de octubre), no podía ser enmendado más que por la insurrección efectiva antes de esta fecha legal de la insurrección. Lo que ocurre es que Lenin consideraba la insurrección como un arte y no podía menos de saber que el enemigo, prevenido (por la imprudencia del Soviet de Petrogrado) de la fecha señalada para la insurrección, se prepararía sin falta para ese día, por lo que era imprescindible adelantársele, es decir, comenzar la insurrección, inexcusablemente, antes del plazo legal. A ello, principalmente, se debe la vehemencia con que Lenin fustigaba en sus cartas a los fetichistas del 25 de octubre. Los acontecimientos demostraron que Lenin tenía toda la razón. Sabido es que la insurrección empezó antes del Congreso de los Soviets de toda Rusia. Sabido es que el Poder fue tomado, de hecho, antes de la apertura del Congreso de los Soviets de toda Rusia, y que no lo tomó el Congreso de los Soviets sino que lo tomaron el Soviet de Petrogrado y el Comité Militar Revolucionario. El Congreso de los Soviets se limitó a recibir el Poder de manos del Soviet de Petrogrado. Por eso, los largos razonamientos de Trotski acerca de la importancia de la legalidad de los Soviets son completamente superfluos. Un partido lleno de vitalidad y fuerza, encabezando a las masas revolucionarias que se lanzan al asalto del Poder burgués y derrocan ese Poder: tal es la situación de nuestro Partido en ese período. Esto es lo que hay en cuanto a las leyendas sobre la preparación de Octubre.
III. ¿Trotskismo o leninismo? Hemos hablado anteriormente de las leyendas contra el Partido y acerca de Lenin propagadas por Trotski y sus partidarios en relación con Octubre y su preparación. Hemos desenmascarado y desmentido esas leyendas. Pero se pregunta: ¿para qué ha recurrido Trotski a todas esas leyendas acerca de Octubre y de la preparación de Octubre, acerca de Lenin y del Partido de Lenin? ¿Qué fin persiguen los nuevos escritos de Trotski contra el Partido? ¿Cuál es el sentido, el objetivo, el fin de esos escritos, ahora, cuando el Partido no quiere discutir, cuando el Partido tiene ante sí un cúmulo de tareas inaplazables, cuando el Partido necesita un trabajo acorde para restaurar la economía nacional, y no una nueva lucha sobre cuestiones viejas? ¿Para qué quiere Trotski arrastrar el Partido hacia atrás, a nuevas discusiones? Trotski asegura que todo eso es necesario para “estudiar” Octubre. Pero ¿acaso no se puede estudiar Octubre sin dar una vez más coces al Partido y a Lenin, su jefe? ¿Qué “historia” de Octubre es esa que empieza y termina desacreditando al principal dirigente de la insurrección de Octubre, desacreditando al Partido, que fue quien organizó y llevó a cabo la insurrección? No, el quid de la cuestión no reside en el estudio de Octubre. Por lo visto, hay ahí otro designio. Y ese “designio” consiste, a juzgar por todo, en que Trotski hace en sus escritos otro intento (¡uno más!) de reparar la condiciones para suplantar el leninismo por el trotskismo. Trotski necesita, “a más no poder”, desacreditar al Partido, a sus cuadros, que realizaron la insurrección, para pasar de esta labor de descrédito del Partido a la labor de descrédito del leninismo. Y el descrédito del leninismo es necesario para meter de contrabando el trotskismo, como la “única” ideología “proletaria” (¡no va en broma!). Todo ello, naturalmente (¡oh, naturalmente!), se hace bajo la bandera del leninismo, para que la operación de meter el trotskismo de contrabando sea “lo menos dolorosa posible”. Este es el fondo de los últimos escritos de Trotski. Por ello, esos escritos de Trotski plantean de plano la cuestión del trotskismo. Así, pues, ¿qué es el trotskismo? El trotskismo tiene tres particularidades, que lo ponen en contradicción insoluble con el leninismo. ¿Qué particularidades son ésas? Primera. El trotskismo es la teoría de la revolución “permanente” (ininterrumpida). Y ¿qué es la revolución permanente, tal como la entiende Trotski? Es la revolución haciendo caso omiso de los
¿Trotskismo o leninismo?
campesinos pobres como fuerza revolucionaria. La revolución “permanente” de Trotski es, como dice Lenin, “saltar” por encima del movimiento campesino, “jugar a la toma de Poder”. ¿Por qué es peligrosa esa revolución? Porque, de intentar llevarla a cabo, desembocaría en un fracaso inevitable, porque apartaría del proletariado ruso a su aliado, es decir, a los campesinos pobres. A ello se debe la lucha que el leninismo sostiene contra el trotskismo desde 1905. ¿Cómo considera Trotski el leninismo desde el punto de vista de esa lucha? Lo considera como una teoría con “rasgos antirrevolucionarios”. ¿En qué se basa tan airado juicio del leninismo? En que el leninismo defendía y logró imponer en su tiempo la idea de la dictadura del proletariado y del campesinado. Pero Trotski no se limita a ese airado juicio. Va más allá, afirmando: “Todo el edificio del leninismo se basa hoy día en la mentira y en la falsificación y lleva en sí el principio venenos de su propia descomposición” (v. la carta de Trotski a Chjeídze en 1913). Como veis, nos hallarnos ante dos líneas opuestas. Segunda. El trotskismo es la desconfianza hacia el principio bolchevique del Partido, hacia la cohesión monolítica del Partido, hacia su hostilidad a los elementos oportunistas. El trotskismo en materia de organización es la teoría de la convivencia de los revolucionarios y los oportunistas, de sus grupos y grupitos en el seno de un mismo partido. Seguramente, conocéis la historia del Bloque de Agosto de Trotski, donde colaboraban en buena armonía los martovistas y los otsovistas, los liquidadores y los trotskistas, haciéndose pasar por un “verdadero” partido. Sabido es que ese “partido” hecho de retazos perseguía el fin de destruir el Partido Bolchevique. ¿En qué consistían entonces “nuestras divergencias”? En que el leninismo veía la garantía del desarrollo del Partido proletario en la destrucción del Bloque de Agosto, mientras que el trotskismo veía en este bloque la base para la creación de un “verdadero” partido. De nuevo, como veis, dos líneas opuestas. Tercera. El trotskismo es la desconfianza en los jefes del bolchevismo, un intento de desacreditarlos, de difamarlos. No conozco ni una tendencia en el Partido que pueda compararse con el trotskismo en cuanto a la difamación de los líderes del leninismo o de las instituciones centrales del Partido. ¿Qué no vale, por ejemplo, el “amable” juicio de Trotski acerca de Lenin caracterizándolo como a un “explotador profesional de todo atraso en el movimiento obrero ruso? (v. lugar citado). Y éste no es, ni mucho menos, el más “amable” entre todos los “amables” juicios que ha emitido Trotski. ¿Cómo ha podido ocurrir que, llevando a cuestas tan desagradable fardo, Trotski figurara, a pesar de todo, en las filas de los bolcheviques durante el movimiento de Octubre? Ocurrió eso porque Trotski abandonó entonces (lo abandonó de hecho) su fardo, escondiéndolo en el armario. Sin esta “operación”, hubiera sido imposible una verdadera colaboración con Trotski. La teoría del Bloque de Agosto, es decir, la teoría de la unidad con los mencheviques, ya había sido derrotada y barrida por la revolución, pues, ¿de qué unidad podía hablarse cuando se libraba una lucha armada entre bolcheviques y mencheviques? A Trotski no le quedó más remedio que reconocer que esa teoría era inservible. Con la teoría de la revolución permanente “ocurrió” la misma desagradable historia, pues ninguno de los bolcheviques pensaba en la toma inmediata del Poder al día siguiente de la revolución de febrero, y Trotski no podía ignorar que los bolcheviques no le permitirían, como decía Lenin, “jugar a la toma del Poder”. A Trotski no le quedó más remedio que aceptar la política bolchevique de lucha por la influencia en los Soviets, de lucha por conquistar al campesinado. En cuanto a la tercera particularidad del trotskismo (la desconfianza en los líderes bolcheviques), debía, como es natural, pasar a segundo plano, en vista del evidente fracaso de las dos primeras particularidades. ¿Podía Trotski, en tal situación, no esconder su fardo en el armario y no seguir a los bolcheviques? ¿Podía obrar de otro modo Trotski, a quien no seguía ningún grupo político algo importante y que vino a los bolcheviques siendo un hombre sin ejército y en plena soledad política? ¡Naturalmente que no! ¿Qué enseñanza se desprende de esto? Una sola enseñanza: una colaboración prolongada de los leninistas con Trotski sólo es posible si éste desecha por completo su viejo fardo, si se adhiere plenamente al leninismo. Trotski escribe de las enseñanzas de Octubre, pero se olvida de que, entre ellas, hay una enseñanza de Octubre, enseñanza de que acabo de hablar, que tiene para el trotskismo una importancia primordial. Al trotskismo no le vendría mal tener también presente esta enseñanza de Octubre. Pero, a lo que se ve, esta enseñanza no le ha aprovechado al trotskismo. Lo que ocurre es que el viejo fardo del trotskismo, escondido en el armario en las jornadas del movimiento de Octubre, lo sacan ahora nuevamente a la luz del día, con la esperanza de realizarlo, ya que, afortunadamente, nuestro mercado se amplía. Es indudable que los nuevos escritos de Trotski son un intento de volver al trotskismo, de “superar” el leninismo, de meter de contrabando e imponer todas las particularidades del trotskismo. El nuevo trotskismo no es una simple repetición del viejo trotskismo, pues está muy ajado y maltrecho, es incomparablemente más blando de carácter y más moderado en las formas que el viejo trotskismo, pero, indudablemente, conserva, en el fondo, todas las particularidades del viejo trotskismo. El nuevo trotskismo no se decide a manifestarse contra una fuerza combativa contra el leninismo,
prefiere hacer sus manejos bajo la común bandera del leninismo, bajo la consigna de la interpretación y el perfeccionamiento del leninismo. Obra así por su debilidad. No puede considerarse casual el hecho de que la salida a escena del nuevo trotskismo haya coincidido con la muerte de Lenin. Si Lenin viviera, el trotskismo no se habría atrevido a dar tan arriesgado paso. ¿Cuáles son los rasgos característicos del nuevo Trotskismo? 1) La cuestión de la revolución “permanente”. El nuevo trotskismo no considera necesario defender de manera abierta la teoría de la revolución “permanente”. Deja sentado, “simplemente”, que la Revolución de Octubre ha confirmado con toda plenitud la idea de la revolución “permanente”. De ello saca la siguiente conclusión: es importante y admisible en el leninismo lo que corresponde al período de después de la guerra, al período de la Revolución de Octubre; y, por el contrario, es desacertado e inadmisible en el leninismo lo anterior a la guerra, lo anterior a la Revolución de Octubre. De aquí la teoría de los trotskistas de la división del leninismo en dos partes: el leninismo de antes de la guerra, el “viejo” leninismo, el leninismo “inservible”, con su idea de la dictadura del proletariado y el campesinado, y el leninismo nuevo, el leninismo de después de la guerra, el leninismo de Octubre, que ellos quieren adaptar a las exigencias del trotskismo. Esta teoría de la división del leninismo la necesita el trotskismo como el primer paso, más o menos “aceptable”, para facilitar sus pasos siguientes en la lucha contra el leninismo. Pero el leninismo no es una teoría ecléctica, pegada de diversos elementos y susceptible de ser dividida. El leninismo es una teoría coherente, nacida en 1903, que ha pasado por las pruebas de tres revoluciones y que ahora avanza triunfante, como bandera de combate del proletariado mundial. “El bolchevismo -dice Lenin- existe como corriente del pensamiento político y como partido político desde 1903. Sólo la historia del bolchevismo en todo el período de su existencia puede explicar de un modo satisfactorio por qué el bolchevismo pudo forjar y mantener, en las condiciones más difíciles, la disciplina férrea necesaria para la victoria del proletariado” (v. t. XXV, pág. 174). El bolchevismo y el leninismo son una y la misma cosa. Son dos denominaciones de una misma cosa. Por eso, la teoría de la división del leninismo en dos partes es la teoría de la destrucción del leninismo, la teoría de la suplantación del leninismo por el trotskismo. Huelga decir que el Partido no puede admitir esa extraña teoría. 2) La cuestión del principio del Partido. El viejo trotskismo trataba de socavar el principio bolchevique del Partido valiéndose de la teoría (y la práctica) de la unidad con los mencheviques. Pero esa teoría se puso hasta tal punto en evidencia, que ahora ni siquiera desean recordarla. Para quebrantar el principio del Partido, el trotskismo contemporáneo ha ideado una teoría nueva, una teoría menos comprometedora y casi “democrática”, la teoría de oponer a los viejos cuadros los jóvenes militantes del Partido. Para el trotskismo no existe una historia única y coherente de nuestro Partido. El trotskismo divide la historia de nuestro Partido en dos partes de desigual valor: la parte anterior a Octubre y la parte posterior a Octubre. La parte de la historia de nuestro Partido anterior a Octubre no es historia propiamente hablando, sino “prehistoria”, un período sin importancia o, en el mejor de los casos, poco importante, de preparación de nuestro Partido. La parte de la historia de nuestro Partido posterior a Octubre es verdadera historia, historia auténtica. Allí, los “viejos” cuadros de nuestro Partido, cuadros “prehistóricos” y de poco valor. Aquí, un partido nuevo, verdadero, “histórico”. No creo que sea necesario demostrar que ese original esquema de la historia del Partido es un esquema destinado a quebrantar la unidad entre los viejos y los nuevos cuadros de nuestro Partido, un esquema para destruir el principio bolchevique del Partido. Huelga decir que el Partido no puede admitir ese extraño esquema. 3) La cuestión de los líderes del bolchevismo. El viejo trotskismo trataba de desacreditar a Lenin más o menos abiertamente, sin temer las consecuencias. El nuevo trotskismo procede con mayor cautela. Procura continuar la obra del viejo trotskismo encubriéndose con alabanzas a Lenin, con loas a Lenin. Creo que vale la pena citar algunos ejemplos. El Partido conoce a Lenin como a un revolucionario implacable. Pero sabe también que Lenin era prudente, que no le gustaba la gente que perdía la cabeza y con frecuencia ponía freno, con mano firme, a los que se entregaban al terrorismo, entre ellos al mismo Trotski. Trotski trata este tema en su libro “Acerca de Lenin”. Pero, según la apreciación que en él da, resulta que Lenin no hacía otra cosa sino “inculcar en cada momento propicio la idea de que el terrorismo es inevitable”. Da la impresión de que Lenin era el más sanguinario entre todos los bolcheviques sanguinarios. ¿Qué fin persigue Trotski con esa exageración innecesaria y sin posible justificación? El Partido conoce a Lenin como a un militante ejemplar, a quien no gustaba resolver las cuestiones por sí solo, al margen del grupo de camaradas dirigentes, ni de golpe, sin un meticuloso tanteo y una cuidadosa comprobación. Trotski trata también en su libro este aspecto. Pero en el libro de Trotski no vemos a Lenin, sino a un mandarín chino que resuelve las cuestiones más importantes en la quietud
¿Trotskismo o leninismo?
de su despacho, por intuición. ¿Queréis saber cómo resolvió nuestro Partido la disolución de la Asamblea Constituyente? Escuchada Trotski: “Está claro que hay que disolver la Asamblea Constituyente –decía Lenin-, pero, ¿y los eseristas de izquierda? Sin embargo, nos dio una gran alegría el viejo Natansón. Pasó a vernos, para “aconsejarse”, y de buenas a primeras dijo: - Me parece que tendremos que disolver por la fuerza la Asamblea Constituyente. - ¡Bravo! -exclamó Lenin-. ¡Muy bien! Pero, ¿darán ese paso los suyos? - Algunos vacilan, pero creo que, en fin de cuentas, estarán de acuerdo -respondió Natansón”. Así se escribe la historia. ¿Queréis saber cómo resolvió el Partido el problema del Consejo Militar Supremo? Escuchad a Trotski: “Sin militares serios y expertos no saldremos de este caos -decía yo a Vladímir Ilich cada vez que volvía del Estado Mayor. - Quizá tenga usted razón. Pero, ¿no nos traicionarán? - Le pondremos a cada uno un comisario. - O mejor dos -exclamó Lenin- dos que tengan buenas zarpas. No puede ser que no tengamos comunistas con buenas zarpas. Así surgió la estructura del Consejo Militar Supremo”. Así escribe Trotski la historia. ¿Qué fin perseguía Trotski con estos cuentos chinos que desacreditan a Lenin? ¿Ensalzar a V. I. Lenin, al jefe del Partido? No lo parece. El Partido conoce a Lenin como al más gran marxista de nuestros tiempos, como a un profundo teórico y un revolucionario de la mayor experiencia, en quien no había ni sombra de blanquismo. Trotski trata también en su libro este aspecto. Pero en su apreciación no vemos al Lenin gigante, sino a un pigmeo blanquista, que en los días de Octubre aconseja al Partido “tomar el Poder con sus propia manos, independientemente del Soviet y a sus espaldas”. Pero ya he dicho que esta apreciación no corresponde en lo más mínimo a la realidad. ¿Qué fin persigue Trotski con esa escandalosa... inexactitud? ¿No hay en ello una tentativa de desacreditar “un poquitín” a Lenin? Tales son los rasgos característicos del nuevo trotskismo. ¿Cuál es el peligro del nuevo trotskismo? Que el trotskismo, por todo su contenido interno, tiene todas las probabilidades de convertirse en el centro y en el punto de concentración de todos los elementos no proletarios, que anhelan el debilitamiento y la descomposición de la dictadura del proletariado. Y bien, diréis vosotros, ¿cuáles son las tareas inmediatas del Partido en relación con los nuevos escritos de Trotski? El trotskismo ha emprendido todo eso ahora para desacreditar al bolchevismo, para minar sus cimientos. La tarea del Partido consiste en enterrar el trotskismo como corriente ideológica. Hablan de represiones contra la oposición y de posibilidad de escisión. Eso son tonterías, camaradas. Nuestro Partido es fuerte y poderoso. No consentirá ninguna escisión. En cuanto a las represiones, estoy decididamente contra ellas. Lo que ahora necesitamos no son represiones, sino una amplia lucha ideológica contra el trotskismo, en trance de resurrección. Nosotros no queríamos y no buscábamos esta discusión literaria. El trotskismo nos la impone con sus escritos anti-leninistas. Pues bien, estamos dispuestos, camaradas.
Publicado el 26 de noviembre de 1924 en el núm. 269 de “Pravda”.