INTERVIEW WITH FOREIGN WORKERS’ DELEGATIONS, November 5, 1927
Беседа с иностранными рабочими делегациями 5 ноября 1927 г.
Entrevista con las delegaciones obreras extranjeras
November 5, 1927
Stalin: Comrades, yesterday I received an unsigned list of questions in German. This morning I received two other lists, one from the French delegation and another from the Danish delegation. Let us begin with the first list of questions, although I do not know which delegation it comes from. Then we can take the other two lists. If you have no objection, let us begin. (The delegates agree.) FIRST QUESTION. Why does the U.S.S.R. not
take part in the League of Nations?
ANSWER: The reasons why the Soviet Union does not take part in the League of Nations have been repeatedly given in our press. I can point out some of these reasons.
The Soviet Union is not a member of the League of Nations and does not take part in the League of Nations, firstly, because it does not want to take responsibility for the imperialist policy of the League of Nations, for Eighty delegates were present from Germany
France, Austria, Czechoslovakia, South
America, China, Belgium, Finland, Denmark
and Estonia. The interview lasted six hours.
the “mandates” which are handed out by the League of Nations for the exploitation and oppression of colonial countries. The Soviet Union does not take part in the League of Nations because it is opposed to imperialism, opposed to the oppression of the colonies and dependent countries.
The Soviet Union does not take part in the League of Nations, secondly, because it does not want to take responsibility for the war preparations, for the growth of armaments, for the new military alliances, and so forth, which the League of Nations screens and sanctifies, and which are bound to lead to new imperialist wars. The Soviet Union does not take part in the League of Nations because it is wholly and completely opposed to imperialist wars.
Finally, the Soviet Union does not take part in the League of Nations because it does not want to be a component part of the screen, in the shape of the League of Nations, for imperialist machinations, which the League covers up by the unctuous speeches of its members. Under present conditions the League of Nations is a “house of assignation” for the imperialist bosses who transact their nefarious business behind the scenes. What is said officially in the League of Nations is mere talk, designed to deceive the people. But what is done unofficially by the imperialist bosses behind the scenes in the League of Nations is real imperialist action, hypocritically covered up by the grandiloquent orators of the League of Nations.
Is it surprising, then, that the Soviet Union does not want to be a member of, and participant in, this anti-popular farce?
SECOND QUESTION. Why is a Social-Democratic party not allowed in the Soviet Union?
ANSWER: A Social-Democratic party (that is, a Menshevik party) is not allowed in the Soviet Union for the same reason that counter-revolutionaries are not allowed here. Perhaps this may surprise you, but there is nothing surprising about it.
The conditions under which our country developed, the history of its development, are such that, whereas under the tsarist regime Social-Democracy was a more or less revolutionary party, after the overthrow of tsarism, under Kerensky, it became a government party, a bourgeois party, a party standing for imperialist war, and after the October Revolution it became a party of open counter-revolution, a party standing for the restoration of capitalism.
You must surely be aware that the Social-Democrats in our country took part in the Civil War on the side of Kolchak and Denikin, against Soviet power. At the present time that party stands for the restoration of capitalism, the liquidation of the Soviet system. I think that this evolution of Social-Democracy is typical of it not only in the U.S.S.R., but also in other countries. In our country Social-Democracy was more or less revolutionary so long as the tsarist regime existed. That, in fact, explains why we Bolsheviks, together with the Mensheviks, that is, the Social-Democrats, formed one party. Social-Democracy becomes a bourgeois party, of the opposition or of the government, when the so-called democratic bourgeoisie comes into power. Social-Democ-
racy turns into a party of open counter-revolution when the revolutionary proletariat comes into power. A delegate: Does that mean that Social-Democracy is a counter-revolutionary force only here, in the Soviet Union, or can it be described as a counter-revolutionary force in other countries too?
Stalin: I have already said that there is some difference here. In the land of the proletarian dictatorship, Social-Democracy is a counter-revolutionary force striving for the restoration of capitalism and for the liquidation of the proletarian dictatorship in the name of bourgeois “democracy.”
In the capitalist countries, where the proletariat is not yet in power, Social-Democracy is either an opposition party in relation to capitalist rule, or a semigovernment party in alliance with the liberal bourgeoisie against the most reactionary forces of capitalism and also against the revolutionary working-class movement, or else an out-and-out government party directly and openly defending capitalism and bourgeois “democracy” against the revolutionary proletarian movement. It becomes out-and-out counter-revolutionary, and its counter-revolutionary activities are directed against the proletarian regime, only when the latter has become a reality.
THIRD QUESTION. Why is there no freedom of the press in the U.S.S.R.?
ANSWER: What freedom of the press do you mean? Freedom of the press for which class—the bourgeoisie or the proletariat? If you mean freedom of the press for the bourgeoisie, then it does not and will not exist here while the proletarian dictatorship exists. But if you mean freedom for the proletariat, then I must say that you will not find another country in the world where freedom of the press for the proletariat is as wide and complete as it is in the U.S.S.R.
Freedom of the press for the proletariat is not a mere phrase. If the best printing plants and the best press clubs are not available, if there are no openlyfunctioning working-class organisations, ranging from the narrowest to the widest, that embrace millions of workers, if there is not the widest freedom of assembly, there can be no freedom of the press.
Examine the conditions of life in the U.S.S.R., go into the workers’ districts; you will find that the best printing plants, the best press clubs, entire paper mills, entire ink and colour factories needed by the press, palatial meeting halls, all these and many other things that are needed for working-class freedom of the press are wholly and completely at the disposal of the working class and the masses of the working people. That is what we call freedom of the press for the working class. We have no freedom of the press for the bourgeoisie. We have no freedom of the press for the Mensheviks and Socialist-Revolutionaries, who in our country stand for the interests of the defeated and overthrown bourgeoisie. But is that surprising? We never pledged ourselves to grant freedom of the press to all classes, to make all classes happy. When taking power in October 1917, the Bolsheviks openly declared that this meant the power of one class, the power of the proletariat, which would suppress the bourgeoisie in the interests of the
labouring masses of town and country, who form the overwhelming majority of the population of the U.S.S.R. How, after this, can the proletarian dictatorship be required to grant freedom of the press to the bourgeoisie? FOURTH QUESTION. Why are the imprisoned
Mensheviks not released?
ANSWER: Evidently this refers to the active Mensheviks. Yes, it is true, the active Mensheviks in our country are not released from prison until their sentences expire. But is that surprising?
Why were not the Bolsheviks, for example, released from prison in July, August, September and October 1917, when the Mensheviks and Socialist-Revolutionaries were in power?
Why was Lenin compelled to hide underground from July to October 1917, when the Mensheviks and Socialist-Revolutionaries were in power? How can you explain the fact that the great Lenin, whose name is the banner of the proletarians of all countries, was compelled to go into hiding from July to October 1917, in Finland, far away from the “democratic republic” of Kerensky and Tsereteli, Chernov and Dan, and that Pravda, the organ of Lenin’s Party, was wrecked by the bourgeois authorities in spite of the fact that prominent Mensheviks, active leaders of the Second International, were then at the head of the government?
Obviously, all this is to be explained by the fact that the struggle between bourgeois counter-revolution and proletarian revolution is bound to lead to a certain amount of repression. I have already said that in our country Social-Democracy is a counter-revolutionary party. But from this it follows that the proletarian revolution cannot avoid arresting the leaders of that counter-revolutionary party. But this is not all. From this it follows also that the arrest of Mensheviks in our country is a continuation of the policy of the October Revolution. In point of fact, what is the October Revolution? The October Revolution is primarily the overthrow of the rule of the bourgeoisie. All more or less class-conscious workers of all countries now admit that the Bolsheviks were right in overthrowing bourgeois rule in October 1917. I have no doubt that you are of the same opinion. But the question is: whom did the proletariat actually overthrow in 1917? History tells us, the facts tell us, that in October 1917 the proletariat overthrew the Mensheviks and Socialist-Revolutionaries, for it was the Mensheviks and Socialist-Revolutionaries, Kerensky and Chernov, Gotz and Lieber, Dan and Tsereteli, Abramovich and Avksentiev, who were in power at that time. And what are the Menshevik and Socialist-Revolutionary parties? They are parties of the Second International. It follows, therefore, that in accomplishing the October Revolution the proletariat of the U.S.S.R. overthrew parties of the Second International. This may be unpleasant for some Social-Democrats, but it is an undeniable fact, comrades, and it would be absurd to dispute it.
Hence, it follows that in a proletarian revolution it is possible and necessary to overthrow the rule of the Mensheviks and Socialist-Revolutionaries so that the rule of the proletariat may triumph.
But if they may be overthrown, why cannot they be arrested when they openly and definitely go over to the camp of bourgeois counter-revolution? Do you think that overthrowing the Mensheviks and Socialist-Revolutionaries is a milder measure than arresting them? The policy of the October Revolution cannot be regarded as correct without also regarding the inevitable results of that policy as correct. One thing or the other: either the October Revolution was a mistake—in which case the arrest of Mensheviks and Socialist-Revolutionaries is also a mistake; or the October Revolution was not a mistake—in which case the arrest of Mensheviks and Socialist-Revolutionaries who have taken the path of counter-revolution cannot be regarded as a mistake.
Logic demands this.
FIFTH QUESTION. Why was the correspondent of the Social-Democratic Press Bureau refused permission to enter the U.S.S.R.?
ANSWER: Because the Social-Democratic press abroad, and Vorwärts in particular, has outdone even a number of bourgeois newspapers in its monstrous slandering of the U.S.S.R. and its representatives. Because a number of bourgeois newspapers, like Vossische Zeitung,57 behave far more “impartially” and “decently” than Vorwärts in their struggle against the U.S.S.R. This may seem “strange,” but it is a fact that cannot be ignored. If Vorwärts could behave not worse than some bourgeois newspapers, its representatives would most likely have a place in the U.S.S.R. among the representatives of other bourgeois newspapers.
A few days ago a Vorwärts representative asked a member of our Embassy staff in Berlin what conditions had to be complied with to enable a Vorwärts representative to receive the right to enter the U.S.S.R. In reply, he was told: “When Vorwärts proves by deeds that it is prepared to behave towards the U.S.S.R. and its representatives not worse than a ‘respectable’ liberal newspaper like Vossische Zeitung, the Soviet Government will have no objection to permitting a Vorwärts correspondent to enter the U.S.S.R.”
I think that the answer is quite understandable. SIXTH QUESTION. Is it possible to unite the Second and Third Internationals? ANSWER: I think it is impossible.
It is impossible because the Second and Third Internationals have two entirely different lines of policy and look in different directions. Whereas the Third International looks in the direction of the overthrow of capitalism and the establishment of the proletarian dictatorship, the Second International, on the contrary, looks in the direction of the preservation of capitalism and of the destruction of everything that is needed for the establishment of the proletarian dictatorship. The struggle between the two Internationals is the ideological reflection of the struggle between the supporters of capitalism and the supporters of socialism. In this struggle, either the Second or the Third International must be victorious. There are no reasons for doubting that the Third International will be victorious in the working-class movement.
I think that it is impossible to unite them at the present time.
SEVENTH QUESTION. How do you estimate the
situation in Western Europe? Are revolutionary events to be expected within the next few years?
ANSWER: I think that elements of a profound crisis of capitalism are growing and will continue to grow in Europe. Capitalism may become partly stabilised, it may rationalise its production, it may temporarily hold down the working class—capitalism is still able to do all that, but it will never recover the “stability” and “equilibrium” that it possessed before the world war and the October Revolution. It will never recover that “stability” and “equilibrium.”
That this is true is evident if only from the fact that every now and again the flames of revolution break out in the European countries and also in the colonies, which are the source of life of European capitalism. One day the flames of revolution break out in Austria, next day in Britain, the day after that somewhere in France or Germany, and then in China, Indonesia, India, and so forth.
But what are Europe and the colonies? They are the centre and periphery of capitalism. There is “unrest” in the centres of European capitalism. There is still greater “unrest” in its periphery. The conditions for new revolutionary events are maturing. I think that the clearest indication of the growing crisis of capitalism, and the clearest manifestation of the mounting discontent and anger of the working class, are the events connected with the murder of Sacco and Vanzetti.58
What is the murder of two working men for the capitalist mincing-machine? Have not scores and hundreds of workers been killed up till now every week, every day? But the murder of two workers, Sacco and Vanzetti, was enough to set the working class all over the world in motion. What does that show? It shows that things are getting hotter and hotter for capitalism. It shows that the conditions for new revolutionary events are maturing. The fact that the capitalists may succeed in sweeping back the first wave of the revolutionary outbreak cannot by any means serve as a consolation for capitalism. The revolution against capitalism cannot advance in one solid and unbroken wave. It always grows in the course of flows and ebbs. It was so in Russia. It will be so in Europe. We are on the threshold of new revolutionary events.
EIGHTH QUESTION. Is the opposition in the Russian Party strong? On what circles does it rely? ANSWER: I think that it is very weak. More than that, its forces are almost insignificant in our Party. Here I have today’s newspaper. It contains a survey of the last few days’ discussions. The figures show that over 135,000 members of the Party voted for the Central Committee and its theses, and 1,200 voted for the opposition. That is even less than one per cent. I think that further voting will show even more ignominious results for the opposition. Our discussion will continue right up to the congress. During this period we shall, if possible, canvass the opinion of the whole Party. I do not know how discussions are conducted in the
Social-Democratic parties in your countries. I do not know whether discussions are conducted at all in the Social-Democratic parties. We consider that a discussion is a serious matter. We shall canvass the opinion of the whole Party and you will see that the relative importance of the opposition in our Party will prove to be even more insignificant than is shown by the figures I have just read out. It is quite likely that at the Fifteenth Congress of our Party the opposition will not have a single representative, not a single delegate. Let us take, for example, such huge plants as the Treugolnik Factory, or the Putilov Works in Leningrad. The number of workers at the Treugolnik Factory is about 15,000. The number of Party members is 2,122. The opposition received thirty-nine votes. The number of workers at the Putilov Works is about 11,000. The number of Party members is 1,718. The opposition received twenty-nine votes. On what circles does the opposition rely? I think that the opposition relies primarily on non-proletarian circles. If you were to ask the non-proletarian strata of the population, those who are dissatisfied with the regime of the proletarian dictatorship, whom they sympathise with, they would unhesitatingly answer that they sympathise with the opposition. Why? Because, in essence, the struggle that the opposition is waging is a struggle against the Party, a struggle against the regime of the proletarian dictatorship, with which certain nonproletarian sections cannot help being dissatisfied. The opposition reflects the discontent of the non-proletarian sections of the population, it reflects their pressure upon the proletarian dictatorship.
NINTH QUESTION. Is there any truth in the assertion, circulated in Germany by Ruth Fischer and Maslow, that the present leaders of the Comintern and of the Russian Party are betraying the workers to the counter-revolution? ANSWER: We must assume that it is true. We must assume that the Comintern and the C.P.S.U.(B.) are betraying the working class of the U.S.S.R. wholesale to the counter-revolutionaries of all countries. More than that. I can inform you that the Comintern and the C.P.S.U.(B.) recently decided to bring back to the U.S.S.R. all the landlords and capitalists who have been driven out of the country and to restore their factories to them.
Nor is that all. The Comintern and the C.P.S.U.(B.) have gone even further and have decided that the time has come for the Bolsheviks to become cannibals. Finally, we have decided to nationalise all women and to make it a practice to violate our own sisters. (General laughter. Several delegates: “Who could have asked such a question?”)
I see that you are laughing. Perhaps some of you will think that I am not treating the question seriously. Of course, comrades, such questions cannot be treated seriously. I think that such questions can be answered only by ridicule. (Stormy applause.)
TENTH QUESTION. What is your attitude towards the opposition and to the Ruth Fischer-Maslow trend in Germany?
ANSWER: My attitude towards the opposition and its agency in Germany is the same as the attitude of the
well-known French novelist, Alphonse Daudet, towards Tartarin of Tarascon. (Signs of lively amusement among the delegates.)
You have no doubt read Alphonse Daudet’s famous novel about Tartarin of Tarascon. Tartarin, the hero of the book, was just an ordinary “good” petty bourgeois. But he had such a wild imagination and such a capacity for “good-natured lying” that in the end he fell victim to these extraordinary abilities.
Tartarin boasted to everybody that he had killed an incalculable number of lions and tigers in the Atlas Mountains. His credulous friends therefore hailed him as the greatest lion-hunter in the world. But Alphonse Daudet certainly knew, as Tartarin himself certainly knew, that Tartarin had never seen a lion or a tiger in his life.
Tartarin boasted to everybody that he had climbed Mont Blanc. His credulous friends therefore hailed him as the greatest mountain-climber in the world. But Alphonse Daudet certainly knew that Tartarin had never seen the top of Mont Blanc, for he had only roamed about the foot of it.
Tartarin boasted to everybody that he had founded a great colony in a country remote from France. His credulous friends therefore hailed him as the greatest coloniser in the world. But Alphonse Daudet certainly knew, as Tartarin himself had to admit, that the figments of Tartarin’s imagination could only lead to his discomfiture. You know what discomfiture and disgrace for the Tartarinites resulted from Tartarin’s fantastic boasting.
I think that the boastful clamour that the leaders of the opposition have raised in Moscow and Berlin will end in similar discomfiture and disgrace for the opposition. (General laughter.) Thus, we have exhausted the first list of questions. Let us now pass on to the questions of the French delegation.
FIRST QUESTION. How does the Government of
the U.S.S.R. propose to combat the foreign oil firms? ANSWER: I think that the question is wrongly put. As it stands, one might think that the Soviet oil industry has set out to attack the oil firms of other countries and is seeking to knock them out and liquidate them. Is that how matters actually stand? No, it is not. In actual fact, the situation is that certain oil firms in capitalist countries are striving to strangle the Soviet oil industry, and so the latter is compelled to defend itself in order to be able to exist and develop. The fact of the matter is that the Soviet oil industry is weaker than the oil industry of the capitalist countries both as regards output—our output is less than theirs —and as regards connections with the market—they have better connection with the world market than we have. How does the Soviet oil industry defend itself? It defends itself by improving the quality of its products and, above all, by reducing the price of oil, by putting cheap oil on the market, cheaper than the oil of the capitalist firms.
It may be asked: Are the Soviets so well off that they can afford to sell cheaper than the extremely rich capitalist firms? Of course, Soviet industry is not richer
than the capitalist firms. On the contrary, the capitalist firms are much richer than Soviet industry. But it is not a matter of being rich. The point is that the Soviet oil industry is not a capitalist industry and, therefore, does not need enormous super-profits, whereas capitalist oil firms cannot do without colossal super-profits. And precisely because the Soviet oil industry does not need super-profits, it can sell its products cheaper than the capitalist firms.
The same can be said about Soviet grain, Soviet timber, and so forth.
In general, it must be said that Soviet commodities, and especially Soviet oil, are a price-reducing factor in the international market and, therefore, one that helps to improve the conditions of the mass of consumers. Herein lies the strength of the Soviet oil industry and its means of defence against the attacks of the capitalist oil firms. It also explains why the oil owners of all countries, and Deterding in particular, are howling at the top of their voices against the Soviets and the Soviet oil industry, covering up their policy of high oil prices and of robbing the mass of consumers with fashionable talk about “communist propaganda.” SECOND QUESTION. How do you intend to achieve collectivism in the peasant question?
ANSWER: We intend to achieve collectivism in agriculture gradually, by economic, financial, and educational and political measures. I think that the most interesting question is that of economic measures. The measures we are taking in this sphere run along three lines:
the line of organising the individual peasant farms on a co-operative basis;
the line of organising peasant farms, mainly the farms of poor peasants, in producers’ co-operatives, and finally,
the line of bringing the peasant farms within the sphere of operation of the planning and regulating bodies of the state both as regards the marketing of peasant produce and as regards supplying the peasants with necessary articles produced by our industry. A few years ago the situation was that between industry and peasant economy there were numerous middlemen, private traders, who supplied the peasants with urban manufactures and sold the peasants’ grain to the workers. Naturally, these middlemen did not “work” for nothing; they squeezed tens of millions of rubles both out of the peasants and out of the urban population. That was the period when the link between town and country, between socialist industry and the individual peasant farms, had not yet been firmly established. At that time the role played by the co-operatives and the state distributive bodies was relatively insignificant.
A radical change has taken place since then. At present, the role played by the co-operatives and state trading bodies in trade between town and country, between industry and peasant economy, may be regarded not merely as a predominant, but as a supreme, if not monopolistic, one. The co-operatives and state bodies handle over 70 per cent of the textiles supplied to the countryside. As for agricultural machinery, the co-operatives and state bodies supply nearly 100 per cent. The share of the co-operatives and state bodies in purINTERVIEW WITH FOREIGN WORKERS’ DELEGATIONS
chasing grain from the peasants is over 80 per cent, and in purchasing raw materials for industry, such as cotton, sugar-beet, etc., the share of the co-operatives and state bodies is almost 100 per cent.
What does that mean?
It means, firstly, that the capitalists are being ousted from the sphere of trade; industry is being directly linked with peasant economy; the profits formerly obtained by profiteers and middlemen now remain in industry and agriculture; the peasants are able to buy urban manufactured goods more cheaply, and the workers, in their turn, are able to buy agricultural produce more cheaply.
It means, secondly, that by ousting the middlemen and capitalists from the sphere of trade, industry is able to take the lead of peasant economy, to influence it and raise its efficiency to a higher level, to rationalise and industrialise it. It means, thirdly, that by linking agriculture with industry the state is able to introduce the principle of planning in the development of agriculture, to supply it with improved seed and fertilisers, to determine the extent of its production, to influence it as regards price policy, and so forth.
It means, finally, that favourable conditions are being created in the countryside for eliminating the capitalist elements, for further restricting and ousting the kulaks, for organising the working peasants’ farms in producers’ co-operatives, for financing the latter out of state funds.
Let us take, for example, the production of sugarbeet for the sugar industry, and the production of cotton for the textile industry. The volume of production of these kinds of raw materials, as well as their prices and quality, are now not determined haphazardly, not by the play of forces in an unorganised market through middlemen and profiteers, the bourse, various capitalist agencies, and so forth, but according to a definite plan, by definite agreements concluded in advance between the sugar and textile syndicates on the one hand, and tens of thousands of peasant farms represented by beet and cotton growing co-operatives, on the other hand. Here we no longer have the bourse, agencies, speculation on prices, and so forth. In our country, in this sphere all these instruments of capitalist economy no longer exist. Here, only two parties meet, without any bourse or middlemen—the state syndicates on the one hand, and peasant co-operators on the other. The state syndicates sign contracts with the corresponding co-operative organisations for the production of a particular quantity of sugar-beet or cotton, for the supply of seed, loans, etc., to the peasantry. At the end of the financial year the entire output is taken by the syndicates, and the peasants receive for it the amounts agreed upon in the contracts. That is what we call the contract system.
The advantage of this system is that it is profitable for both sides and links peasant economy directly with industry without any middlemen. This system is the surest path to the collectivisation of peasant economy. It cannot be said that other branches of agriculture have already reached this stage of development; but it can confidently be said that all branches of agriculture, not excluding grain production, will gradually take this
path of development. And that is the direct path to the collectivisation of agriculture.
All-embracing collectivisation will come when the peasant farms are reorganised on a new technical basis, through mechanisation and electrification, when the majority of the working peasants are organised in co-operative organisations, and when the majority of villages are covered by a network of agricultural co-operatives of a collectivist type.
We are moving towards this goal, but have not yet reached it and are not likely to reach it soon. Why? Because, among other things, it requires large sums of money, which our state does not yet possess, but which will undoubtedly be accumulated in the course of time. Marx said that not a single new social system in history established itself without being abundantly financed, without hundreds and hundreds of millions being spent on it. I think that we are already entering the stage in the development of agriculture when the state is beginning to be able abundantly to finance the new social, collectivist system. The fact that socialist industry has already achieved the role of the leading element in our national economy and that it is taking the lead of agriculture is the surest guarantee that peasant economy will take the path of further collectivisation.
THIRD QUESTION. What were the main difficulties under war communism, when attempts were made to abolish money?
ANSWER: There were many difficulties, both in the sphere of internal development and in the sphere of foreign relations.
Taking internal relations of an economic character, three main difficulties could be noted.
Firstly, the difficulty was that our industry was ruined and paralysed, except for the war industry, which supplied our civil war fronts with munitions during the period of intervention. Two-thirds of our mills and factories were at a standstill, transport was disorganised, there were no manufactured goods, or hardly any. Secondly, agriculture was in a bad way; the ablebodied men from the peasant farms had been sent to the fronts. There was a shortage of raw materials, a shortage of bread for the urban population, particularly for the workers. In those days the workers’ daily bread ration was half a pound and sometimes only an eighth of a pound.
Thirdly, there was little or no smooth-running, intermediary, Soviet trade apparatus between town and country capable of supplying the countryside with manufactured goods and the towns with agricultural produce. The co-operatives and the state trading bodies existed only in embryo.
However, when the Civil War ended and the “New Economic Policy” was introduced, the economic situation in the country underwent a radical change. Industry developed, gained strength and occupied a commanding position throughout the national economy. The most characteristic fact in this respect is that during the past two years we have been able to invest in industry over two thousand million rubles from our own accumulations, without assistance from abroad, without any foreign loans whatever. It can no longer be said that there are no goods whatever for the peasantry.
Agriculture has developed, its output has reached the pre-war level. It can now no longer be said that there is in general no grain or other agricultural produce for the workers.
The co-operatives and state trading bodies have developed to such an extent that they occupy a commanding position in the trade of the country. It can now no longer be said that we have no intermediary distributive apparatus between town and country, between industry and peasant economy.
Of course, all this is not enough to build a socialist economy at once; but it is quite enough to enable us to proceed further along the path of successful socialist construction.
We must now re-equip our industry and build new factories on a new technical basis.
We must raise the level of efficiency in agriculture, supply the peasantry with the largest possible number of agricultural machines; we must organise the majority of the working peasants in co-operatives and reorganise the individual peasant farms in a wide network of agricultural collective associations. We must set up an intermediary distributive apparatus between town and country that will be capable of calculating and satisfying the requirements of the towns and villages throughout the country, in the same way that every individual calculates his personal budget of income and expenditure.
When we have achieved all this, it can be presumed that the time will have come when money is no longer needed.
But that is still a long way off.
FOURTH QUESTION. What about the “scissors”? ANSWER: If by the “scissors” is meant the divergence between the prices of agricultural produce and the prices of manufactured goods from the standpoint of cost of production, the situation as regards the “scissors” is as follows:
Undoubtedly, our manufactured goods are still sold at a somewhat higher price than they could be sold under other circumstances. That is because our industry is young, because it has to be protected from outside competition, because conditions must be created which can accelerate its development. And its rapid development is essential for both town and country, for otherwise we shall be unable in proper time to provide the peasant farmers with an adequate supply of textiles and agricultural machines. This creates a divergence between the prices of manufactured goods and the prices of agricultural produce, which is somewhat to the detriment of peasant economy. In order to relieve peasant economy of this handicap, the government and the Party have decided to pursue a policy of gradually but steadily reducing the prices of manufactured goods. Can this be called a feasible policy? I think that it is absolutely feasible. It is known, for example, that during the past year we have been able to reduce the retail prices of manufactured goods by about 8-10 per cent. It is also known that our industrial organisations are systematically reducing the cost of production and the wholesale prices of manufactured goods. There is no reason to doubt that this policy will be continued. More than that. I must say that the policy of steadily reducing the prices of manufactured goods is the cornerINTERVIEW WITH FOREIGN WORKERS’ DELEGATIONS
stone of our economic policy, without which neither the improvement and rationalisation of our industry nor the strengthening of the alliance between the working class and the peasantry is conceivable.
In bourgeois countries a different policy is adhered to in this respect. There, enterprises are usually organised into trusts and syndicates for the purpose of raising the prices of manufactured goods in the home market, of converting them into monopoly prices in order thereby to squeeze out as much profit as possible and to create a fund for the export of goods abroad, where they are sold by the capitalists at low prices with a view to capturing new markets.
The same policy was pursued here in Russia under the bourgeois regime, when sugar, for example, was sold at exorbitant prices in the home market, while abroad, in Britain, for example, this same sugar was sold so cheaply that it was used for feeding pigs.
The Soviet Government pursues a diametrically opposite policy. It holds that industry must serve the population and not the other way round. It holds that a steady reduction of the prices of manufactured goods is a basic means for ensuring the normal growth of industry. That is apart from the fact that the policy of reducing the prices of manufactured goods helps to increase the demand of the population, increases the capacity of the home market, urban and rural, and thus creates an ever-growing source for the further expansion of industry. FIFTH QUESTION. What proposals does the Soviet Government offer the small French bondholders? How are they to be brought to the knowledge of the French rentiers?
ANSWER: Our proposals on the pre-war debts were published in the well-known interview with Rakovsky. I think you must be familiar with them. They are made conditional on simultaneous receipt of credits by the U.S.S.R. In this we adhere to the principle of give and take. If you give us credits you will get something from us in the way of payments on the pre-war debts. If you give nothing you will get nothing.
Does that mean that thereby we have in principle recognised the pre-war debts? No, it does not. It merely means that while leaving in force the well-known decree annulling the tsarist debts,59 we are nevertheless willing to conclude a working agreement to pay some part of the pre-war debts, provided we are granted the credits which we need and which will also benefit French industry. We regard payments on the debts as extra interest on the credits received by us for the development of our industry. Some talk about tsarist Russia’s war debts. Some talk about all sorts of claims on the U.S.S.R. owing to the results of the October Revolution. They forget, however, that our revolution is the repudiation on principle of imperialist wars and the tsarist debts connected with them. They forget that the U.S.S.R. cannot and will not pay the war debts.
They also forget that the U.S.S.R. cannot wipe off the books the plunder and violence to which the country was subjected for several years, during the armed intervention of foreign states, and in connection with which the U.S.S.R. is making certain counter-claims. Who is answerable for that plunder and violence? Who must be called to account for it? Who must pay for
that plunder and violence? The imperialist bosses are inclined to forget these unpleasant things; but they must know that such things are not forgotten.
SIXTH QUESTION. How do you reconcile the vodka monopoly with the fight against drunkenness? ANSWER: I think that it is in general difficult to reconcile them. There is undoubtedly a contradiction here. The Party is aware of this contradiction, but it deliberately invited it, knowing that at the present time such a contradiction is the lesser evil.
When we introduced the vodka monopoly we were confronted with the alternatives:
either to go into bondage to the capitalists by ceding to them a number of our most important mills and factories and receiving in return the funds necessary to enable us to carry on,
or to introduce the vodka monopoly in order to obtain the necessary working capital for developing our industry with our own resources and thus avoid going into foreign bondage.
Members of the Central Committee, including myself, had a talk with Lenin at the time, and he admitted that if we failed to obtain the necessary loans from abroad we should have to agree openly and straightforwardly to adopt the vodka monopoly as an extraordinary temporary measure. That is how matters stood when we introduced the vodka monopoly.
Of course, generally speaking, it would be better to do without vodka, for vodka is an evil. But that would mean going into temporary bondage to the capitalists, which is a still greater evil. We, therefore, preferred the lesser evil. At present the revenue from vodka is over 500 million rubles. To give up vodka now would mean giving up that revenue; moreover there are no grounds for asserting that this would reduce drunkenness, for the peasants would begin to distil their own vodka and to poison themselves with illicit spirits.
Evidently, the serious shortcomings as regards the cultural development of the countryside play a certain role here. This is apart from the fact that the immediate abandonment of the vodka monopoly would deprive our industry of over 500 million rubles, which could not be replaced from any other source.
Does that mean that the vodka monopoly must remain indefinitely? No, it does not. We introduced it as a temporary measure. Hence, it must be abolished as soon as we find in our national economy new sources of revenue for the further development of our industry. That such sources will be found there can be no doubt. Were we right in transferring the manufacture of vodka to the state? I think we were. If vodka were transferred to private hands it would: firstly, strengthen private capital,
secondly, deprive the government of the opportunity to regulate properly the production and consumption of vodka, and
thirdly, make it more difficult for the government to abolish the production and consumption of vodka in the future.
At present our policy is gradually to reduce the production of vodka. I think that in the future we shall be able to abolish the vodka monopoly altogether, re-
duce the output of alcohol to the minimum required for technical purposes, and later on end the sale of vodka altogether. I think that we should, perhaps, not have to deal with vodka, or with many other unpleasant things, if the West-European proletarians took power into their hands and gave us the necessary assistance. But what is to be done? Our West-European brothers do not want to take power yet, and we are compelled to do the best we can with our own resources. But that is not our fault, it is—fate.
As you see, our West-European friends also bear a share of the responsibility for the vodka monopoly. (Laughter and applause.)
SEVENTH QUESTION, The judicial powers of the GPU, trial without witnesses, without counsel for the defence, secret arrests. Considering that French public opinion finds it hard to approve of these measures, it would be interesting to hear on what grounds they are justified. Is it intended to modify or abolish them?
ANSWER: The GPU, or Cheka, is a punitive organ of the Soviet state. It is an organ more or less analogous to the Committee of Public Safety which was set up during the Great French Revolution. It punishes primarily spies, plotters, terrorists, bandits, profiteers and counterfeiters. It is something in the nature of a military-political tribunal set up for the purpose of protecting the interests of the revolution from the counter-revolutionary bourgeoisie and their agents.
This organ was created on the morrow of the October Revolution, after the discovery of all kinds of conspiratorial, terrorist and espionage organisations financed by Russian and foreign capitalists. This organ developed and gained strength after a series of terrorist acts had been perpetrated against leaders of the Soviet Government, after the murder of Comrade Uritsky, a member of the Revolutionary Committee, in Petrograd (he was killed by a Socialist-Revolutionary), after the murder of Comrade Volodarsky, a member of the Revolutionary Committee, in Petrograd (he was also killed by a Socialist-Revolutionary), after the attempt on the life of Lenin (he was wounded by a member of the Socialist-Revolutionary Party). It must be admitted that the GPU at that time struck unerring and telling blows at the enemies of the revolution. Not only that, it has retained that ability to this day. From that time on, the GPU has been the terror of the bourgeoisie, the vigilant guardian of the revolution, the naked sword of the proletariat. It is not surprising, therefore, that the bourgeois of all countries mortally hate the GPU. There is no limit to the legends that have been invented about the GPU. There is no limit to the slanders that have been circulated about the GPU. What does that mean? It means that the GPU is effectively guarding the interests of the revolution. The sworn enemies of the revolution curse the GPU. It follows, therefore, that the GPU is doing the right thing.
The attitude of the workers towards the GPU is different. Go to the workers’ districts and ask the workers what they think of the GPU. You will find that they respect it. Why? Because they regard it as a loyal defender of the revolution.
I can understand why the bourgeois hate and distrust the GPU. I can understand why the first thing various bourgeois tourists enquire about on arriving in the U.S.S.R. is whether the GPU still exists, and whether it is not high time to abolish it. All this is comprehensible and not surprising. But I cannot understand why some workers’ delegates, on arriving in the U.S.S.R., anxiously enquire whether many counter-revolutionaries have been punished by the GPU, whether terrorists and plotters against the proletarian government will still be punished, and whether it is not high time to abolish the GPU. Why do some workers’ delegates show such concern for the enemies of the proletarian revolution? How can it be explained? How can it be justified?
Maximum leniency is advocated, we are advised to abolish the GPU. . . . But is there any guarantee that if the GPU is abolished the capitalists of all countries will give up organising and financing counter-revolutionary groups of plotters, terrorists, wreckers, incendiaries and dynamiters? To disarm the revolution without any guarantees that the enemies of the revolution will be disarmed—would that not be folly, would that not be a crime against the working class?
No, comrades, we do not want to repeat the mistakes of the Paris Communards. The Paris Communards were too lenient in dealing with the Versaillese, for which Marx rightly reproved them at the time. They had to pay for their leniency by tens of thousands of workers being shot by the Versaillese when Thiers entered Paris.
Do the comrades think that the Russian bourgeois and landlords are less bloodthirsty than the Versaillese were in France? At all events, we know how savagely they dealt with the workers when they occupied Siberia, the Ukraine and the North Caucasus in alliance with the French and British, the Japanese and American interventionists. I do not mean to say that it is the internal situation of the country that obliges us to have punitive organs of the revolution. From the standpoint of the internal situation, the revolution is so firm and unshakable that we could manage without the GPU. But the point is that our enemies at home are not isolated individuals. The point is that they are connected by a thousand threads with the capitalists of all countries, who support them with all their might and all their means. We are a country surrounded by capitalist states. The internal enemies of our revolution are agents of the capitalists of all countries. The capitalist states are a base and rear for the internal enemies of our revolution. Hence, in fighting the enemies at home we are fighting the counter-revolutionary elements of all countries. Now judge for yourselves whether, under these circumstances, we can manage without punitive organs like the GPU.
No, comrades, we do not want to repeat the mistakes of the Paris Communards. The revolution needs the GPU; and the GPU will continue to exist to the terror of the enemies of the proletariat. (Stormy applause.) A delegate: Allow me, Comrade Stalin, to thank you on behalf of the delegates present for your explanations and for refuting the lies about the U.S.S.R. that are
spread abroad. You need have no doubts that we shall be able to tell our workers at home the truth about the
U.S.S.R.
Stalin: There is no need to thank me, comrades. I consider it my duty to answer your questions and to report to you. We Soviet leaders regard it as our duty to report to our class brothers on all questions on which they wish to hear reports. Our state is the offspring of the world proletariat. The leaders of our state merely do their duty to the international proletariat when they report to its representatives. (Applause.)
Pravda, Nos. 260 and 261,
November 13 and 15, 1927
Присутствовало 80 делегатов от Германии,
Франции, Австрии, Чехословакии, Южной
Америки, Китая, Бельгии, Финляндии, Дании
и Эстонии. – Беседа длилась 6 часов.
Сталин. Товарищи, вчера доставили мне список вопросов на немецком языке без
подписи. Сегодня утром получил два новых списка: один – от французской
делегации, другой – от датской. Начнем с первого списка вопросов, хотя и
неизвестно, от какой делегации исходит этот список. Потом можно перейти к
следующим двум спискам. Если не возражаете, приступим. (Делегаты выражают
согласие.)
1-й вопрос. Почему СССР не принимает участия в Лиге наций?
Ответ. О причинах неучастия Советского Союза в Лиге наций неоднократно
говорилось в нашей печати. Я мог бы отметить некоторые из этих причин.
Советский Союз не является членом Лиги наций и не принимает участия в Лиге наций
потому, прежде всего, что он не хочет брать на себя Ответственности за
империалистическую политику Лиги наций, за “мандаты”, которые выдаются Лигой
наций на предмет эксплуатации и угнетения колониальных стран. Советский Союз не
участвует в Лиге наций, так как он стоит против империализма, против угнетения
колоний и зависимых стран.
Советский Союз не участвует в Лиге наций потому, во-вторых, что он не хочет
брать на себя Ответственности за те военные приготовления, за рост вооружений,
за новые военные союзы и т.д., которые прикрываются и освящаются Лигой наций и
которые не могут не вести к новым империалистическим войнам. Советский Союз не
участвует в Лиге наций, так как он стоит целиком и полностью против
империалистических войн.
Наконец, Советский Союз не участвует в Лиге наций потому, что он не хочет быть
составной частью той ширмы империалистических махинаций, которую представляет
Лига наций и которые она прикрывает елейными речами своих членов.
Лига наций при нынешних условиях есть “дом свиданий” для империалистических
заправил, обделывающих свои дела за кулисами. То, о чем говорят официально в
Лиге наций, представляет пустую болтовню, рассчитанную на обман народа. А то,
что неофициально делают империалистические заправилы за кулисами Лиги наций,
есть настоящее империалистическое дело, фарисейски прикрываемое велеречивыми
ораторами Лиги наций.
Что же может быть удивительного в том, что Советский Союз не хочет быть членом и
участником этой антинародной комедии?
2-й вопрос. Почему в Советском Союзе не терпят социал-демократическую партию?
Ответ. Социал-демократическую партию (т.е. меньшевиков) не терпят в Советском
Союзе потому же, почему не терпят там контрреволюционеров. Может быть, это
удивит вас, но в этом нет ничего удивительного.
Условия развития нашей страны, история ее развития таковы, что
социал-демократия, которая была при царском режиме более или менее революционной
партией, после свержения царизма, при Керенском, стала партией
правительственной, партией буржуазной, партией империалистической войны, а после
Октябрьской революции превратилась в партию открытой контрреволюции, партию
реставрации капитализма.
Вы не можете не знать, что социал-демократия у нас принимала участие в
гражданской войне на стороне Колчака и Деникина против власти Советов. В
настоящее время эта партия является партией реставрации капитализма, партией
ликвидации советского строя.
Я думаю, что подобная эволюция социал-демократии является типичной для нее не
только в СССР, но и в других странах. Социал-демократия была у нас более или
менее революционной, пока существовал царский режим. Этим, собственно, и
объясняется, что мы, большевики, составляли тогда вместе с меньшевиками, т.е.
социал-демократами, одну партию. Социал-демократия становится партией
оппозиционной или правительственной, буржуазной, когда приходит к власти так
называемая демократическая буржуазия. Социал-демократия превращается в партию
открытой контрреволюции, когда у власти становится революционный пролетариат.
Один из делегатов. Значит ли это, что социал-демократия только здесь, в СССР,
является контрреволюционной силой, или же и в других странах она может быть
квалифицирована как контрреволюционная сила?
Сталин. Я уже говорил, что мы имеем здесь некоторую разницу.
Социал-демократия в стране диктатуры пролетариата является силой
контрреволюционной, добивающейся восстановления капитализма и ликвидации
диктатуры пролетариата во имя буржуазной “демократии”.
В странах капиталистических, где нет еще власти пролетариата, социал-демократия
является либо партией оппозиционной в отношении к власти капитала, либо партией
полуправительственной, находящейся в союзе с либеральной буржуазией против
наиболее реакционных сил капитализма и против революционного рабочего движения,
либо партией правительственной до конца, прямо и открыто защищающей капитализм и
буржуазную “демократию” против революционного движения пролетариата.
Она становится до конца контрреволюционной и ее контрреволюционность
направляется против власти пролетариата лишь после того, когда власть
пролетариата становится действительностью.
3-й вопрос. Почему нет свободы печати в СССР?
Ответ. О какой свободе печати вы говорите? Свобода печати для какого класса –
для буржуазии или для пролетариата? Если речь идет о свободе печати для
буржуазии, то ее нет у нас и не будет, пока существует диктатура пролетариата.
Если же речь идет о свободе для пролетариата, то я должен сказать, что вы не
найдете в мире другого государства, где бы существовала такая всесторонняя и
широкая свобода печати для пролетариата, какая существует в СССР.
Свобода печати для пролетариата не есть пустое слово. Без лучших типографий,
лучших домов печати, без открытых организаций рабочего класса, от самых узких до
самых широких, охватывающих миллионы рабочего класса, без самой широкой свободы
собраний – свободы печати не бывает.
Присмотритесь к условиям жизни в СССР, обойдите рабочие районы, и вы поймете,
что лучшие типографии, лучшие дома печати, целые фабрики бумаги, целые заводы
красок, необходимых для печати, огромные дворцы для собраний, – все это и многое
другое, необходимое для свободы печати рабочего класса, находится целиком и
полностью в распоряжении рабочего класса и трудящихся масс. Это и называется у
нас свободой печати для рабочего класса. У нас нет свободы печати для буржуазии.
У нас нет свободы печати для меньшевиков и эсеров, которые представляют у нас
интересы разбитой и свергнутой буржуазии. Но что же тут удивительного? Мы
никогда не брали на себя обязательства дать свободу печати всем классам,
осчастливить все классы. Беря власть в октябре 1917 года, большевики открыто
говорили, что эта власть есть власть одного класса, власть пролетариата, которая
будет подавлять буржуазию в интересах трудящихся масс города и деревни,
представляющих подавляющее большинство населения в СССР.
Как можно после этого требовать от пролетарской диктатуры свободы печати для буржуазии?
4-й вопрос. Почему не выпускают из тюрьмы заключенных меньшевиков?
Ответ. Речь идет, очевидно, об активных меньшевиках. Да, это верно, активных
меньшевиков у нас не выпускают из тюрем до окончания срока заключения. Но что же
тут удивительного?
А почему не выпускали из тюрем, например, большевиков в июле, августе, сентябре,
октябре 1917 года, когда у власти стояли меньшевики и эсеры?
Почему Ленин вынужден был скрываться в подполье с июля по октябрь 1917 года,
когда у власти стояли меньшевики и эсеры? Чем объяснить, что великий Ленин, имя
которого является знаменем для пролетариев всех стран, вынужден был скрываться в
июле – октябре 1917 года в Финляндии, вдали от “демократической республики”
Керенского и Церетели, Чернова и Дана, а печатный орган партии Ленина – “Правда”
– был разгромлен буржуазными властями, несмотря на то, что во главе
правительства стояли тогда известные меньшевики, активные деятели II
Интернационала?
Объясняется все это, очевидно, тем, что борьба между буржуазной контрреволюцией
и пролетарской революцией не может не вести к известным репрессиям. Я уже
говорил, что социал-демократия является у нас партией контрреволюционной. Но из
этого следует, что пролетарская революция не может обойтись без того, чтобы не
арестовывать деятелей этой контрреволюционной партии.
Но это не все. Из этого следует, далее, что аресты меньшевиков являются у нас
продолжением политики Октябрьской революции. В самом деле, что такое Октябрьская
революция? Октябрьская революция означает, прежде всего, свержение власти
буржуазии. Теперь все более или менее сознательные рабочие всех стран признают,
что большевики поступили правильно, свергнув власть буржуазии в октябре 1917
года. Я не сомневаюсь, что вы держитесь того же мнения. Но вот вопрос: кого же,
собственно, свергал пролетариат в октябре 1917 года? История говорит, факты
говорят, что в октябре 1917 года пролетариат свергал меньшевиков и эсеров, ибо
именно меньшевики и эсеры, Керенский и Чернов, Гоц и Либер, Дан и Церетели,
Абрамович и Авксентьев стояли тогда у власти. А что из себя представляют партии
меньшевиков и эсеров? Они есть партии II Интернационала.
Выходит, таким образом, что, совершая Октябрьскую революцию, пролетариат СССР
свергал партии II Интернационала. Может быть, это и неприятно кое-кому из
социал-демократов, но это несомненный факт, товарищи, против которого было бы
смешно спорить.
Выходит, следовательно, что в момент пролетарской революции можно и нужно
свергать власть меньшевиков и эсеров для того, чтобы могла восторжествовать
власть пролетариата.
Но если их можно свергать, почему нельзя их арестовывать, когда они переходят
открыто и решительно в лагерь буржуазной контрреволюции? Думаете ли вы, что
свержение меньшевиков и эсеров является менее сильным средством, чем их арест?
Нельзя считать правильной политику Октябрьской революции, не считая вместе с тем
правильными ее неизбежные результаты. Одно из двух:
либо Октябрьская революция была ошибкой, – и тогда такой же ошибкой является
арест меньшевиков и эсеров;
либо Октябрьская революция не была ошибкой, – и тогда нельзя считать ошибкой
арест меньшевиков и эсеров, ставших на путь контрреволюции.
Логика обязывает.
5-й вопрос. Почему корреспондент социал-демократического бюро прессы не получил
разрешения на въезд в СССР?
Ответ. Потому, что социал-демократическая пресса за границей, особенно
“Форвертс”, превзошла своей чудовищной клеветой на СССР и его представителей
целый ряд буржуазных газет.
Потому, что ряд буржуазных газет, вроде “Фоссише Цейтунг”[59], ведет себя в
борьбе с СССР куда более “объективно” и “прилично”, чем “Форвертс”. Это может
показаться “странным”, но это факт, с которым нельзя не считаться. Если бы
“Форвертс” мог вести себя не хуже некоторых буржуазных газет, то его
представители, наверно, получили бы свое место в СССР наряду с представителями
других буржуазных газет.
На днях один из представителей “Форвертса” обратился к одному из сотрудников
нашего дипломатического представительства в Берлине с вопросом об условиях,
необходимых для того, чтобы корреспондент “Форвертса” мог получить право на
въезд в СССР. В Ответ на это ему сказали: “Когда “Форвертс” докажет на деле, что
он готов вести себя в отношении СССР и его представителей не хуже “приличной”
либеральной газеты, вроде “Фоссише Цейтунг”, Советское правительство не будет
возражать против допуска в СССР корреспондента “Форвертса””. Я думаю, что Ответ
вполне понятный.
6-й вопрос. Возможно ли объединение II и III Интернационалов?
Ответ. Я думаю, что невозможно. Невозможно, так как II и III Интернационалы
имеют две совершенно различные установки и смотрят в различные стороны. Если III
Интернационал смотрит в сторону свержения капитализма и установления диктатуры
пролетариата, то II Интернационал, наоборот, смотрит в сторону сохранения
капитализма и разрушения всего того, что необходимо для установления диктатуры
пролетариата.
Борьба между двумя Интернационалами является идейным отражением борьбы между
сторонниками капитализма и сторонниками социализма. В этой борьбе должен
победить либо II, либо III Интернационал. Нет никаких оснований сомневаться в
том, что победить в рабочем движении должен III Интернационал. Я считаю их
объединение в настоящее время невозможным.
7-й вопрос. Как оценивается положение в Западной Европе? Следует ли рассчитывать
на революционные события в ближайшие годы?
Ответ. Я думаю, что в Европе нарастают и будут нарастать элементы глубочайшего
кризиса капитализма. Капитализм может частично стабилизоваться, может
рационализировать свое производство, может зажать временно рабочий класс, – все
это капитализм пока еще в состоянии сделать, но он никогда уже не вернется к той
“устойчивости” и к тому “равновесию”, которые существовали до мировой войны и
Октябрьской революции. Никогда он к этой “устойчивости” и к этому “равновесию”
не вернется больше.
Что это верно, это видно хотя бы из того, что в странах Европы, так же как и в
колониях, являющихся источником существования европейского капитализма, то и
дело прорываются огни революции. Сегодня в Австрии показывается огонь
революционной вспышки, завтра – в Англии, послезавтра – где-либо во Франции или
Германии, потом в Китае, в Индонезии, в Индии и т.д.
А что такое Европа и колонии? Это центр и периферия капитализма. “Неспокойно” в
центрах европейского капитализма. Еще более “неспокойно” на его периферии.
Назревают условия для новых революционных событий. Я думаю, что наиболее ярким
показателем растущего кризиса капитализма, наиболее ярким примером
накапливающегося недовольства и возмущения рабочего класса являются события,
связанные с убийством Сакко и Ванцетти[60].
Что такое убийство двух рабочих для капиталистической мясорубки? Разве их,
рабочих, не убивали до сих пор десятками и сотнями еженедельно, ежедневно? Между
тем достаточно было убийства двух рабочих, Сакко и Ванцетти, чтобы привести в
движение рабочий класс всего мира. О чем это говорит? О том, что почва под
ногами капитализма становится все более и более горячей. О том, что нарастают
условия для новых революционных событий.
Тот факт, что капиталистам может удаться загнать в берега первую волну
революционной вспышки, – этот факт ни в какой степени не может служить утешением
для капитализма. Революция против капитализма не может надвигаться одной общей
сплошной волной. Она нарастает всегда в порядке приливов и отливов. Так было в
России. Так будет в Европе. Мы стоим перед новыми революционными событиями.
8-й вопрос. Сильна ли оппозиция в русской партии? На какие круги она опирается?
Ответ. Я думаю, что она очень слаба. Более того, ее силы почти ничтожны в нашей
партии. У меня в руках сегодняшняя газета. Там подведены итоги за несколько дней
дискуссии. Цифры говорят, что за Центральный Комитет нашей партии и его тезисы
голосовало свыше 135 тысяч членов партии, за оппозицию – 1200 членов партии. Это
не составляет даже 1 процента.
Я думаю, что дальнейшее голосование покажет еще более скандальные результаты для
оппозиции. Дискуссия у нас будет продолжаться до самого съезда. Мы постараемся
за это время опросить по возможности всю партию.
Я не знаю, как у вас, в социал-демократических партиях, дискуссируют. Я не знаю,
дискуссируют ли вообще в социал-демократических партиях. Мы на дискуссию смотрим
серьезно. Мы опросим всю партию, и вы увидите, что удельный вес оппозиции в
нашей партии окажется еще более ничтожным, чем показания только что оглашенных
цифр. Очень может быть, что на XV съезде нашей партии у оппозиции не окажется ни
одного представителя, ни одного делегата.
Возьмем хотя бы такие громадные предприятия, как “Треугольник” или “Путилов” в
Ленинграде. Число рабочих на “Треугольнике” доходит до 15000. Членов партии там
– 2122. Голосовало за оппозицию – 39. Число рабочих на “Путилове” – около 11000.
Членов партии – 1718. Голосовало за оппозицию – 29.
На какие круги опирается оппозиция? Я думаю, что оппозиция опирается главным
образом на непролетарские круги. Если спросить непролетарские слои населения,
тех, которые недовольны режимом диктатуры пролетариата, – кому они сочувствуют,
то они без колебаний Ответят, что они сочувствуют оппозиции. Почему? Потому, что
борьба оппозиции есть, по сути дела, борьба против партии, борьба против режима
диктатуры пролетариата, которым не могут не быть недовольны известные
непролетарские слои. Оппозиция есть отражение недовольства, отражение напора
непролетарских слоев населения на диктатуру пролетариата.
9-й вопрос. Правильно ли утверждение, которое распространяется в Германии Рут
Фишер и Масловым, о том, что теперешнее руководство Коминтерна и русской партии
выдает рабочих контрреволюции?
Ответ. Надо полагать, что правильно. Надо полагать, что Коминтерн и ВКП(б)
выдают с головой рабочий класс СССР контрреволюционерам всех стран.
Более того, я могу вам сообщить, что Коминтерн и ВКП(б) решили на днях вернуть в
СССР всех изгнанных из нашей страны помещиков и капиталистов и возвратить им
фабрики и заводы.
И это не все. Коминтерн и ВКП(б) пошли дальше, решив, что настало время перейти
большевикам к питанию человеческим мясом.
Наконец, у нас имеется решение национализировать всех женщин и ввести в практику
насилование своих же собственных сестер. (Общий смех. Отдельные возгласы: “Кто
мог задать такой вопрос?”)
Я вижу, что вы смеетесь. Возможно, что кто-либо из вас подумает, что я отношусь
к вопросу несерьезно. Да, товарищи, нельзя серьезно отвечать на такие вопросы. Я
думаю, что на такие вопросы можно отвечать лишь насмешкой. (Бурные
аплодисменты.)
10-й вопрос. Каково Ваше отношение к оппозиции и к направлению Рут Фишер – Маслов в Германии?
Ответ. Мое отношение к оппозиции и к ее агентуре в Германии таково же, каково
отношение известного французского романиста Альфонса Додэ к Тартарену из
Тараскона. (Веселое оживление среди делегатов.)
Вы, должно быть, читали этот знаменитый роман Альфонса Додэ о Тартарене из
Тараскона. Герой этого романа, Тартарен, был, по сути дела, обычный “добрый”
мелкий буржуа. Но фантазия была у него такая стремительная, а способность “врать
добродушно” была развита до того, что он оказался в конце концов жертвой этих
незаурядных способностей.
Тартарен хвастал, уверял всех, что он убил в горах Атласа несметное количество
львов и тигров. Легковерные друзья Тартарена возвели его за это в звание первого
в мире охотника на львов. А между тем Альфонс Додэ знал наверняка, так же как и
сам Тартарен знал наверняка, что Тартарен никогда не видал в глаза ни львов, ни
тигров.
Тартарен хвастал, уверяя всех, что он поднялся на Монблан. Его легковерные
друзья возвели его за это в звание первого в мире альпиниста. А между тем
Альфонс Додэ знал наверняка, что никакого Монблана Тартарен не видал никогда,
ибо он всего-то-навсего побывал у подножия Монблана.
Тартарен хвастал и уверял всех, что он основал великую колонию в стране, далекой
от Франции. Легковерные друзья возвели его за это в звание первого в мире
колонизатора. А между тем Альфонс Додэ знал наверняка, так же как и сам Тартарен
должен был признать, что ничего, кроме конфуза, не могло получиться из
фантастических затей Тартарена.
Вы знаете, к какому конфузу и скандалу для тартаренцев привело фантастическое хвастовство Тартарена.
Я думаю, что таким же конфузом и скандалом для оппозиции должна кончиться
хвастливая шумиха лидеров оппозиции, поднятая ими в Москве и в Берлине. (Общий
смех.)
Мы исчерпали, таким образом, первый список вопросов.
Перейдем к вопросам французской делегации.
1-й вопрос. Каким образом правительство СССР думает бороться против иностранных нефтяных фирм?
Ответ. Я думаю, что вопрос поставлен неправильно. При такой постановке вопроса
можно подумать, что советская нефтяная промышленность взялась пойти в атаку на
нефтяные фирмы других стран и добивается того, чтобы свалить и ликвидировать их.
Так ли обстоит дело в действительности? Нет, не так обстоит. На самом деле
вопрос идет о том, что известные нефтяные фирмы капиталистических стран
стараются задушить советскую нефтяную промышленность, а советской нефтяной
промышленности приходится обороняться для того, чтобы жить и развиваться дальше.
Дело в том, что советская нефтяная промышленность слабее нефтяной промышленности
капиталистических стран и в смысле размеров добычи, – мы меньше добываем, чем
они, – и в смысле связей с рынком, – у них гораздо больше связей с мировым
рынком, чем у нас.
Каким образом обороняется советская нефтяная промышленность? Она обороняется
путем улучшения качества продукции и, прежде всего, путем понижения цен на
нефть, путем продажи на рынке дешевой нефти, более дешевой, чем нефть
капиталистических фирм.
Могут спросить: неужели Советы так богаты, что они имеют возможность продавать
дешевле, чем богатейшие капиталистические фирмы? Конечно, советская
промышленность не богаче капиталистических фирм. Более того, капиталистические
фирмы во много раз богаче советской промышленности. Но дело тут не в богатстве.
Дело в том, что советская нефтяная промышленность не является капиталистической
промышленностью, почему и не нуждается она в бешеных сверхприбылях, тогда как
капиталистические нефтяные фирмы не могут обойтись без колоссальных
сверхприбылей. Но именно потому, что советская нефтяная промышленность не
нуждается в сверхприбылях, она имеет возможность продавать свою продукцию
дешевле капиталистических фирм.
То же самое можно сказать о советском хлебе, о советском лесе и т.д.
Вообще нужно сказать, что советские товары, особенно же советская нефть,
выступают на международном рынке, как фактор, снижающий цены и облегчающий,
таким образом, положение потребительских масс. В этом сила и средство обороны
советской нефтяной промышленности от покушений со стороны капиталистических
нефтяных фирм. В этом же секрет того, что нефтяники всех стран, особенно же
Детердинг, кричат во всю глотку против Советов и против советской нефтяной
промышленности, прикрывая свою политику высоких цен на нефть и ограбления
потребительских масс модными фразами о “коммунистической пропаганде”.
2-й вопрос. Как думаете вы осуществить коллективизм в крестьянском вопросе?
Ответ. Мы думаем осуществить коллективизм в сельском хозяйстве постепенно,
мерами экономического, финансового и культурно-политического порядка.
Я думаю, что наиболее интересным вопросом является вопрос о мерах экономического
порядка. В этой области наши мероприятия проходят по трем линиям:
по линии организации индивидуальных крестьянских хозяйств в кооперацию;
по линии организации крестьянских хозяйств, главным образом бедняцкого типа, в
производственные товарищества и, наконец,
по линии охвата крестьянских хозяйств планирующими и регулирующими органами
государства как со стороны сбыта крестьянской продукции, так и со стороны
снабжения крестьянства необходимыми изделиями нашей индустрии.
Несколько лет тому назад дело обстояло таи, что между индустрией и крестьянским
хозяйством стояли многочисленные посредники, в виде частных предпринимателей,
снабжавшие крестьян городскими изделиями и продававшие рабочим крестьянский
хлеб. Понятно, что посредники “работали” не даром и выжимали десятки миллионов
рублей как из крестьянского, так и из городского населения. Это был период не
налаженной еще смычки между городом и деревней, между социалистической
индустрией и индивидуальными крестьянскими хозяйствами. Роль кооперации и
государственных распределительных органов была тогда сравнительно незначительна.
С тех пор дело изменилось коренным образом. Теперь в товарообороте между городом
и деревней, между индустрией и крестьянским хозяйством роль кооперации и
государственных торговых органов можно считать не только преобладающей, но и
господствующей, если не монопольной. В снабжении деревни мануфактурой доля
кооперации и государственных органов выражается более чем в 70%. В снабжении же
сельскохозяйственными машинами доля кооперации и государственных органов
составляет почти 100%. В закупке крестьянского хлеба доля кооперации и
государственных органов составляет свыше 80%. В закупке же сырья для
промышленности, вроде хлопка, свеклы и т.д., доля кооперации и государственных
органов выражается почти в 100%.
А что это значит?
Это значит, во-первых, что капиталист вытесняется из сферы товарооборота,
промышленность смыкается с крестьянским хозяйством непосредственно, прибыли
спекулянтов-посредников остаются в промышленности и в сельском хозяйстве,
крестьяне получают возможность покупать городские товары дешевле, рабочие, в
свою очередь, получают возможность покупать сельскохозяйственные продукты
дешевле.
Это значит, во-вторых, что, изгоняя из товарооборота посредников-капиталистов,
индустрия получает возможность вести за собой крестьянское хозяйство, влиять на
него и подымать его культурность, рационализировать его и индустриализировать.
Это значит, в-третьих, что, смыкая сельское хозяйство с индустрией, государство
получает возможность ввести плановое начало в развитие сельского хозяйства,
снабжать его лучшими семенами и удобрением, определять размеры его производства,
влиять на него в смысле политики цен и т.д.
Это значит, наконец, что создаются в деревне благоприятные условия для
ликвидации капиталистических элементов, для дальнейшего ограничения и вытеснения
кулачества, для организации трудовых крестьянских хозяйств в производственные
товарищества, для возможного финансирования этих товариществ из средств
государства.
Возьмем, например, производство свеклы для сахарной промышленности и
производство хлопка для текстильной промышленности. Размеры производства этих
видов сырья, так же как и цены на них и качество их, определяются теперь у нас
не в стихийном порядке, не в порядке игры сил на неорганизованном рынке, через
посредников-спекулянтов, через биржи и различного рода капиталистические конторы
и т.д., а в порядке плановом, в порядке определенных предварительных договоров
между сахарным и текстильным синдикатами, с одной стороны, и десятками тысяч
крестьянских хозяйств в лице свеклосевной и хлопковой коопераций, с другой
стороны.
Здесь нет уже бирж, контор, игры на ценах и т.д. Все эти инструменты
капиталистического хозяйства у нас уже не существуют в этой области. Здесь
выступают на сцену только две стороны без всяких бирж и посредников –
государственные синдикаты, с одной стороны, кооперированные крестьяне, с другой
стороны. Государственные синдикаты подписывают контракты с соответствующими
кооперативными организациями на производство такого-то количества свеклы и
хлопка, на снабжение крестьянства семенами, ссудами и т.д. По окончании
хозяйственного года вся продукция поступает в распоряжение синдикатов, а
крестьяне получают за это соответствующие суммы согласно заранее заключенных
контрактов. Это называется у нас системой контрактаций.
Эта система хороша в том отношении, что она дает выгоды обеим сторонам и смыкает
крестьянское хозяйство с индустрией непосредственно, без посредников. Эта
система есть вернейший путь к коллективизации крестьянского хозяйства.
Нельзя сказать, чтобы другие отрасли сельского хозяйства дошли уже до такой
степени развития. Но можно сказать с уверенностью, что все отрасли сельского
хозяйства, не исключая производства хлеба, постепенно будут переходить на этот
путь развития. А этот путь есть прямой подход к коллективизации сельского
хозяйства.
Всеохватывающая коллективизация наступит тогда, когда крестьянские хозяйства
будут перестроены на новой технической базе в порядке машинизации и
электрификации, когда большинство трудового крестьянства будет охвачено
кооперативными организациями, когда большинство деревень покроется
сельскохозяйственными товариществами коллективистского типа.
К этому дело идет, но к этому дело еще не пришло и не скоро придет. Почему?
Потому, между прочим, что на это нужны громадные финансы, которых еще нет у
нашего государства, но которые будут, несомненно, накапливаться с течением
времени. Маркс говорил, что ни один новый социальный строй не укреплялся в
истории без того, чтобы не финансировать его усиленным образом, затрачивая на
это сотни я сотни миллионов. Я думаю, что мы уже вступаем в ту полосу развития
сельского хозяйства, когда государство начинает получать возможность усиленно
финансировать новый социальный, коллективистский строй. Тот факт, что
социалистическая индустрия уже завоевала себе роль руководящего элемента в
народном хозяйстве и ведет за собой сельское хозяйство, – этот факт является
вернейшей порукой тому, что крестьянское хозяйство пойдет по пути к дальнейшей
коллективизации.
3-й вопрос. Какие были главные затруднения при военном коммунизме, когда пытались уничтожить деньги?
Ответ. Затруднений было много как по линии внутреннего развития, так и по линии внешних отношений.
Если взять внутренние отношения хозяйственного типа, то можно было бы отметить
три главные затруднения.
Во-первых. Затруднение состояло в том, что наша промышленность была разорена и
парализована, если не считать военной промышленности, которая доставляла боевые
припасы нашим гражданским фронтам во время интервенции. Две трети наших заводов
и фабрик стояли, транспорт хромал, товаров не было или почти не было.
Во-вторых. Сельское хозяйство хромало на обе ноги, работники крестьянских
хозяйств были отвлечены на фронты. Не хватало сырья, не хватало хлеба для
городского населения и, прежде всего, для рабочих. Мы выдавали тогда рабочим по
полфунта хлеба, а иногда лишь по осьмушке фунта в день.
В-третьих. Не было или почти не было или почти не было налаженного передаточного
советского торгового аппарата между городом и деревней, способного снабжать
деревню городскими изделиями, а город – сельскохозяйственными продуктами.
Кооперация и государственные торговые органы находились в зачаточном состоянии.
Однако после окончания гражданской войны и введения “новой экономической
политики” хозяйственное положение страны изменилось коренным образом.
Промышленность развилась и усилилась, заняв командующее положение во всем
народном хозяйстве. Наиболее характерным в этом отношении является тот факт, что
за последние два года нам удалось вложить в индустрию свыше двух миллиардов
рублей из своих собственных накоплений, без помощи извне, без каких бы то ни
было займов извне. Теперь уже нельзя сказать, что для крестьянства нет вообще
товаров.
Поднялось сельское хозяйство, доведя свою продукцию до размеров довоенного
периода. Теперь уже нельзя сказать, что для рабочих нет вообще хлеба и прочих
сельскохозяйственных продуктов.
Кооперация и государственные торговые органы развились до того, что заняли в
товарообороте страны командующее положение. Теперь уже нельзя сказать, что у нас
нет передаточного распределительного аппарата между городом и деревней, между
индустрией и крестьянским хозяйством.
Всего этого, конечно, мало для того, чтобы построить теперь же социалистическое
хозяйство. Но Этого вполне достаточно для того, чтобы двинуться дальше по пути
успешного социалистического строительства.
Нам нужно теперь переоборудовать нашу индустрию и построить новые заводы на новой технической базе.
Нам нужно поднять сельскохозяйственную культуру, снабдить крестьянство
максимумом сельскохозяйственных машин, кооперировать большинство трудового
крестьянства и переорганизовать индивидуальные крестьянские хозяйства в широкую
сеть сельскохозяйственных коллективных товариществ.
Нам нужно наладить такой передаточный распределительный аппарат между городом и
деревней, который был бы способен учесть и удовлетворить потребности города и
деревни всей страны, так же как каждый человек учитывает у себя в своем бюджете
свои расходы и доходы.
И когда мы добьемся всего этого, надо полагать, что наступит время, когда не
будет уже нужды в деньгах.
Но до этого еще далеко.
4-й вопрос. Как обстоит вопрос с “ножницами”?
Ответ. Если под “ножницами” понимать расхождение между ценами на
сельскохозяйственные продукты и ценами на промышленные товары с точки зрения
себестоимости, то положение с “ножницами” рисуется в следующем виде.
Несомненно, что наши промышленные товары продаются все еще несколько дороже, чем
можно было бы их продавать при других условиях. Это объясняется молодостью нашей
промышленности, необходимостью оградить ее от конкуренции извне, необходимостью
создать для нее условия, могущие ускорить ее развитие. А ее быстрое развитие
необходимо как для города, так и для деревни. Иначе у нас не было бы возможности
снабдить своевременно крестьянское хозяйство достаточным количеством мануфактуры
и сельскохозяйственных машин. Это обстоятельство создает расхождение цен на
промышленные товары и на сельскохозяйственные продукты с некоторым ущербом для
крестьянского хозяйства.
Для того, чтобы ликвидировать этот минус для крестьянского хозяйства,
правительство и партия задались целью проводить политику постепенного, но
неуклонного снижения цен на промышленные товары. Можно ли назвать эту политику
реальной? Я думаю, что она безусловно реальна. Известно, например, что за
последний год нам удалось снизить розничные цены на промышленные товары
процентов на 8-10. Известно, далее, что наши промышленные организации
систематически снижают себестоимость и отпускные цены на промышленные товары.
Нет никаких оснований сомневаться в том, что эта политика будет продолжаться и
впредь. Более того. Я должен сказать, что политика неуклонного снижения цен на
промышленные товары является тем краеугольным камнем нашей экономической
политики, без которого немыслимы ни улучшение и рационализация нашего
промышленного хозяйства, ни укрепление союза рабочего класса и крестьянства.
В буржуазных государствах держатся в этом отношении другой политики. Там обычно
организуют предприятия в тресты и синдикаты для того, чтобы поднять внутри
страны цены на промышленные товары, превратить эти цены в монопольные цены,
выкачать на этой основе побольше прибылей и создать фонд для экспорта товаров за
границу, где капиталисты продают те же товары по низким ценам на предмет
завоевания новых рынков.
Та же политика проводилась у нас, в России, в период буржуазных порядков, когда
сахар, например, продавался внутри страны втридорога, а за границей, например в
Англии, тот же сахар продавался до такой степени дешево, что им кормили свиней.
Советское правительство проводит диаметрально противоположную политику. Оно
считает, что промышленность должна обслуживать население, а не наоборот. Оно
считает, что неуклонное снижение цен на промышленные товары является тем
основным средством, без которого невозможен нормальный рост индустрии. Я уже не
говорю о том, что политика снижения цен на промышленные товары способствует
росту потребностей населения, подымает емкость внутреннего рынка, как
городского, так и деревенского, и создает, таким образом, непрерывно растущий
источник, необходимый для дальнейшего развертывания индустрии.
5-й вопрос. Каковы предложения Советского правительства мелким французским
держателям по линии долгов? Каким образом познакомить французских рантье с ними?
Ответ. Наши предложения по линии довоенных долгов опубликованы в известном
интервью Раковского. Я думаю, что они вам должны быть известны. Они обусловлены
одновременным получением кредитов для СССР. Мы придерживаемся тут известного
принципа: даешь – даю. Даешь кредиты – получаешь от нас кое-что по линии
довоенных долгов, не даешь – не получаешь.
Значит ли это, что мы тем самым признали в принципе довоенные долги? Нет, не
значит. Это значит лишь то, что, оставляя в силе известный декрет об
аннулировании царских долгов[61], мы согласны вместе с тем, в порядке
практического соглашения, заплатить кое-что из довоенных долгов, если нам дадут
за это необходимые нам и полезные для французской промышленности кредиты.
Платежи по долгам мы рассматриваем как добавочные проценты на кредиты,
получаемые нами для развития нашей индустрии.
Говорят о военных долгах царской России. Говорят о разного рода претензиях к
СССР, связанных с результатами Октябрьской революции. Но забывают, что наша
революция является принципиальным отрицанием империалистических войн и связанных
с ними царских долгов. Забывают, что СССР не может и не будет платить по военным
долгам.
Забывают, кроме того, что СССР не может сбросить со счетов тех грабежей и
насилий, которым подвергалась страна в продолжение нескольких лет во время
военной интервенции иностранных государств и о которыми связаны известные
контрпретензии СССР.
Кто отвечает за эти грабежи и насилия? Кто должен за них отвечать? Кто должен
платить за эти грабежи и насилия? Империалистические заправилы склонны предать
забвению эти неприятные вещи. Но они должны знать, что такие вещи не забываются.
6-й вопрос. Как увязываются водочная монополия и борьба с алкоголизмом?
Ответ. Я думаю, что их трудно вообще увязать. Здесь есть несомненное
противоречие. Партия знает об этом противоречии, и она пошла на это сознательно,
зная, что в данный момент допущение такого противоречия является наименьшим
злом.
Когда мы вводили водочную монополию, перед нами стояла альтернатива:
либо пойти в кабалу к капиталистам, сдав им целый ряд важнейших заводов и
фабрик, и получить за это известные средства, необходимые для того, чтобы
обернуться;
либо ввести водочную монополию для того, чтобы заполучить необходимые оборотные
средства для развития нашей индустрии своими собственными силами и избежать,
таким образом, иностранную кабалу.
Члены ЦК, в том числе и я, имели тогда беседу с Лениным, который признал, что, в
случае неполучения необходимых займов извне, придется пойти открыто и прямо на
водочную монополию, как на временное средство необычного свойства.
Вот как стоял перед нами вопрос, когда мы вводили водочную монополию.
Конечно, вообще говоря, без водки было бы лучше, ибо водка есть зло. Но тогда
пришлось бы пойти временно в кабалу к капиталистам, что является еще большим
злом. Поэтому мы предпочли меньшее зло. Сейчас водка дает более 500 миллионов
рублей дохода. Отказаться сейчас от водки, значит отказаться от этого дохода,
причем нет никаких оснований утверждать, что алкоголизма будет меньше, так как
крестьянин начнет производить свою собственную водку, отравляя себя самогоном.
Здесь играют, очевидно, известную роль серьезные недостатки по части культурного
развития деревни. Я уже не говорю о том, что немедленный отказ от водочной
монополии лишил бы нашу промышленность более чем Ѕ миллиарда рублей, которые
неоткуда было бы возместить.
Значит ли это, что водочная монополия должна остаться у нас и в будущем? Нет, не
значит. Водочную монополию ввели мы как временную меру. Поэтому она должна быть
уничтожена, как только найдутся в нашем народном хозяйстве новые источники для
новых доходов на предмет дальнейшего развития нашей промышленности. А что такие
источники найдутся, в этом не может быть никакого сомнения.
Правильно ли поступили мы, отдав дело выпуска водки в руки государства? Я думаю,
что правильно. Если бы водка была передана в частные руки, то это привело бы:
во-первых, к усилению частного капитала,
во-вторых, правительство лишилось бы возможности должным образом регулировать
производство и потребление водки, и,
в-третьих, оно затруднило бы себе отмену производства и потребления водки в будущем.
Сейчас наша политика состоит в том, чтобы постепенно свертывать производство
водки. Я думаю, что в будущем нам удастся отменить вовсе водочную монополию,
сократить производство спирта до минимума, необходимого для технических целей, и
затем ликвидировать вовсе продажу водки.
Я думаю, что нам не пришлось бы, пожалуй, иметь дело ни с водкой, ни со многими
другими неприятными вещами, если бы западноевропейские пролетарии взяли власть в
свои руки и оказали нам необходимую помощь. Но что делать? Наши
западноевропейские братья не хотят брать пока что власти, и мы вынуждены
оборачиваться своими собственными средствами. Но это уже не вина наша. Это –
судьба.
Как видите, некоторая доля Ответственности за водочную монополию падает и на
наших западноевропейских друзей. (Смех, аплодисменты.)
7-й вопрос. Судебные права ГПУ, разбор дел без свидетелей, без защитников,
тайные аресты. Так как эти меры трудно допускаются французским общественным
мнением, то было бы интересно знать их обоснование. Предполагается ли их
изменение или прекращение?
Ответ. ГПУ или ЧК есть карательный орган Советской власти. Этот орган более или
менее аналогичен Комитету общественной безопасности, созданному во время великой
французской революции. Он карает главным образом шпионов, заговорщиков,
террористов, бандитов, спекулянтов, фальшивомонетчиков. Он представляет нечто
вроде военно-политического трибунала, созданного для ограждения интересов
революции от покушений со стороны контрреволюционных буржуа и их агентов.
Этот орган был создан на другой день после Октябрьской революции, после того,
как обнаружились всякие заговорщицкие, террористические и шпионские организации,
финансируемые русскими и заграничными капиталистами.
Этот орган развился и окреп после ряда террористических актов против деятелей
Советской власти, после убийства тов. Урицкого, члена Революционного комитета в
Петрограде (он был убит эсером), после убийства тов. Володарского, члена
Революционного комитета в Петрограде (он был убит тоже эсером), после покушения
на жизнь Ленина (он был ранен членом партии эсеров).
Надо признать, что ГПУ наносил тогда удары врагам революции метко и без промаха.
Впрочем, это качество сохранилось за ним и по сие время. С тех пор ГПУ является
грозой буржуазии, неусыпным стражем революции, обнаженным мечом пролетариата.
Неудивительно поэтому, что буржуа всех стран питают к ГПУ животную ненависть.
Нет таких легенд, которых бы не сочиняли про ГПУ. Нет такой клеветы, которую бы
не распространяли про ГПУ. А что это значит? Это значит, что ГПУ правильно
ограждает интересы революции. Заклятые враги революции ругают ГПУ, – стало быть,
ГПУ действует правильно.
Не так относятся к ГПУ рабочие. Походите по рабочим районам и спросите рабочих
про ГПУ. Вы увидите что они относятся к нему с уважением. Почему? Потому, что
они видят в нем верного защитника революции.
Я понимаю ненависть и недоверие буржуа к ГПУ. Я понимаю разных буржуазных
путешественников, которые, приезжая в СССР, первым долгом справляются о том, жив
ли еще ГПУ и не наступило ли время для ликвидации ГПУ. Все это понятно и
неудивительно.
Но я отказываюсь понять некоторых рабочих делегатов, которые, приезжая в СССР, с
тревогой спрашивают: много ли контрреволюционеров наказано ГПУ, будут ли еще
наказывать разных террористов и заговорщиков против пролетарской власти, не пора
ли прекратить существование ГПУ?
Откуда только берется у некоторых рабочих делегатов эта заботливость о врагах
пролетарской революции? Чем ее объяснить? Как ее обосновать?
Проповедуют максимальную мягкость, советуют уничтожить ГПУ... Ну, а можно ли
ручаться, что после уничтожения ГПУ капиталисты всех стран откажутся от
организации и финансирования контрреволюционных групп заговорщиков, террористов,
подрывников, поджигателей, взрывателей? Разоружить революцию, не имея никаких
гарантий в том, что враги революции будут разоружены, – ну разве это не
глупость, разве это не преступление против рабочего класса!
Нет, товарищи, мы не хотим повторять ошибок парижских коммунаров. Парижские
коммунары были слишком мягки в отношении версальцев, за что их с полным
основанием ругал в свое время Маркс. А за свою мягкость они поплатились тем,
что, когда Тьер вошел в Париж, десятки тысяч рабочих были расстреляны
версальцами.
Не думают ли товарищи, что русские буржуа и помещики менее кровожадны, чем
версальцы во Франции? Мы знаем, во всяком случае, как они расправлялись с
рабочими, когда занижали Сибирь, Украину, Северный Кавказ в союзе с французскими
и английскими, японскими и американскими интервенционистами.
Я этим вовсе не хочу сказать, что внутреннее положение страны обязывает нас
иметь карательные органы революции. С точки зрения внутреннего состояния
положение революции до того прочно и непоколебимо, что можно было бы обойтись
без ГПУ. Но дело в том, что внутренние враги не являются у нас изолированными
одиночками. Дело в том, что они связаны тысячами нитей с капиталистами всех
стран, поддерживающими их всеми силами, всеми средствами. Мы – страна,
окруженная капиталистическими государствами. Внутренние враги нашей революции
являются агентурой капиталистов всех стран. Капиталистические государства
представляют базу и тыл для внутренних врагов нашей революции. Воюя с
внутренними врагами, мы ведем, стало быть, борьбу с контрреволюционными
элементами всех стран. Судите теперь сами, можно ли обойтись при этих условиях
без карательных органов вроде ГПУ.
Нет, товарищи, мы не хотим повторять ошибок парижских коммунаров. ГПУ нужен
революции, и ГПУ будет жить у нас на страх врагам пролетариата. (Бурные
аплодисменты.)
Один из делегатов. Позвольте выразить Вам, тов. Сталин, благодарность от имени
присутствующих здесь делегатов за объяснения и за рассеяние той лжи, которая
распространяется насчет СССР за границей. Можете не сомневаться, что мы сумеем
рассказать рабочим у себя на родине правду об СССР.
Сталин. Не стоит благодарности, товарищи. Я считаю своим долгом ответить на
вопросы и отчитаться перед вами. Мы, советские работники, считаем, что обязаны
отчитываться перед своими братьями по классу по всем вопросам, по которым они
пожелают получить отчет. Наше государство есть детище мирового пролетариата.
Деятели нашего государства выполняют лишь свой долг по отношению к мировому
пролетариату, когда они отчитываются перед его представителями. (Аплодисменты.)
“Правда” №№ 260 и 261
13 и 15 ноября 1927 г.
5 de noviembre de 1927. Con asistencia de 80 delegados de Alemania, Francia, Austria, Checoslovaquia, América del Sur, China, Bélgica, Finlandia, Dinamarca y Estonia. La entrevista duró 6 horas.
Stalin: Camaradas: Ayer me trajeron una lista de preguntas en alemán, sin firma. Esta mañana he recibido otras dos listas: una de la delegación francesa y otra de la danesa. Comenzaremos por la primera lista de preguntas, aunque no se sabe de qué delegación procede. Después podremos pasar a las dos listas siguientes. Si no tienen inconveniente, comenzaremos. (Los delegados se muestran de acuerdo.)
1a PREGUCTA. ¿Por qué la U.R.S.S. no forma parte de la Sociedad de Caciones? RESPUESTA. En nuestra prensa se ha hablado reiteradamente de los motivos por los cuales la Unión Soviética no forma parte de la Sociedad de Naciones. Podría señalar algunos de ellos. La Unión Soviética no es miembro de la Sociedad de Naciones ni participa en ella porque, en primer lugar, no quiere responsabilizarse de la política imperialista de la Sociedad de Naciones, de los “mandatos” que la Sociedad de Naciones concede para la explotación y la opresión de las colonias. La Unión Soviética no forma parte de la Sociedad de Naciones porque está contra el imperialismo, contra la opresión de las colonias y de los países dependientes. La Unión Soviética no participa en la Sociedad de Naciones, en segundo lugar, porque no quiere responsabilizarse de los preparativos de guerra, del incremento de los armamentos, de las nuevas alianzas bélicas, etc., cosas encubiertas y bendecidas por la Sociedad de Naciones y que no pueden por menos de conducir a nuevas guerras imperialistas. La Unión Soviética no participa en la Sociedad de Naciones porque está íntegra y plenamente contra las guerras imperialistas. Por último, la Unión Soviética no participa en la Sociedad de Naciones porque no quiere ser parte integrante de esa pantalla de maquinaciones imperialistas que constituye la Sociedad de Naciones, maquinaciones que ésta encubre con los melifluos discursos de sus miembros. En las actuales circunstancias, la Sociedad de Naciones es una “casa de tolerancia” para los jerarcas imperialistas, que arreglan sus asuntos entre bastidores. Lo que se dice oficialmente en la Sociedad de Naciones es pura charlatanería para engañar al pueblo. Y lo que hacen extraoficialmente los jerarcas imperialistas entre bastidores de la Sociedad de Naciones es una verdadera empresa imperialista, disimulada farisaicamente por los grandilocuentes oradores de la Sociedad de Naciones. ¿Qué puede haber de extraño en que la Unión Soviética no quiera ser miembro y participante de esta comedia antipopular?
2a PREGUCTA. ¿Por qué no se tolera en la Unión Soviética el partido socialdemócrata? RESPUESTA. En la Unión Soviética no se tolera el partido socialdemócrata (es decir, menchevique) por la misma razón que no se tolera a los contrarrevolucionarios. Quizá esto les sorprenda, pero no hay en ello nada de asombroso. Las condiciones de desarrollo de nuestro país, la historia de este desarrollo son tales que la socialdemocracia, que bajo el régimen zarista era un partido más o menos revolucionario, después del derrocamiento del zarismo, con Kerenski, convirtióse en partido gubernamental, en un partido burgués, en el partido de la guerra imperialista; y después de la Revolución de Octubre se transformó en un partido de franca contrarrevolución, en un partido de restauración del capitalismo. Ustedes no ignorarán que la socialdemocracia de nuestro país participó en la guerra civil al lado de Kolchak y Denikin contra el Poder de los Soviets. En la actualidad es el partido de la restauración del capitalismo, el partido de la supresión del régimen soviético. Me parece que semejante evolución de la socialdemocracia es algo típico de ella no sólo en la U.R.S.S., sino en otros países. La socialdemocracia fue en nuestro país más o menos revolucionaria mientras existió el régimen zarista. Así se explica, concretamente, que los bolcheviques constituyéramos entonces un solo partido con los mencheviques, esto es, con los socialdemócratas. La
Entrevista con las delegaciones obreras extranjeras
socialdemocracia se convierte en partido de oposición o gubernamental, en partido de la burguesía, cuando llega al Poder la llamada burguesía democrática. La socialdemocracia se transforma en partido de franca contrarrevolución cuando el proletariado revolucionario sube al Poder. Un delegado: ¿Significa esto que la socialdemocracia es una fuerza contrarrevolucionaria solamente aquí, en la U.R.S.S., o que también en otros países puede ser calificada de fuerza contrarrevolucionaria? Stalin: He dicho ya que en esto hay cierta diferencia. La socialdemocracia, en el país de la dictadura del proletariado, es una fuerza contrarrevolucionaria que trata de restablecer el capitalismo y suprimir la dictadura del proletariado en aras de la “democracia” burguesa. En los países capitalistas, donde todavía no existe el Poder del proletariado, la socialdemocracia es o un partido de oposición respecto al Poder del capital, o un partido semigubernamental, aliado a la burguesía liberal contra las fuerzas más reaccionarias del capitalismo y contra el movimiento obrero revolucionario, o un partido gubernamental de arriba abajo, que defiende directa y públicamente el capitalismo y la “democracia” burguesa contra el movimiento revolucionario del proletariado. Se hace absolutamente contrarrevolucionaria y su contrarrevolucionarismo va contra el Poder del proletariado solamente después de que el Poder del proletariado se ha hecho realidad.
3a PREGUCTA ¿Por qué no existe libertad de prensa en la U.R.S.S.? RESPUESTA. ¿De qué libertad de prensa hablan ustedes? De libertad de prensa para qué clase: ¿para la burguesía o para el proletariado? Si se trata de la libertad de prensa para la burguesía, no la hay ni la habrá en nuestro país mientras exista la dictadura del proletariado. Pero si se trata de la libertad de prensa para el proletariado, debo decir que no encontrarán en el mundo otro Estado donde exista tan plena y amplia libertad de prensa para el proletariado como existe en la U.R.S.S. La libertad de prensa para el proletariado no es una frase huera. Sin las mejores imprentas, sin los mejores edificios para la prensa, sin organizaciones legales de la clase obrera, desde las más reducidas hasta las más vastas, que abarquen a millones de obreros, sin la más amplia libertad de reunión no hay libertad de prensa. Fíjense en las condiciones de vida de la U.R.S.S., recorran las barriadas obreras y comprenderán que las mejores imprentas, los mejores edificios de prensa, grandes fábricas de papel, grandes fábricas de tintas de imprimir, palacios enormes para reuniones, todo esto y mucho más, necesario para la libertad de prensa de la clase obrera, se encuentra íntegramente y por completo a disposición de la clase obrera y de las masas trabajadoras. Esto es lo que nosotros llamamos libertad de prensa para la clase obrera. No hay libertad de prensa para la burguesía. No hay libertad de prensa para los mencheviques y los eseristas, que representan, en nuestro país, los intereses de la burguesía batida y derrocada. Pero ¿qué puede haber de sorprendente en ello? Jamás nos hemos comprometido a conceder libertad de prensa a todas las clases, a hacer felices a todas las clases. Al tomar el Poder en octubre de 1917, los bolcheviques proclamaron públicamente que el suyo era el Poder de una sola clase, el Poder del proletariado, que aplastaría a la burguesía en beneficio de las masas trabajadoras de la ciudad y del campo, que representaban la inmensa mayoría de la población de la U.R.S.S. Después de esto, ¿cómo puede exigirse de la dictadura proletaria libertad de prensa para la burguesía?
4a PREGUCTA. ¿Por qué no se pone en libertad a los mencheviques presos? RESPUESTA. Se trata, por lo visto, de los mencheviques activos. Sí, es cierto; no ponemos en libertad a los mencheviques activos hasta que terminan de cumplir su condena. Pero ¿qué hay de sorprendente en ello? ¿Por qué no se ponía en libertad, por ejemplo, a los bolcheviques en julio, en agosto, en septiembre y en octubre de 1917, cuando los mencheviques y los eseristas estaban en el Poder? ¿Por qué Lenin se vio obligado a ocultarse en la clandestinidad desde julio hasta octubre de 1917, cuando los mencheviques y los eseristas estaban en el Poder? ¿Cómo se explica que el gran Lenin, cuyo nombre es bandera para los proletarios de todos los países, se viese obligado a ocultarse de julio a octubre de 1917 en Finlandia, lejos de la “república democrática” de Kerenski y Tsereteli, de Chernov y Dan, y que “Pravda”, órgano periodístico del Partido de Lenin, fuese asaltado por las autoridades burguesas, a pesar de que al frente del gobierno estaban entonces significados mencheviques, figuras destacadas de la II Internacional? Todo esto se explica, evidentemente, porque la lucha entre la contrarrevolución burguesa y la revolución proletaria no puede por menos de llevar a ciertas represiones. He dicho ya que la socialdemocracia de nuestro país es un partido contrarrevolucionario. Pero de esto se deduce que la revolución proletaria no puede dejar de detener a los militantes de este partido contrarrevolucionario. Más aún. De esto se deduce también que las detenciones de mencheviques en nuestro país son la continuación de la política de la Revolución de Octubre. En efecto, ¿qué es la Revolución de
Octubre? La Revolución de Octubre significa, ante todo, el derrocamiento del Poder de la burguesía. Ahora, la totalidad de los obreros más o menos conscientes de todos los países reconocen que los bolcheviques obraron acertadamente al derrocar el Poder de la burguesía en octubre de 1917. No dudo de que ustedes sostendrán la misma opinión. Pero cabe preguntar: ¿a quién derrocó concretamente el proletariado en octubre de 1917? La historia dice, los hechos dicen que en octubre de 1917 el proletariado derrocó a los mencheviques y a los eseristas, pues precisamente los mencheviques y los eseristas Kerenski y Chernov, Gots y Líber, Dan y Tsereteli, Abramóvich y Avxéntiev estaban entonces en el Poder. ¿Y qué son los partidos menchevique y eserista? Son partidos de la II Internacional. Resulta, por lo tanto, que, al llevar a cabo la Revolución de Octubre, el proletariado de la U.R.S.S. derrocó a los partidos de la II Internacional. Quizá esto sea desagradable para algunos socialdemócratas, pero es un hecho indudable, camaradas, que sería ridículo discutir. Resulta, por consiguiente, que en el momento de la revolución proletaria es posible y es necesario derrocar el Poder de los mencheviques y de los eseristas para que pueda triunfar el Poder del proletariado. Pero, si se les puede derrocar, ¿por qué no se les va a detener, cuando se pasan franca y resueltamente al campo de la contrarrevolución burguesa? ¿Creen ustedes que el derrocamiento de los mencheviques y de los eseristas es una medida menos enérgica que su detención? No se puede considerar acertada la política de la Revolución de Octubre si no se consideran acertadas también sus consecuencias inevitables. Una de dos: o la Revolución de Octubre fue un error, y entonces es un error análogo la detención de los mencheviques y de los eseristas; o la Revolución de Octubre no fue un error, y entonces no puede considerarse errónea la detención de los mencheviques y de los eseristas adentrados en el camino de la contrarrevolución. La lógica obliga.
5a PREGUCTA. ¿Por qué el corresponsal de la Oficina de Prensa Socialdemócrata no ha recibido el permiso de entrada en la U.R.S.S.? RESPUESTA. Porque la prensa socialdemócrata del extranjero, especialmente el “Vorwärts”, ha aventajado, con sus abyectas calumnias contra la U.R.S.S. y sus representantes, a numerosos periódicos burgueses. Porque bastantes periódicos burgueses, como el “Vossische Zeitung”58, se comportan, en la lucha contra la U.R.S.S., mucho más “objetiva” y “decorosamente” que el “Vorwärts”. Puede parecer “extraño”, pero es un hecho que hay que tener en cuenta. Si el “Vorwärts” no se condujera peor que ciertos periódicos burgueses, sus representantes tendrían, seguramente, su puesto en la U.R.S.S. al lado de los representantes de otros periódicos burgueses. Hace unos días un representante del “Vorwärts» se dirigió a un funcionario de nuestra representación diplomática en Berlín preguntando los requisitos necesarios para que un corresponsal de “Vorwärts” pueda ser autorizado a entrar en la U.R.S.S. A esto se le respondió: “Cuando el “Vorwärts” demuestre en la práctica que está dispuesto a conducirse respecto a la U.R.S.S. y a sus representantes no peor que un periódico liberal “decente”, como es el “Vossische Zeitung”, el Gobierno Soviético no se opondrá a la entrada en la U.R.S.S. de un corresponsal de “Vorwärts””. Creo que la respuesta es perfectamente comprensible.
6a PREGUCTA. ¿Es posible la unificación de la II y la III Internacional? RESPUESTA. Creo que es imposible. Es imposible, pues la II y la III Internacional siguen orientaciones completamente distintas y tienen miras diferentes. Mientras la III Internacional se orienta hacia el derrocamiento del capitalismo y la instauración de la dictadura del proletariado, la II Internacional, por el contrario, se orienta hacia el mantenimiento del capitalismo y la destrucción de todo lo que es necesario para instaurar la dictadura del proletariado. La lucha entre las dos Internacionales es un reflejo ideológico de la lucha entre los partidarios del capitalismo y los partidarios del socialismo. En esta lucha debe vencer o la II o la III Internacional. No existe ninguna razón para dudar de que en el movimiento obrero debe vencer la III Internacional. Yo considero que esa unificación, en el momento presente, es imposible.
7a PREGUCTA. ¿Cómo se aprecia la situación existente en la Europa Occidental? ¿Puede esperarse que se produzcan acontecimientos revolucionarios en los próximos años? RESPUESTA. Creo que en Europa están creciendo y crecerán los elementos de una profundísima crisis del capitalismo. El capitalismo puede estabilizarse parcialmente, puede racionalizar su producción, puede oprimir temporalmente a la clase obrera; por ahora, el capitalismo está en condiciones de hacer todo esto, pero jamás recobrará la “estabilidad” y el “equilibrio” anteriores a la guerra mundial y a la Revolución de Octubre. Jamás recobrará esa “estabilidad” y ese “equilibrio”. Que esto es cierto se ve aunque sólo sea por el hecho de que tanto en los países de Europa como en las colonias, que son la fuente de la existencia del
Entrevista con las delegaciones obreras extranjeras
capitalismo europeo, brotan a menudo los chispazos de la revolución. Hoy en Austria aparece el fulgor de una llamarada revolucionaria, mañana en Inglaterra, pasado mañana en Francia o Alemania, luego en China, en Indonesia, en la India, etc. ¿Y qué son Europa y las colonias? Son el centro y la periferia del capitalismo. Cunde la “intranquilidad” en los centros del capitalismo europeo. Aun es mayor la “intranquilidad” en su periferia. Maduran las premisas para nuevos acontecimientos revolucionarios. Creo que el exponente más claro de la creciente crisis del capitalismo, el ejemplo más claro del descontento y de la indignación de la clase obrera que se van acumulando, son los sucesos relacionados con el asesinato de Sacco y Vanzetti59. ¿Qué es el asesinato de dos obreros para la trituradora capitalista? ¿Es que hasta ahora no se asesinaba a los obreros por decenas y centenares cada semana, cada día? Sin embargo, ha bastado el asesinato de dos obreros, de Sacco y Vanzetti, para poner en movimiento a la clase obrera de todo el mundo. ¿Qué evidencia esto? Evidencia que el terreno que pisa el capitalismo se caldea cada día más, que maduran las condiciones de nuevos acontecimientos revolucionarios. El que los capitalistas logren poner un dique a la primera ola del estallido revolucionario no puede servir, en ningún caso, de consuelo para el capitalismo. La revolución contra el capitalismo no puede avanzar como una ola general única y compacta. Crece siempre en forma de flujos y reflujos. Así ocurrió en Rusia. Así ocurrirá en Europa. Nos hallamos ante nuevos acontecimientos revolucionarios.
8a PREGUCTA. ¿Es fuerte la oposición en el Partido ruso? ¿En qué medios se apoya? RESPUESTA. Yo creo que es muy débil. Más aún: sus fuerzas son casi insignificantes en nuestro Partido. Tengo aquí un periódico de hoy. En él se hace el balance de varios días de discusión. Los números dicen que por el Comité Central de nuestro Partido y sus tesis han votado más de 135.000 militantes, y por la oposición, 1.200. Esto no representa ni el 1 %. Creo que el resto de la votación dará resultados más escandalosos todavía para la oposición. Nuestra discusión durará hasta el mismo Congreso. Procuraremos en este tiempo consultar, en la medida de lo posible, a todo el Partido. No sé cómo se discute en los partidos socialdemócratas de ustedes. No sé si, en general, se discute en los partidos socialdemócratas. Nosotros tomamos en serio la discusión. Nosotros preguntaremos a todo el Partido, y ustedes verán que el peso específico de la oposición en nuestro Partido es más insignificante aún de lo que señalan las cifras que acabo de mencionar. Bien podría ser que en el XV Congreso de nuestro Partido la oposición no tuviera ni un solo representante, ni un solo delegado. Tomemos, por ejemplo, empresas tan enormes como “Treugólnik” o “Putílov”, de Leningrado. El número de obreros en “Treugólnik” asciende a 15.000. Allí, el Partido tiene 2.122 militantes. Por la oposición han votado 39. “Putílov” tiene unos 11.000 obreros. Son militantes del Partido 1.718. Por la oposición han votado 29. ¿En qué medios se apoya la oposición? Creo que la oposición se apoya principalmente en los medios no proletarios. Si se pregunta a los sectores no proletarios de la población, a los que están descontentos del régimen de dictadura del proletariado, con quiénes simpatizan, responderán sin titubear que con la oposición. ¿Por qué? Porque la lucha de la oposición es, en esencia, una lucha contra el Partido, una lucha contra el régimen de dictadura del proletariado, del que tienen que estar descontentos ciertos sectores no proletarios. La oposición es un reflejo del descontento, un reflejo de la presión de los sectores no proletarios de la población sobre la dictadura del proletariado.
9a PREGUCTA. ¿Es cierta la afirmación que propalan en Alemania Ruth Fischer y Maslow de que la actual dirección de la Internacional Comunista y del Partido ruso entrega los obreros a la contrarrevolución? RESPUESTA. Hay que suponer que es cierta. Hay que suponer que la Internacional Comunista y el P.C.(b) de la U.R.S.S. entregan por entero la clase obrera de la U.R.S.S. a los contrarrevolucionarios de todos los países. Más aún: puedo comunicarles que la Internacional Comunista y el P.C.(b) de la U.R.S.S. han acordado hace unos días que regresen a la U.R.S.S. todos los terratenientes y capitalistas expulsados de nuestro país y devolverles las fábricas y empresas. Y eso no es todo. La Internacional Comunista y el P.C.(b) de la U.R.S.S. han ido más lejos, acordando que ha llegado el momento de que los bolcheviques comiencen a alimentarse con carne humana. Finalmente, hemos decidido nacionalizar a todas las mujeres y dedicarnos a violar a nuestras propias hermanas. (Hilaridad general. Voces: “¿Quién ha podido hacer semejante pregunta?”.) Veo que ustedes se ríen. Es posible que alguno de ustedes piense que no tomo la cosa en serio. Sí, camaradas, no se puede responder seriamente a tales preguntas. Creo que tales preguntas sólo es posible tomarlas en broma. (Clamorosos Aplausos.) 10a PREGUCTA. ¿Qué actitud tiene usted hacia la oposición y hacia la tendencia de Ruth Fischer y Maslow en Alemania? RESPUESTA. Mi actitud hacia la oposición y sus agentes en Alemania es análoga a la del famoso
novelista francés Alfonso Daudet hacia Tartarín de Tarascón. (Animación entre los delegados.) Ustedes han leído, seguramente, la famosa novela de Alfonso Daudet “Tartarín de Tarascón”. Tartarín, el protagonista, era, en el fondo, un “buen” pequeño burgués como tantos otros. Pero tenía una imaginación tan calenturienta y una capacidad de “mentir bondadosamente” tan desarrollada, que terminó siendo víctima de estas dotes poco comunes. Tartarín se jactaba ante todos de haber matado en las montañas del Atlas infinidad de leones y tigres. Por eso, los crédulos amigos de Tartarín lo elevaron a la categoría de primer cazador de leones del mundo. Pero, sin embargo, Alfonso Daudet sabía a ciencia cierta, tan bien como el propio Tartarín, que éste no había visto en su vida leones ni tigres. Tartarín se jactaba ante todos de haber escalado el Monte Blanco. Por eso, sus crédulos amigos lo elevaron a la categoría de primer alpinista del mundo. Pero, sin embargo, Alfonso Daudet sabía a ciencia cierta que Tartarín jamás había visto ningún Monte Blanco, pues no había pasado de la falda de este monte. Tartarín se jactaba ante todos de haber fundado una gran colonia en un país lejano de Francia. Por eso, sus crédulos amigos lo elevaron a la categoría de primer colonizador del mundo. Pero, sin embargo, Alfonso Daudet sabía a ciencia cierta, y el propio protagonista hubo de reconocerlo, que las fantásticas empresas de Tartarín sólo podían terminar de una manera poco airosa. Ustedes saben en qué situación desairada y escandalosa colocaron a los tartarinianos las fantásticas fanfarronadas de Tartarín. Creo que en igual situación, desairada y escandalosa para la oposición, debe terminar la jactanciosa escandalera promovida por los líderes de la oposición en Moscú y en Berlín. (Hilaridad general.) De esta manera, hemos agotado la primera lista de preguntas.
Pasemos a las preguntas de la delegación francesa. 1a PREGUCTA. ¿De qué modo piensa luchar el gobierno de la U.R.S.S. contra las compañías petroleras extranjeras? RESPUESTA. Creo que la pregunta no ha sido hecha en sus justos términos. Al plantearla así, puede creerse que la industria petrolera soviética ha resuelto pasar al ataque contra las compañías petroleras de otros países y trata de derribarlas y suprimirlas. ¿Es así en realidad? No, no lo es. En realidad, se trata de que ciertas compañías petroleras de los países capitalistas se proponen ahogar la industria petrolera soviética, y ésta tiene que defenderse para vivir y seguir desarrollándose. Lo que ocurre es que la industria petrolera soviética es más débil que la industria petrolera de los países capitalistas, tanto por lo que se refiere a las proporciones de la extracción -extraemos menos que ellos- como en el aspecto comercial: ellos tienen bastante más relaciones con el mercado mundial que nosotros. ¿De qué modo se defiende la industria petrolera soviética? Se defiende mejorando la calidad de la producción y, ante todo, reduciendo el precio del petróleo, vendiendo en el mercado petróleo barato, más barato que el petróleo de las compañías capitalistas. Se nos puede preguntar: ¿acaso los Soviets son tan ricos que pueden vender más barato que las acaudaladas compañías capitalistas? Claro que la industria soviética no es más rica que las compañías capitalistas. Más aún: las compañías capitalistas son mucho más ricas que la industria soviética. Pero no se trata de esto. Se trata de que la industria petrolera soviética no es una industria capitalista y por eso no necesita fabulosos superbeneficios, mientras que las compañías petroleras capitalistas no pueden arreglárselas sin colosales superbeneficios. Y precisamente porque no necesita superbeneficios, la industria petrolera soviética tiene la posibilidad de vender su producción más barata que las compañías capitalistas. Lo mismo puede decirse de los cereales soviéticos, de la madera soviética, etc. En general, hay que decir que las mercancías soviéticas, sobre todo el petróleo soviético, actúan en el mercado internacional como un factor que rebaja los precios y, de esta manera, alivia la situación de las masas consumidoras. Ahí reside la fuerza y el medio de defensa de la industria petrolera soviética frente a los atentados de las compañías petroleras capitalistas. En esto mismo reside el secreto de que los industriales petroleros de todos los países, especialmente Deterding, se desgañiten vociferando contra los Soviets y contra la industria petrolera soviética, encubriendo su política de altos precios del petróleo y de desvalijamiento de las masas consumidoras con frases de moda sobre la “propaganda comunista”.
2a PREGUCTA. ¿Cómo piensan realizar ustedes el colectivismo en la cuestión campesina? RESPUESTA. Pensamos realizar el colectivismo en la agricultura paulatinamente, con medidas de carácter económico, financiero, cultural y político. Creo que lo más interesante es lo relativo a las medidas de carácter económico. En este aspecto, nuestras medidas siguen tres direcciones: organizar las haciendas campesinas individuales en cooperativas; organizar las haciendas campesinas, sobre todo las de los campesinos pobres, en cooperativas de producción y, por último,
Entrevista con las delegaciones obreras extranjeras
hacer que los organismos estatales de planificación y ordenación abarquen a las haciendas campesinas, tanto desde el punto de vista de la venta de la producción campesina como del suministro al campesinado de los artículos de nuestra industria que pueda necesitar. Hace unos años, la situación era tal que entre la industria y la hacienda campesina había numerosos intermediarios: negociantes particulares que surtían a los campesinos de artículos de la ciudad y vendían a los obreros el trigo de los campesinos. Como es lógico, los intermediarios no “trabajaban” de balde, y exprimían decenas de millones de rublos tanto de la población campesina como de la urbana. Era el período en que no se había perfeccionado aún la ligazón entre la ciudad y el campo, entre la industria socialista y las haciendas campesinas individuales. El papel de las cooperativas y de los organismos estatales de distribución era entonces relativamente insignificante. Desde entonces, la cosa ha cambiado de modo radical. Ahora, en el intercambio comercial entre la ciudad y el campo, entre la industria y la hacienda campesina, el papel de las cooperativas y de los organismos comerciales del Estado puede considerarse no sólo predominante, sino dominante, por no decir monopolista. En el suministro de tejidos al campo, el peso específico de las cooperativas y de los organismos estatales es superior al 70%. Y en el suministro de máquinas agrícolas, el peso específico de la cooperación y de los organismos estatales representa casi el 100%. En la compra de cereales a los campesinos, el peso específico de las cooperativas y de los organismos estatales pasa del 80%. Y en la compra de materias primas para la industria, como algodón, remolacha, etc., el peso específico de las cooperativas y de los organismos estatales se acerca al 100%. ¿Y qué significa esto? Esto significa, en primer lugar, que se desplaza al capitalista de la esfera de circulación de mercancías, que la industria se liga directamente con la hacienda campesina, que las ganancias de los intermediarios especuladores se quedan en la industria y en la agricultura, que el campesino puede adquirir más barato artículos de la ciudad y que los obreros, a su vez, pueden adquirir más barato productos agrícolas. Esto significa, en segundo lugar, que, al expulsar del comercio a los intermediarios capitalistas, la industria se encuentra en condiciones de llevar tras de sí a la hacienda campesina, de influir sobre ella y elevar su nivel técnico, de racionalizarla e industrializarla. Esto significa, en tercer lugar, que, al ligar la agricultura con la industria, el Estado se encuentra en condiciones de implantar el principio de la planificación en el desarrollo de la agricultura, de abastecerla con mejores simientes y abonos, de determinar la cuantía de su producción, de influir sobre ella en el sentido de la política de precios, etc. Esto significa, por último, que se crean en el campo premisas favorables para acabar con los elementos capitalistas, para seguir limitando y desplazando a los kulaks, para organizar las haciendas de los campesinos trabajadores en cooperativas de producción, para un posible financiamiento de estas cooperativas con fondos del Estado. Tomemos, por ejemplo, la producción de remolacha para la industria azucarera y la producción de algodón para la industria textil. Ahora, en nuestro país, el volumen de la producción de estas materias primas, así como sus precios y su calidad, no se determinan espontáneamente, a través del juego de fuerzas en el morcado no organizado, a través de los intermediarios especuladores, a través de la Bolsa y de establecimientos capitalistas de todo género, etc., sino sobre una base planificada, mediante determinados contratos previos entre los sindicatos azucarero y textil, de un lado, y decenas de miles de haciendas campesinas representadas por las cooperativas remolacheras y algodoneras, de otro. No hay ya Bolsa, establecimientos, juego de los precios, etc. En nuestro país no existe ya, en este terreno, ninguno de esos instrumentos de la economía capitalista. Actúan en escena sólo dos partes, sin ninguna clase de Bolsas ni intermediarios: los sindicatos estatales, por un lado, y los campesinos cooperados, por otro. Los sindicatos estatales firman contratos con las correspondientes organizaciones cooperativas para la producción de determinada cantidad de remolacha y algodón, para suministrar simiente a los campesinos, concederles préstamos, etc. Terminado el año económico, toda la producción pasa a disposición de los sindicatos, y los campesinos perciben a cambio las sumas correspondientes, según los contratos firmados con anterioridad. Esto es lo que nosotros llamamos sistema de contratación. Este sistema es bueno porque beneficia a ambas partes y liga la economía campesina con la industria directamente, sin intermediarios. Este sistema es el camino mejor para la colectivización de la economía campesina. No puede decirse que otras ramas de la agricultura hayan llegado ya a este grado de desarrollo. Pero se puede afirmar rotundamente que todas las ramas de la agricultura, sin exceptuar la producción de cereales, pasarán paulatinamente a este camino de desarrollo. Y este camino conduce directamente a la colectivización de la agricultura. La colectivización de todas las ramas será posible cuando las haciendas campesinas sean reorganizadas sobre una nueva base técnica en el sentido de la mecanización y la electrificación, cuando las organizaciones cooperativas abarquen a la mayoría de los campesinos trabajadores, cuando la mayoría de
las aldeas se cubra de sociedades agrícolas de tipo colectivista. A esto nos vamos acercando, pero no se ha llegado aún ni se llegará pronto. ¿Por qué? Entre otras cosas, porque para ello se necesitan enormes fondos, que no tiene aún nuestro Estado, pero que se irán acumulando, indudablemente, con el tiempo. Marx decía que, en la historia, ningún nuevo régimen social se ha consolidado sin haber sido abundantemente financiado, gastando en ello cientos y cientos de millones. Creo que estamos entrando ya en la fase de desarrollo de la agricultura en que el Estado comienza a estar en condiciones de financiar intensamente el nuevo régimen social, el régimen colectivista. La industria socialista ha conquistado ya el papel de factor dirigente en la economía nacional y lleva tras de sí a la agricultura: este hecho es la garantía más firme de que la economía campesina marchará por el camino de la sucesiva colectivización.
3a PREGUCTA. ¿Cuáles fueron las principales dificultades en el comunismo de guerra, cuando se intentó suprimir el dinero? RESPUESTA. Hubo muchas dificultades, tanto en el desarrollo interno como en las relaciones internacionales. Si se toman las relaciones internas de tipo económico, se pueden destacar tres dificultades principales. Primero. La dificultad consistía en que nuestra industria estaba arruinada y paralizada, si se exceptúa la industria militar, que suministraba municiones a nuestros frentes de la guerra civil durante la intervención. Dos tercios de nuestras fábricas estaban paradas, el transporte cojeaba, no había o casi no había mercancías. Segundo. La agricultura cojeaba de los dos pies, los trabajadores de las haciendas campesinas habían sido movilizados para los frentes. Escaseaban las materias primas, escaseaba el pan para la población urbana y, ante todo, para los obreros. Entonces, la ración de pan de los obreros era de media libra y a veces sólo de un octavo de libra al día. Tercero. No había o casi no había un aparato comercial soviético bien organizado para el intercambio entre la ciudad y el campo, capaz de suministrar al campo mercancías de la ciudad y a la ciudad productos agrícolas. Las cooperativas y los organismos comerciales del Estado se hallaban en germen todavía. Pero, después de terminar la guerra civil y de implantarse la “nueva política económica”, la situación económica del país cambió radicalmente.. La industria se desarrolló y se fortaleció, pasando a ocupar la situación dominante en toda la economía nacional. Lo más característico, en este aspecto, es que durante los últimos dos años hemos logrado invertir en la industria más de dos mil millones de rublos de nuestras propias acumulaciones, sin ayuda del exterior, sin ningún empréstito del exterior. Ahora ya no puede decirse que se carezca en absoluto de mercancías para los campesinos. Se ha elevado la agricultura, alcanzando su producción el nivel anterior a la guerra. Ahora ya no puede decirse que no haya en absoluto pan y demás productos agrícolas para los obreros. Las cooperativas y los organismos comerciales del Estado se han desarrollado hasta ocupar la situación dominante en el comercio del país. Ahora ya no puede decirse que no tenemos un aparato distribuidor para el intercambio entre la ciudad y el campo, entre la industria y la economía campesina. Todo esto, naturalmente, es poco para edificar en el acto la economía socialista, pero es del todo suficiente para seguir avanzando con éxito por el camino de la edificación socialista. Ahora necesitamos reequipar nuestra industria y construir fábricas sobre una nueva base técnica. Necesitamos elevar el nivel de la agricultura, proporcionar a los campesinos el mayor número posible de máquinas agrícolas, lograr que entren en las cooperativas la mayoría de los campesinos trabajadores y reorganizar las haciendas campesinas individuales, formando una vasta red de sociedades colectivas agrícolas. Necesita más montar un aparato distribuidor para el intercambio entre la ciudad y el campo que sea capaz de tener en cuenta y satisfacer las demandas de la ciudad y del campo de todo el país, lo mismo que cada uno tiene en cuenta, en su presupuesto, sus gastos y sus ingresos. Y es de suponer que cuando logremos todo esto llegará el momento en que el dinero no sea necesario Pero aun estamos lejos de ello.
4a PREGUCTA. ¿En qué estado se encuentra la cuestión de las “tijeras”? RESPUESTA. Si por “tijeras” se entiende la desproporción entre los precios de los productos agrícolas y los precios de los artículos manufacturados desde el punto de vista del coste de producción, la situación por lo que se refiere a las “tijeras” es como sigue: Es indudable que nuestros artículos manufacturados se venden todavía algo más caros de lo que podría hacerse en otras circunstancias. Esto lo explica lo joven que es nuestra industria, la necesidad de preservarla de la competencia exterior, la necesidad de crearle condiciones que puedan acelerar su desarrollo. Y su desarrollo rápido es necesario tanto para la ciudad como para el campo. De otro modo, no nos sería posible suministrar oportunamente a la economía campesina suficiente cantidad de tejidos y de máquinas agrícolas. Esta circunstancia origina una desproporción entre los
Entrevista con las delegaciones obreras extranjeras
precios de los artículos industriales y los de los productos agrícolas, con cierto perjuicio para la economía campesina. Con el fin de eliminar esta circunstancia desventajosa para la economía campesina, el gobierno y el Partido se han propuesto seguir una política de rebaja gradual, pero invariable, de los precios de los artículos manufacturados. ¿Se puede considerar factible esta política? Yo creo que es indudablemente factible. Se sabe, por ejemplo, que el año pasado logramos rebajar los precios al por menor de los artículos manufacturados de un 8 a un 10%. Se sabe, además, que nuestros organismos industriales rebajan sistemáticamente el coste de producción y los precios de fábrica de los artículos manufacturados. No hay ningún motivo para dudar de que esta política continuará en lo sucesivo. Más aún: debo decir que la política de invariable rebaja de los precios de los artículos manufacturados es la piedra angular de nuestra política económica, sin la cual no se concibe el mejoramiento y la racionalización de nuestra industria ni el fortalecimiento de la alianza de la clase obrera y del campesinado. En los Estados burgueses se sigue otra política en este aspecto. Allí, por regla general, reúnen las empresas en trusts y sindicatos para subir, en el interior del país, los precios de los artículos manufacturados, convertir estos precios en precios de monopolio, obtener, de esta manera, los mayores beneficios y crear un fondo para la exportación de mercancías al extranjero, donde los capitalistas las venden a bajo precio para conquistar nuevos mercados. Esa misma política se seguía en Rusia bajo el régimen burgués, cuando el azúcar, por ejemplo, se vendía carísimo en el interior del país, mientras que en el extranjero -por ejemplo, en Inglaterra- ese mismo azúcar se vendía tan barato, que alimentaban con él a los cerdos. El Gobierno Soviético sigue una política diametralmente opuesta. Considera que la industria debe atender a la población, y no al revés. Considera que la invariable rebaja de precios de los artículos manufacturados constituye el medio fundamental, sin el que es imposible el crecimiento normal de la industria. No hablo ya de que la política de rebaja de los precios de los artículos manufacturados contribuye a elevar la demanda de la población, aumenta la capacidad del mercado interior, tanto de la ciudad como del campo, y crea, de este modo, el manantial en constante crecimiento necesario para seguir incrementando la industria.
5a PREGUCTA. ¿Qué proposiciones tiene el Gobierno Soviético para los pequeños accionistas franceses acerca de las deudas? ¿Cómo informar de ellas a los rentistas franceses? RESPUESTA. Nuestras proposiciones acerca de las deudas de la preguerra han sido publicadas en la conocida interviú de Rakovski. Creo que ustedes deben conocerlas. Dependen de que al mismo tiempo se otorgue créditos a la U.R.S.S. Nos atenemos aquí a la conocida regla que dice: si me das, te daré. Si das créditos, cobrarás de nosotros algo de las deudas de la preguerra; si no das, no cobrarás. ¿Significa esto que, por tanto, hemos reconocido en principio las deudas de la preguerra? No, esto significa únicamente que, manteniendo en vigor el conocido decreto de anulación de las deudas zaristas60, estamos conformes, al propio tiempo, en pagar, como acuerdo práctico, algo de las deudas de la preguerra, si a cambio se nos da créditos, necesarios para nosotros y útiles para la industria francesa. Consideramos los pagos a cuenta de las deudas como intereses complementarios de los créditos que recibamos para el fomento de nuestra industria. Se habla de las deudas de guerra de la Rusia zarista. Se habla de pretensiones de diverso género respecto a la U.R.S.S., derivadas de los resultados de la Revolución de Octubre. Pero se olvida que nuestra revolución es la negación, por principio, de las guerras imperialistas y de las deudas zaristas relacionadas con ellas. Se olvida que la U.R.S.S. no puede pagar ni pagará las deudas de guerra. Se olvida, además, que la U.R.S.S. no puede borrar de la cuenta los saqueos y violencias que sufrió el país a lo largo de varios años, durante la intervención militar de los Estados extranjeros y a lo cual están ligadas las conocidas contrapretensiones de la U.R.S.S. ¿Quién responde de esos saqueos y violencias? ¿Quién debe responder por ellos? ¿Quién debe pagar esos saqueos y violencias? Los capitostes imperialistas se inclinan a dar al olvido estas cosas desagradables, pero deben saber que tales cosas no se olvidan.
6a PREGUCTA. ¿Cómo se compagina el monopolio del vodka con la lucha contra el alcoholismo? RESPUESTA. Creo que, en general, es difícil compaginarlos. Existe al particular una contradicción indudable. El Partido conoce esta contradicción y la ha aceptado conscientemente, sabiendo que en el momento actual tolerar esta contradicción es el mal menor. Cuando nosotros implantamos el monopolio del vodka, nos hallábamos ante una alternativa: o bien aceptar la esclavitud capitalista, entregando toda una serie de importantísimas fábricas a cambio de ciertos recursos, necesarios para salir adelante; o bien implantar el monopolio del vodka, al objeto de conseguir los necesarios fondos de circulación para desarrollar nuestra industria con nuestras propias fuerzas y evitar, de esta manera, la
esclavitud extranjera. Varios miembros del C.C., yo entre ellos, sostuvimos entonces una conversación con Lenin, quien reconoció que, en caso de no recibir los empréstitos indispensables del exterior, tendríamos que implantar franca y directamente el monopolio del vodka, como un recurso temporal de carácter extraordinario. Así estaban las cosas cuando implantamos el monopolio del vodka. Naturalmente, hablando en general, sin el vodka sería mejor, pues el vodka es un mal. Pero entonces hubiéramos tenido que aceptar temporalmente la esclavitud capitalista, que es un mal todavía mayor. Por eso hemos preferido el mal menor. Ahora, el vodka rinde un ingreso superior a 500 millones de rublos. Renunciar ahora al vodka significaría renunciar a este ingreso, sin que haya, además, razón alguna para afirmar que disminuiría el alcoholismo, ya que el campesino comenzaría a producir su propio vodka, envenenándose con el aguardiente de fabricación casera. En este terreno influyen, evidentemente, algo las importantes deficiencias que se observan en el desarrollo cultural del campo. No hablo ya de que la abolición inmediata del monopolio del vodka privaría a nuestra industria de más de 500 millones de rublos, que no se podrían compensar con nada. ¿Significa esto que debemos mantener el monopolio del vodka también en el futuro? No, no lo significa. Implantamos el monopolio del vodka como una medida temporal. Por eso debe ser abolido en cuanto a parezcan en nuestra economía nacional nuevas fuentes de ingresos para seguir fomentando nuestra industria. Y no puede caber la menor duda de que estas fuentes se encontrarán. ¿Hemos obrado acertadamente al poner la fabricación de vodka en manos del Estado? Creo que sí. De ponerla en manos de particulares, eso habría llevado: primero, al reforzamiento del capital privado, segundo, el gobierno habría perdido la oportunidad de ordenar debidamente la producción y el consumo de vodka y, tercero, hubiera dificultado la supresión de la producción y del consumo de vodka en el futuro. Ahora, nuestra política consiste en reducir, poco a poco, la producción de vodka. Creo que en el futuro lograremos abolir el monopolio del vodka, reducir la fabricación de alcohol al mínimo indispensable para fines técnicos y acabar después por completo con la venta de vodka. Creo que no tendríamos que entendérnoslas con el vodka ni con otras muchas cosas desagradables, si los proletarios de la Europa Occidental tomasen el Poder en sus manos y nos prestasen la necesaria ayuda. Pero ¿qué hacer? Nuestros hermanos europeos occidentales no quieren tomar por ahora el Poder, y nosotros nos vemos obligados a salir adelante con nuestros propios recursos. Pero eso no es culpa nuestra. Es el destino. Como ven, cierta parte de la responsabilidad del monopolio del vodka recae también sobre nuestros amigos europeos occidentales. (Risas y Aplausos.)
7a PREGUCTA. Derechos judiciales de la G.P.U., vista de las causas sin testigos y sin defensores, detenciones secretas. Como la opinión pública francesa admite difícilmente estas medidas, sería interesante saber en qué se fundan. ¿Se piensa modificarlas o suspenderlas? RESPUESTA. La G.P.U. o Comisión Extraordinaria constituye el órgano punitivo del Poder Soviético. Este órgano es más o menos análogo al Comité de Salud Pública, instituido durante la gran revolución francesa. Castiga principalmente a los espías, a los conspiradores, a los terroristas, a los bandidos, a los especuladores, a los monederos falsos. Es una especie de tribunal político-militar creado para proteger los intereses de la revolución de los atentados de los burgueses contrarrevolucionarios y de sus agentes. Este órgano se fundó al día siguiente de la Revolución de Octubre, al ser descubiertas toda clase de organizaciones dedicadas a la conspiración, al terrorismo y al espionaje, pagadas por los capitalistas rusos y extranjeros. Este órgano se desarrolló y se fortaleció después de varios actos de terrorismo contra los dirigentes del Poder Soviético, después del asesinato del camarada Uritski, miembro del Comité Revolucionario de Petrogrado (asesinado por un eserista), después del asesinato del camarada Volodarski, miembro del Comité Revolucionario de Petrogrado (muerto también por un eserista), después del atentado a la vida de Lenin (herido por un miembro del partido eserista). Hay que reconocer que la G.P.U. asestó entonces golpes certeros e infalibles a los enemigos de la revolución. Por cierto que hasta ahora no ha perdido esta cualidad. Desde entonces, la G.P.U. es el espanto de la burguesía, el centinela incansable de la revolución, la espada desnuda del proletariado. Por eso no es extraño que los burgueses de todos los países sientan un odio zoológico hacia la G.P.U. No hay leyendas que no se hayan urdido sobre la G.P.U. No hay calumnia que no se haya propalado sobre la G.P.U. ¿.Y qué significa esto? Esto significa que la G.P.U. guarda bien los intereses de la revolución. Los enemigos jurados de la revolución maldicen a la G.P.U.; eso quiere decir que la G.P.U. obra acertadamente. Lo que opinan de la G.P.U. los obreros es distinto. Vayan ustedes a los barrios obreros y pregunten a los obreros por la G.P.U. Verán ustedes que la estiman. ¿Por qué? Porque ven en ella a un fiel defensor de la
Entrevista con las delegaciones obreras extranjeras
revolución. Yo comprendo el odio y la desconfianza de los burgueses hacia la G.P.U. Comprendo a los distintos viajeros burgueses que, al venir a la U.R.S.S., lo primero que hacen es informarse de si funciona todavía la G.P.U. y de si no ha llegado el momento de suprimirla. Todo esto se comprende y no tiene nada de extraño. Pero yo no puedo comprender a ciertos delegados obreros que, al venir a la U.R.S.S., preguntan alarmados si la G.P.U. ha castigado a muchos contrarrevolucionarios, si se continuará castigando a los terroristas y a los conspiradores contra el Poder proletario, si no es hora de poner fin a la existencia de la G.P.U. ¿A qué se debe esa solicitud de ciertos delegados obreros por los enemigos de la revolución proletaria? ¿Cómo explicarla? ¿En qué se basa? Se predica la máxima blandura, se aconseja suprimir la G.P.U. Bien, pero ¿qué garantía se nos da de que, una vez suprimida la G.P.U., los capitalistas de todos los países renunciarán a organizar y pagar grupos contrarrevolucionarios de conspiradores, terroristas, saboteadores, incendiarios, y dinamiteros? Desarmar la revolución sin garantía alguna de que sus enemigos serán desarmados, ¿no es una necedad?, ¿no es un crimen contra la clase obrera? No, camaradas, no queremos repetir los errores de los comuneros parisinos. Los comuneros de París fueron demasiado blandos con los versalleses y por eso Marx les reconvino entonces con toda razón. Cara les costó su blandura cuando Thiers entró en París: decenas de miles de obreros fueron fusilados por los versalleses. ¿Creen los camaradas que los burgueses y los terratenientes rusos son menos sanguinarios que lo fueron los versalleses en Francia? Nosotros, en todo caso, sabemos cómo se ensañaron con los obreros cuando ocuparon Siberia, Ucrania y el Cáucaso del Norte en alianza con los intervencionistas franceses e ingleses, japoneses y norteamericanos. Con esto no quiero decir, ni mucho menos, que la situación interior del país nos obligue a mantener los órganos punitivos de la revolución. Desde el punto de vista interno, la situación de la revolución es tan firme e inconmovible, que podría mas prescindir de la G.P.U. Pero el quid estriba en que los enemigos interiores de nuestro país no están aislados; millares de hilos les unen a los capitalistas de todos los países, que les apoyan con todas las fuerzas, con todos los medios. Somos un país rodeado de Estados capitalistas. Los enemigos interiores de nuestra revolución son agentes de los capitalistas de todos los países. Los Estados capitalistas son la base y la retaguardia de los enemigos interiores de nuestra revolución. Por lo tanto, al luchar contra los enemigos interiores, combatimos a los elementos contrarrevolucionarios de todos los países. Juzguen ustedes ahora si en estas circunstancias es posible prescindir de órganos punitivos come la G.P.U. No, camaradas, no queremos repetir los errores de los comuneros parisinos. La revolución necesita de la G.P.U., y la G.P.U. seguirá existiendo para espanto de los enemigos del proletariado. (Clamorosos Aplausos.) Un delegado: Permítame, camarada Stalin, que le dé las gracias en nombre de los delegados presentes por sus explicaciones y por haber disipado las falsedades que se propalan en el extranjero acerca de la U.R.S.S. Puede estar seguro de que sabremos referir a los obreros de nuestros países la verdad de la U.R.S.S.. Stalin: No hay por qué darme las gracias, camaradas. Considero un deber responder a sus preguntas y rendir cuentas ante ustedes. Nosotros, los militantes soviéticos, nos consideramos obligados a rendir cuentas ante nuestros hermanos de clase en todos los aspectos que ellos deseen. Nuestro Estado es obra del proletariado mundial. Los dirigentes de nuestro Estado no hacen sino cumplir su deber para con el proletariado mundial cuando rinden cuentas ante sus representantes. (Aplausos.)
Publicado el 13 y el 15 de noviembre de 1927 en los núms. 260 y 261 de “Pravda”.