CONCERNING QUESTIONS OF AGRARIAN POLICY IN THE U.S.S.R. Speech Delivered at a Conference of Marxist Students of Agrarian Questions, December 27, 1929
К вопросам аграрной политики в СССР: Речь на конференции аграрников-марксистов 27 декабря 1929 г.
En torno a las cuestiones de la política agraria de la U.R.S.S
Speech Delivered at a Conference
of Marxist Students of Agrarian Questions
December 27, 192916
Comrades, the main fact of our social and economic life at the present time, a fact which is attracting universal attention, is the tremendous growth of the collective-farm movement.
The characteristic feature of the present collectivefarm movement is that not only are the collective-farms being joined by individual groups of poor peasants, as has been the case hitherto, but that they are being joined by the mass of the middle peasants as well. This means that the collective-farm movement has been transformed from a movement of individual groups and sections of the labouring peasants into a movement of millions and millions of the main mass of the peasantry. This, by the way, explains the tremendously important fact that the collective-farm movement, which has assumed the character of a mighty and growing antikulak avalanche, is sweeping the resistance of the kulak from its path, is shattering the kulak class and paving the way for extensive socialist construction in the countryside.
But while we have reason to be proud of the practical successes achieved in socialist construction, the same cannot be said with regard to our theoretical work in the economic field in general, and in that of agriculture in particular. More than that, it must be admitted that theoretical thought is not keeping pace with our practical successes, that there is a certain gap between our practical successes and the development of theoretical thought. Yet it is essential that theoretical work should not only keep pace with practical work but should keep ahead of it and equip our practical workers in their fight for the victory of socialism. I shall not dwell at length here on the importance of theory. You are quite well aware of its importance. You know that theory, if it is genuine theory, gives practical workers the power of orientation, clarity of perspective, confidence in their work, faith in the victory of our cause. All this is, and necessarily must be, immensely important in our work of socialist construction. The unfortunate thing is that precisely in this sphere, in the sphere of the theoretical treatment of questions of our economy, we are beginning to lag behind. How else can we explain the fact that in our country, in our social and political life, various bourgeois and petty-bourgeois theories on questions of our economy are still current? How can we explain the fact that these theories and would-be theories are not yet meeting with a proper rebuff? How can we explain the fact that a number of fundamental theses of Marxist-Leninist political economy, which are the most effective antidote to bourgeois and petty-bourgeois theories, are beginning to be forgotten, are not popularised in our press, are for some reason not placed in the foreground? Is it difficult to understand that unless a relentless fight against bourgeois theories is waged on the basis of Marxist-Leninist theory, it will be impossible to achieve complete victory over our class enemies?
New practical experience is giving rise to a new approach to the problems of the economy of the transition period. Questions of NEP, of classes, of the rate of construction, of the bond with the peasantry, of the Party’s policy, are now presented in a new way. If we are not to lag behind practice we must immediately begin to work on all these problems in the light of the new situation. Unless we do this it will be impossible to overcome the bourgeois theories which are stuffing the heads of our practical workers with rubbish. Unless we do this it will be impossible to eradicate these theories which are acquiring the tenacity of prejudices. For only by combating bourgeois prejudices in the field of theory is it possible to consolidate the position of Marxism-Leninism.
Permit me now to characterise at least a few of these bourgeois prejudices which are called theories, and to demonstrate their unsoundness in the light of certain key problems of our work of construction.
I
THE THEORY OF “EQUILIBRIUM”
You know, of course, that the so-called theory of “equilibrium” between the sectors of our national economy is still current among Communists. This theory, of course, has nothing in common with Marxism. Nevertheless, it is a theory that is being spread by a number of people in the camp of the Right deviators.
This theory assumes that we have, in the first place, a socialist sector—which is one compartment, as it were—and that in addition we have a non-socialist or, if you like, capitalist sector—which is another compartment. These two “compartments” are on different rails and glide peacefully forward, without touching each other. Geometry teaches that parallel lines do not meet. But the authors of this remarkable theory believe that these parallel lines will meet eventually, and that when they do, we shall have socialism. This theory overlooks the fact that behind these so-called “compartments” there are classes, and that the movement of these compartments takes place by way of a fierce class struggle, a life-and-death struggle, a struggle on the principle of “who will beat whom?” It is not difficult to realise that this theory has nothing in common with Leninism. It is not difficult to realise that, objectively, the purpose of this theory is to defend the position of individual peasant farming, to arm the kulak elements with a “new” theoretical weapon in their struggle against the collective farms, and to discredit the collective farms.
Nevertheless, this theory is still current in our press. And it cannot be said that it has met with a serious rebuff, let alone a crushing rebuff, from our theoreticians. How can this incongruity be explained except by the backwardness of our theoretical thought? And yet, all that is needed is to take from the treasury of Marxism the theory of reproduction and set it up against the theory of equilibrium of the sectors for the latter theory to be wiped out without leaving a trace. Indeed, the Marxist theory of reproduction teaches that modern society cannot develop without accumulating from year to year, and accumulation is impossible unless there is expanded reproduction from year to year. This is clear and comprehensible. Our large-scale, centralised, socialist industry is developing according to the Marxist theory of expanded reproduction; for it is growing in volume from year to year, it has its accumulations and is advancing with giant strides. But our large-scale industry does not constitute the whole of the national economy. On the contrary, small-peasant economy still predominates in it. Can we say that our small peasant economy is developing according to the principle of expanded reproduction? No, we cannot. Not only is there no annual expanded reproduction in the bulk of our small-peasant economy, but, on the contrary, it is seldom able to achieve even simple reproduction. Can we advance our socialised industry at an accelerated rate while we have such an agricultural basis as small-peasant economy, which is incapable of expanded reproduction, and which, in addition, is the predominant force in our national economy? No, we cannot. Can Soviet power and the work of socialist construction rest for any length of time on two different foundations: on the most large-scale and concentrated socialist industry, and the most disunited and backward, small-commodity peasant economy? No, they cannot. Sooner or later this would be bound to end in the complete collapse of the whole national economy. What, then, is the way out? The way out lies in making agriculture large-scale, in making it capable of accumulation, of expanded reproduction, and in thus transforming the agricultural basis of the national economy.
But how is it to be made large-scale?
There are two ways of doing this. There is the capitalist way, which is to make agriculture large-scale by implanting capitalism in agriculture—a way which leads to the impoverishment of the peasantry and to the development of capitalist enterprises in agriculture. We reject this way as incompatible with Soviet economy. There is another way: the socialist way, which is to introduce collective farms and state farms into agriculture, the way which leads to uniting the smallpeasant farms into large collective farms, employing machinery and scientific methods of farming, and capable of developing further, for such farms can achieve expanded reproduction. And so, the question stands as follows: either one way or the other, either back—to capitalism, or forward —to socialism. There is not, and cannot be, any third way. The theory of “equilibrium” is an attempt to indicate a third way. And precisely because it is based on a third (non-existent) way, it is utopian and anti-Marxist. You see, therefore, that all that was needed was to counterpose Marx’s theory of reproduction to this theory of “equilibrium” of the sectors for the latter theory to be wiped out without leaving a trace.
Why, then, do our Marxist students of agrarian questions not do this? In whose interest is it that the ridiculous theory of “equilibrium” should have currency in our press while the Marxist theory of reproduction is kept hidden?
II
THE THEORY OF “SPONTANEITY”
IN SOCIALIST CONSTRUCTION
Let us now take the second prejudice in political economy, the second bourgeois type of theory. I have in mind the theory of “spontaneity” in socialist construction—a theory which has nothing in common with Marxism, but which is being zealously advocated by our comrades of the Right camp.
The authors of this theory assert approximately the following. There was a time when capitalism existed in our country, industry developed on a capitalist basis, and the countryside followed the capitalist town spontaneously, automatically, becoming transformed in the image of the capitalist town. Since that is what happened under capitalism, why should not the same thing happen under the Soviet economic system as well? Why should not the countryside, small-peasant farming, automatically follow the socialist town, becoming transformed spontaneously in the image of the socialist town? On these grounds the authors of this theory assert that the countryside can follow the socialist town automatically. Hence, the question arises: Is it worth our while bothering about organising state farms and collective farms; is it worth while breaking lances over this if the countryside may in any case follow the socialist town?
Here you have another theory which, objectively, seeks to supply the capitalist elements in the countryside with a new weapon for their struggle against the collective farms.
The anti-Marxist nature of this theory is beyond all doubt.
Is it not strange that our theoreticians have not yet taken the trouble to explode this queer theory which is stuffing the heads of our practical collective-farm workers with rubbish?
There is no doubt that the leading role of the socialist town in relation to the small-peasant, individualist countryside is a great one and of inestimable value. It is indeed upon this that the role of industry in transforming agriculture is based. But is this factor sufficient to cause the small-peasant countryside automatically to follow the town in the work of socialist construction? No, it is not sufficient.
Under capitalism the countryside automatically followed the town because the capitalist economy of the town and the individual small-commodity economy of the peasant are, basically, economies of the same type. Of course, small-peasant commodity economy is not yet capitalist economy. But it is, basically, the same type of economy as capitalist economy since it rests on private ownership of the means of production. Lenin was a thousand times right when, in his notes on Bukharin’s Economics of the Transition Period, he referred to the “commodity-capitalist tendency of the peasantry” in contrast to the “socialist tendency of the proletariat.”*17 It is this that explains why “small production engenders capitalism and the bourgeoisie continuously, daily, hourly, spontaneously, and on a mass scale”18 (Lenin). Is it possible to say that basically small-commodity
* Lenin’s italics.—J. St.
peasant economy is the same type of economy as socialist production in the towns? Obviously, it is impossible to say so without breaking with Marxism. Otherwise Lenin would not have said that “as long as we live in a small-peasant country, there is a surer economic basis for capitalism in Russia than for communism.”19 Consequently, the theory of “spontaneity” in socialist construction is a rotten, anti-Leninist theory. Consequently, in order that the small-peasant countryside should follow the socialist town, it is necessary, apart from everything else, to introduce in the countryside large socialist farms in the form of state farms and collective farms, as bases of socialism, which—headed by the socialist town—will be able to take the lead of the main mass of the peasantry.
Consequently, the theory of “spontaneity” in socialist construction is an anti-Marxist theory. The socialist town can lead the small-peasant countryside, only by introducing collective farms and state farms and by transforming the countryside after a new, socialist pattern. It is strange that the anti-Marxist theory of “spontaneity” in socialist construction has hitherto not met with a proper rebuff from our agrarian theoreticians.
III
THE THEORY OF THE “STABILITY”
OF SMALL-PEASANT FARMING
Let us now take the third prejudice in political economy, the theory of the “stability” of small-peasant farming. Everybody is familiar with the argument of bourgeois political economy that the well-known Marxist thesis about the advantages of large-scale production over small production applies only to industry, and does not apply to agriculture. Social-Democratic theoreticians like David and Hertz, who advocate this theory, have tried to “base themselves” on the fact that the small peasant is enduring and patient, that he is ready to bear any privation if only he can hold on to his little plot of land, and that, as a consequence, small-peasant economy displays stability in the struggle against large-scale economy in agriculture.
It is not difficult to understand that such “stability” is worse than any instability. It is not difficult to understand that this anti-Marxist theory has only one aim: to eulogise and strength en the capitalist system, which ruins the vast masses of small peasants. And it is precisely because this theory pursues this aim that it has been so easy for Marxists to shatter it. But that is not the point just now. The point is that our practice, our reality, is providing new arguments against this theory, yet our theoreticians, strangely enough, either will not, or cannot, make use of this new weapon against the enemies of the working class. I have in mind our practice in abolishing private ownership of land, our practice in nationalising the land, our practice which liberates the small peasant from his slavish attachment to his little plot of land and thereby helps the change from small-scale peasant farming to large-scale collective farming. Indeed, what is it that has tied, is still tying and will continue to tie the small peasant of Western Europe to his small-commodity farming? Primarily, and mainly, the fact that he owns his little plot of land, the ex- istence of private ownership of land. For years he saved up money in order to buy a little plot of land; he bought it, and of course he does not want to part with it, preferring to endure any privation, preferring to sink into barbarism and abject poverty, if only he can hold on to his little plot of land, the basis of his individual economy. Can it be said that this factor, in this form, continues to operate in our country, under the Soviet system? No, it cannot be said. It cannot be said because there is no private ownership of land in our country. And precisely because there is no private ownership of land in our country, our peasants do not display that slavish attachment to a plot of land which is seen in the West. And this circumstance cannot but facilitate the change from small-peasant farming to collective farming. That is one of the reasons why the large farms, the collective farms of our countryside, are able in our country, where the land is nationalised, to demonstrate so easily their superiority over the small peasant farms. That is the great revolutionary significance of the Soviet agrarian laws which abolished absolute rent, abolished the private ownership of land and carried out the nationalisation of the land.
But it follows from this that we now have at our command a new argument against the bourgeois economists who proclaim the stability of small-peasant farming in its struggle against large-scale farming.
Why then is this new argument not sufficiently utilised by our agrarian theoreticians in their struggle against all the various bourgeois theories?
When we nationalised the land our point of departure was, among other things, the theoretical premises laid down in the third volume of Capital, in Marx’s well-known book Theories of Surplus-Value, and in Lenin’s works on agrarian questions, which represent an extremely rich treasury of theoretical thought. I am referring to the theory of ground rent in general, and the theory of absolute ground rent in particular. It is now clear that the theoretical principles laid down in these works have been brilliantly confirmed by the practical experience of our work of socialist construction in town and country.
The only incomprehensible thing is why the antiscientific theories of “Soviet” economists like Chayanov should be freely current in our press, while Marx’s, Engels’ and Lenin’s works of genius dealing with the theory of ground rent and absolute ground rent are not popularised and brought into the foreground, but are kept hidden.
You, no doubt, remember Engels’ well-known pamphlet The Peasant Question. You, of course, remember with what circumspection Engels approaches the question of the transition of the small peasants to the path of co-operative farming, to the path of collective farming. Permit me to quote the passage in question from Engels:
“We are decidedly on the side of the small peasant; we shall do everything at all permissible to make his lot more bearable, to facilitate his transition to the co-operative should he decide to do so, and even to make it possible for him to remain on his little plot of land for a protracted length of time to think the matter over, should he still be unable to bring himself to this decision.”*20
* My italics.—J. St.
You see with what circumspection Engels approaches the question of the transition of individual peasant farming to collectivist lines. How are we to explain this circumspection displayed by Engels, which at first sight seems exaggerated? What did he proceed from? Obviously, he proceeded from the existence of private ownership of land, from the fact that the peasant has “his little plot of land” which he will find it hard to part with. Such is the peasantry in the West. Such is the peasantry in capitalist countries, where private ownership of land exists. Naturally, great circumspection is needed there.
Can it be said that such a situation exists in our country, in the U.S.S.R.? No, it cannot. It cannot be said because here we have no private ownership of land chaining the peasant to his individual farm. It cannot be said because in our country the land is nationalised, and this facilitates the transition of the individual peasant to collectivist lines.
That is one of the reasons for the comparative ease and rapidity with which the collective-farm movement has of late been developing in our country.
It is to be regretted that our agrarian theoreticians have not yet attempted to bring out with the proper clarity this difference between the situation of the peasantry in our country and in the West. And yet this would be of the utmost value not only for us, working in the Soviet Union, but for Communists in all countries. For it is not a matter of indifference to the proletarian revolution in the capitalist countries whether, from the first day of the seizure of power by the proletariat, socialism will have to be built there on the basis of the nationalisation of the land or without this basis.
In my recent article (“A Year of Great Change”*), I advanced certain arguments to prove the superiority of large-scale farming over small farming; in this I had in mind large state farms. It is self-evident that all these arguments fully and entirely apply also to collective farms as large economic units. I am speaking not only of developed collective farms, which have machines and tractors at their disposal, but also of collective farms in their primary stage, which represent, as it were, the manufacture period of collective-farm development and are based on peasant farm implements. I am referring to the collective farms in their primary stage which are now being formed in the areas of complete collectivisation, and which are based upon the simple pooling of the peasants’ implements of production. Take, for instance, the collective farms of the Khoper area in the former Don region. Outwardly, from the point of view of technical equipment, these collective farms scarcely differ from small-peasant farms (few machines, few tractors). And yet the simple pooling of the peasants’ implements of production within the collective farms has produced results of which our practical workers have never dreamt. What are these results? The fact that the transition to collective farming has brought about an increase of the crop area by 30, 40 and 50 per cent. How are these “dizzying” results to be explained? By the fact that the peasants, who
* See this volume, pp. 124-141. —Ed.
were powerless under the conditions of individual labour, have been transformed into a mighty force once they have pooled their implements and have united in collective farms. By the fact that it has become possible for the peasants to till neglected land and virgin soil, which is difficult to cultivate by individual labour. By the fact that the peasants have been enabled to avail themselves of virgin soil. By the fact that wasteland, isolated plots, field boundaries, etc., etc., could now be cultivated.
The question of cultivating neglected land and virgin soil is of tremendous importance for our agriculture. You know that the pivot of the revolutionary movement in Russia in the old days was the agrarian question. You know that one of the aims of the agrarian movement was to do away with the shortage of land. At that time there were many who thought that this shortage of land was absolute, i.e., that there was in Russia no more free land suitable for cultivation. And what has actually proved to be the situation? Now it is quite clear that scores of millions of hectares of free land were and still are available in the U.S.S.R. But the peasants were quite unable to till this land with their wretched implements. And precisely because they were unable to till neglected land and virgin soil, they longed for “soft soil,” for the soil which belonged to the landlords, for soil which could be tilled with the aid of peasant implements by individual labour. That was at the bottom of the “land shortage.” It is not surprising, therefore, that our Grain Trust, which is equipped with tractors, is now able to place under cultivation some twenty million hectares of free land, land unoccupied by peasants and unfit for cultivation by individual labour with the aid of small-peasant implements. The significance of the collective-farm movement in all its phases—both in its primary and in its more developed phase when it is equipped with tractors—lies, for one thing, in the fact that it is now possible for the peasants to place under cultivation neglected land and virgin soil. That is the secret of the tremendous expansion of the crop area attending the transition of the peasants to collective labour. That is one of the reasons for the superiority of the collective farms over individual peasant farms.
It goes without saying that the superiority of the collective farms over the individual peasant farms will become even more incontestable when our machine and tractor stations and tractor columns come to the aid of the primary-stage collective farms in the areas of complete collectivisation, and when the collective farms will be in a position to own tractors and harvester combines.
IV
TOWN AND COUNTRY
In regard to the so-called “scissors,” there is a prejudice, fostered by bourgeois economists, against which a merciless war must be declared, as against all the other bourgeois theories that, unfortunately, are circulated in the Soviet press. I have in mind the theory which alleges that the October Revolution brought the peasantry fewer benefits than the February Revolution, that, in fact, the October Revolution brought no benefits to the peasantry.
At one time this prejudice was boosted in our press by a “Soviet” economist. This “Soviet” economist, it is true, later renounced his theory. (A voice: “Who was it?”) It was Groman. But this theory was seized upon by the Trotsky-Zinoviev opposition and used against the Party. Moreover, there are no grounds for claiming that it is not current even now in “Soviet” public circles. This is a very important question, comrades. It touches upon the problem of the relations between town and country. It touches upon the problem of eliminating the antithesis between town and country. It touches upon the very urgent question of the “scissors.” I think, therefore, that it is worth while examining this strange theory.
Is it true that the October Revolution brought no benefits to the peasants? Let us turn to the facts. I have before me the table drawn up by Comrade Nemchinov, the well-known statistician, which was published in my article “On the Grain Front.”21 From this table it is seen that in pre-revolutionary times the landlords “produced” not less than 600,000,000 poods of grain. Hence, the landlords were then the holders of 600,000,000 poods of grain.
The kulaks, as shown in this table, at that time “produced” 1,900,000,000 poods of grain. That represents the very great power which the kulaks wielded at that time. The poor and middle peasants, as shown in the same table, produced 2,500,000,000 poods of grain. That was the situation in the old countryside, prior to the October Revolution.
What changes have taken place in the countryside since October? I quote the figures from the same table.
Take, for instance, the year 1927. How much did the landlords produce in that year? Obviously, they produced nothing and could not produce anything because they had been abolished by the October Revolution. You will realise that that must have been a great relief to the peasantry; for the peasants were liberated from the yoke of the landlords. That, of course, was a great gain for the peasantry, obtained as a result of the October Revolution.
How much did the kulaks produce in 1927? Six hundred million poods of grain instead of 1,900,000,000. Thus, during the period following the October Revolution the kulaks had lost more than two-thirds of their power. You will realise that this was bound to ease the situation of the poor and middle peasants.
And how much did the poor and middle peasants produce in 1927? Four thousand million poods, instead of 2,500,000,000 poods. Thus, after the October Revolution the poor and middle peasants began to produce 1,500,000,000 poods more grain than in pre-revolutionary times. There you have facts which show that the October Revolution brought colossal gains to the poor and middle peasants.
That is what the October Revolution brought to the poor and middle peasants.
How, after this, can it be asserted that the October Revolution brought no benefits to the peasants? But that is not all, comrades. The October Revolution abolished private ownership of land, did away with the purchase and sale of land, carried out the nationalisation of the land. What does this mean? It means that now the peasant has no need to buy land in order to produce grain. Formerly he was saving up for years in order to acquire land; he got into debt, went into bondage, if only he could buy a piece of land. The expense which the purchase of land involved naturally increased the cost of production of grain. Now, the peasant does not have to do that. He can produce grain now without buying land. Consequently, the hundreds of millions of rubles that formerly were spent by the peasants for the purchase of land now remain in their pockets. Does this ease the situation of the peasants or not? Obviously, it does.
Further. Until recently, the peasant was compelled to dig the soil with old-fashioned implements by individual labour. Everyone knows that individual labour, equipped with old-fashioned, now unsuitable, instruments of production, does not bring the gains required to enable one to lead a tolerable existence, systematically improve one’s material position, develop one’s culture and emerge on to the high road of socialist construction. Today, after the accelerated development of the collective-farm movement, the peasants are able to combine their labour with that of their neighbours, to unite in collective farms, to plough virgin soil, to utilise neglected land, to obtain machines and tractors and thereby double or even treble the productivity of labour. And what does this mean? It means that today the peasant, by joining the collective farm, is able to produce much more than formerly with the same expenditure of labour. It means, therefore, that grain will be produced much more cheaply than was the case until quite recently. It means, finally, that, with stable prices, the peasant can obtain much more for his grain than he has obtained up to now. How, after all this, can it be asserted that the October Revolution brought no gains to the peasantry? Is it not clear that those who utter such fictions obviously slander the Party and the Soviet power? But what follows from all this?
It follows that the question of the “scissors,” the question of doing away with the “scissors,” must now be approached in a new way. It follows that if the collective-farm movement grows at the present rate, the “scissors” will be abolished in the near future. It follows that the question of the relations between town and country is now put on a new basis, that the antithesis between town and country will disappear at an accelerated pace. This circumstance, comrades, is of very great importance for our whole work of construction. It transforms the mentality of the peasant and turns him towards the town. It creates the basis for eliminating the antithesis between town and country. It creates the basis for the slogan of the Party—”face to the countryside”— to be supplemented by the slogan of the peasant collective-farmers: “face to the town.” Nor is there anything surprising in this, for the peasant is now receiving from the town machines, tractors, agronomists, organisers and, finally, direct assistance in fighting and overcoming the kulaks. The old type of peasant, with his savage distrust of the town, which he regarded as a plunderer, is passing into the background. His place is being taken by the new peasant, by the collective-farm peasant, who looks to the town with the hope of receiving real assistance in production. The place of the old type of peasant who was afraid of sinking to the level of the poor peasants and only stealthily (for he could be deprived of the franchise!) rose to the position of a kulak, is being taken by the new peasant, with a new prospect before him—that of joining a collective farm and emerging from poverty and ignorance on to the high road of economic and cultural progress. That is the turn things are taking, comrades. It is all the more regrettable, comrades, that our agrarian theoreticians have not taken all measures to explode and eradicate all bourgeois theories which seek to discredit the gains of the October Revolution and the growing collective-farm movement.
V
THE NATURE OF COLLECTIVE FARMS
The collective farm, as a type of economy, is one of the forms of socialist economy. There can be no doubt whatever about that.
One of the speakers here tried to discredit the collective farms. He asserted that the collective farms, as economic organisations, have nothing in common with the socialist form of economy. I must say, comrades, that such a characterisation of the collective farms is absolutely wrong. There can be no doubt that it has nothing in common with the true state of affairs. What determines the type of an economy? Obviously, the relations between people in the process of production. How else can the type of an economy be determined?
But is there in the collective farms a class of people who own the means of production and a class of people who are deprived of these means of production? Is there an exploiting class and an exploited class in the collective farms? Does not the collective farm represent the socialisation of the principal instruments of production on land belonging to the state? What grounds are there for asserting that the collective farms, as a type of economy, do not represent one of the forms of socialist economy?
Of course, there are contradictions in the collective farms. Of course, there are individualistic and even kulak survivals in the collective farms, which have not yet disappeared, but which are bound to disappear in the course of time as the collective farms become stronger, as they are provided with more machines. But can it be denied that the collective farms as a whole, with all their contradictions and shortcomings, the collective farms as an economic fact, represent, in the main, a new path of development of the countryside, the path of socialist development of the countryside in contradistinction to the kulak, capitalist path of development? Can it be denied that the collective farms (I am speaking of real, not sham collective farms) represent, under our conditions, a base and centre of socialist construction in the countryside—a base and centre which have grown up in desperate clashes with the capitalist elements? Is it not clear that the attempts of some comrades to discredit the collective farms and declare them a bourgeois form of economy are devoid of all foundation? In 1923 we did not yet have a mass collective-farm movement. Lenin, in his pamphlet On Co-operation, had in mind all forms of co-operation, both its lower forms (supply and marketing co-operatives) and its higher forms (collective farms). What did he say at that time about co-operation, about co-operative enterprises? Here is a quotation from Lenin’s pamphlet On Co-operation: “Under our present system, co-operative enterprises differ from private capitalist enterprises because they are collective enterprises, but they do not differ* from socialist enterprises if the land on which they are situated and the means of production belong to the state, i.e., the working class” (Vol. XXVII, p. 396). Hence, Lenin takes the co-operative enterprises not by themselves, but in connection with our present system, in connection with the fact that they function on land belonging to the state, in a country where the means of production belong to the state; and, regarding them in this light, Lenin declares that co-operative enterprises do not differ from socialist enterprises. That is what Lenin says about co-operative enterprises in general. Is it not clear that there is all the more ground for saying the same about the collective farms in our period? This, by the way, explains why Lenin regarded the “mere growth of co-operation” under our conditions as “identical with the growth of socialism.”
As you see, the speaker I referred to above, in trying to discredit the collective farms, committed a grave mistake against Leninism.
This mistake led him to another mistake—about the class struggle in the collective farms. The speaker
* My italics.—J. St.
portrayed the class struggle in the collective farms in such vivid colours that one might think that the class struggle in the collective farms does not differ from the class struggle in the absence of collective farms. Indeed, one might think that in the collective farms it becomes even fiercer. Incidentally, the speaker mentioned is not the only one who has erred in this matter. Idle talk about the class struggle, squealing and shrieking about the class struggle in the collective farms, is now characteristic of all our noisy “Lefts.” The most comical thing about this squealing is that the squealers “see” the class struggle where it does not exist, or hardly exists, but fail to see it where it does exist and is glaringly manifest. Are there elements of the class struggle in the collective farms? Yes, there are. There are bound to be elements of the class struggle in the collective farms as long as there still remain survivals of individualistic or even kulak mentality, as long as there still exists a certain degree of material inequality. Can it be said that the class struggle in the collective farms is equivalent to the class struggle in the absence of collective farms? No, it cannot. The mistake our “Left” phrasemongers make lies precisely in not seeing the difference. What does the class struggle imply in the absence of collective farms, prior to the establishment of collective farms? It implies a fight against the kulak who owns the instruments and means of production and who keeps the poor peasants in bondage with the aid of those instruments and means of production. It is a life-anddeath struggle. But what does the class struggle imply with the collective farms in existence? It implies, firstly, that the kulak has been defeated and deprived of the instruments and means of production. It implies, secondly, that the poor and middle peasants are united in collective farms on the basis of the socialisation of the principal instruments and means of production. It implies, finally, that it is a struggle between members of collective farms, some of whom have not yet rid themselves of individualistic and kulak survivals and are striving to turn the inequality that exists to some extent in the collective farms to their own advantage, while the others want to eliminate these survivals and this inequality. Is it not clear that only the blind can fail to see the difference between the class struggle with the collective farms in existence and the class struggle in the absence of collective farms?
It would be a mistake to believe that once collective farms exist we have all that is necessary for building socialism. It would be all the more a mistake to believe that the members of the collective farms have already become socialists. No, a great deal of work has still to be done to remould the peasant collective farmer, to set right his individualistic mentality and to transform him into a real working member of a socialist society. And the more rapidly the collective farms are provided with machines, the more rapidly they are supplied with tractors, the more rapidly will this be achieved. But this does not in the least belittle the very great importance of the collective farms as a lever for the socialist transformation of the countryside. The great importance of the collective farms lies precisely in that they represent the principal base for the employment of machinery and tractors in agriculture, that they constitute the principal base for remoulding the peasant, for changing his mentality in the spirit of socialism. Lenin was right when he said:
“The remaking of the small tiller, the remoulding of his whole mentality and habits, is a work of generations. As regards the small tiller, this problem can be solved, his whole mentality can be put on healthy lines, so to speak, only by the material base, by technical means, by introducing tractors and machines in agriculture on a mass scale, by electrification on a mass scale” (Vol. XXVI, p. 239).
Who can deny that the collective farms are indeed that form of socialist economy which alone can draw the vast masses of the small individual peasants into large-scale farming, with its machines and tractors as the levers of economic progress, the levers of the socialist development of agriculture?
Our “Left” phrasemongers have forgotten all that. And our speaker has forgotten about it, too.
VI
THE CLASS CHANGES AND THE TURN
IN THE PARTY’S POLICY
Finally, the question of the class changes in our country and the offensive of socialism against the capitalist elements in the countryside.
The characteristic feature in the work of our Party during the past year is that we, as a Party, as the Soviet power: a) have developed an offensive along the whole front against the capitalist elements in the countryside; b) that this offensive, as you know, has yielded and continues to yield very appreciable, positive results. What does this mean? It means that we have passed from the policy of restricting the exploiting tendencies of the kulaks to the policy of eliminating the kulaks as a class. It means that we have carried out, and are continuing to carry out, one of the decisive turns in our whole policy.
Until recently the Party adhered to the policy of restricting the exploiting tendencies of the kulaks. As you know, this policy was proclaimed as far back as the Eighth Party Congress. It was again announced at the time of the introduction of NEP and at the Eleventh Congress of our Party. We all remember Lenin’s well-known letter about Preobrazhensky’s theses (1922), in which Lenin once again returned to the need for pursuing this policy. Finally, this policy was confirmed by the Fifteenth Congress of our Party. And it was this policy that we were pursuing until recently. Was this policy correct? Yes, it was absolutely correct at the time. Could we have undertaken such an offensive against the kulaks some five years or three years ago? Could we then have counted on success in such an offensive? No, we could not. That would have been the most dangerous adventurism. It would have been a very dangerous playing at an offensive. For we should certainly have failed, and our failure would have strengthened the position of the kulaks. Why? Because we did not yet have in the countryside strongpoints in the form of a wide network of state farms and collective farms which could be the basis for a determined offensive against the kulaks. Because at that time we were not yet able to replace the capitalist production of the kulaks by the socialist production of the collective farms and state farms. In 1926-27, the Zinoviev-Trotsky opposition did its utmost to impose upon the Party the policy of an immediate offensive against the kulaks. The Party did not embark on that dangerous adventure, for it knew that serious people cannot afford to play at an offensive. An offensive against the kulaks is a serious matter. It should not be confused with declamations against the kulaks. Nor should it be confused with a policy of pinpricks against the kulaks, which the Zinoviev-Trotsky opposition did its utmost to impose upon the Party. To launch an offensive against the kulaks means that we must smash the kulaks, eliminate them as a class. Unless we set ourselves these aims, an offensive would be mere declamation, pinpricks, phrase-mongering, anything but a real Bolshevik offensive. To launch an offensive against the kulaks means that we must prepare for it and then strike at the kulaks, strike so hard as to prevent them from rising to their feet again. That is what we Bolsheviks call a real offensive. Could we have undertaken such an offensive some five years or three years ago with any prospect of success? No, we could not. Indeed, in 1927 the kulaks produced over 600,000,000 poods of grain, about 130,000,000 poods of which they marketed outside the rural districts. That was a rather serious power, which had to be reckoned with. How much did our collective farms and state farms produce at that time? About 80,000,000 poods, of which about 35,000,000 poods were sent to the market (marketable grain). Judge for yourselves, could we at that time have replaced the kulak output and kulak marketable grain by the output and marketable grain of our collective farms and state farms? Obviously, we could not.
What would it have meant to launch a determined offensive against the kulaks under such conditions? It would have meant certain failure, strengthening the position of the kulaks and being left without grain. That is why we could not and should not have undertaken a determined offensive against the kulaks at that time, in spite of the adventurist declamations of the ZinovievTrotsky opposition. But today? What is the position now? Today, we have an adequate material base for us to strike at the kulaks, to break their resistance, to eliminate them as a class, and to replace their output by the output of the collective farms and state farms. You know that in 1929 the grain produced on the collective farms and state farms amounts to not less than 400,000,000 poods (200,000,000 poods below the gross output of the kulak farms in 1927). You also know that in 1929 the collective farms and state farms have supplied more than 130,000,000 poods of marketable grain (i.e., more than the kulaks in 1927). Lastly, you know that in 1930 the gross grain output of the collective farms and state farms will amount to not less than 900,000,000 poods of grain (i.e., more than the gross output of the kulaks in 1927), and their output of marketable grain will be not less than 400,000,000 poods (i.e., incomparably more than the kulaks supplied in 1927).
That is how matters stand with us now, comrades. There you have the change that has taken place in the economy of our country.
Now, as you see, we have the material base which enables us to replace the kulak output by the output of the collective farms and state farms. It is for this very reason that our determined offensive against the kulaks is now meeting with undeniable success.
That is how an offensive against the kulaks must be carried on, if we mean a genuine and determined offensive and not mere futile declamations against the kulaks. That is why we have recently passed from the policy of restricting the exploiting tendencies of the kulaks to the policy of eliminating the kulaks as a class. Well, and what about the policy of dekulakisation? Can we permit dekulakisation in the areas of complete collectivisation? This question is asked in various quarters. A ridiculous question! We could not permit dekulakisation as long as we were pursuing the policy of restricting the exploiting tendencies of the kulaks, as long as we were unable to go over to a determined offensive against the kulaks, as long as we were unable to replace the kulak output by the output of the collective farms and state farms. At that time the policy of not permitting dekulakisation was necessary and correct. But now? Now things are different. Now we are able to carry on a determined offensive against the kulaks, break their resistance, eliminate them as a class and replace their output by the output of the collective farms and state farms. Now, dekulakisation is being carried out by the masses of poor and middle peasants themselves, who are putting complete collectivisation into practice. Now, dekulakisation in the areas of complete collectivisation is no longer just an administrative measure. Now, it is an integral part of the formation and development of the collective farms. Consequently it is now ridiculous and foolish to discourse at length on dekulakisation. When the head is off, one does not mourn for the hair. There is another question which seems no less ridiculous: whether the kulaks should be permitted to join the collective farms. Of course not, for they are sworn enemies of the collective-farm movement.
VII
CONCLUSIONS
The above, comrades, are six key questions which the theoretical work of our Marxist students of agrarian questions cannot ignore.
The importance of these questions lies, above all, in the fact that a Marxist analysis of them makes it possible to eradicate all the various bourgeois theories which sometimes—to our shame—are circulated by our own comrades, by Communists, and which stuff the heads of our practical workers with rubbish. And these theories should have been eradicated and discarded long ago. For only in a relentless fight against these and similar theories can theoretical thought among Marxist students of agrarian questions develop and grow strong. The importance of these questions lies, lastly, in the fact that they give a new aspect to the old problems of the economy of the transition period.
Questions of NEP, of classes, of the collective farms, of the economy of the transition period, are now presented in a new way. The mistake of those who interpret NEP as a retreat, and only as a retreat, must be exposed. As a matter of fact, even when the New Economic Policy was being introduced, Lenin said that it was not only a retreat, but also the preparation for a new, determined offensive against the capitalist elements in town and country. The mistake of those who think that NEP is necessary only as a link between town and country must be exposed. It is not just any kind of link between town and country that we need. What we need is a link that will ensure the victory of socialism. And if we adhere to NEP it is because it serves the cause of socialism. When it ceases to serve the cause of socialism we shall get rid of it. Lenin said that NEP had been introduced in earnest and for a long time. But he never said it had been introduced for all time.
We must also raise the question of popularising the Marxist theory of reproduction. We must examine the question of the structure of the balance sheet of our national economy. What the Central Statistical Board published in 1926 as the balance sheet of the national economy is not a balance sheet, but a juggling with figures. Nor is the manner in which Bazarov and Groman treat the problem of the balance sheet of the national economy suitable. The structure of the balance sheet of the national economy of the U.S.S.R. must be worked out by the revolutionary Marxists if they desire at all to devote themselves to the questions of the economy of the transition period.
It would be a good thing if our Marxist economists were to appoint a special group to examine the problems of the economy of the transition period in the new way in which they are presented at the present stage of development.
Pravda, No. 309,
December 29, 1929
Товарищи! Основным фактом нашей общественно-хозяйственной жизни в настоящий
момент, фактом, который обращает на себя всеобщее внимание, является факт
колоссального роста колхозного движения.
Характерная черта нынешнего колхозного движения состоит в том, что в колхозы
вступают не только отдельные группы бедноты, как это было до сих пор, но в
колхозы пошел в своей массе и середняк. Это значит, это колхозное движение
превратилось из движения отдельных групп и прослоек трудящихся крестьян в
движение миллионов и миллионов основных масс крестьянства. Этим, между прочим, и
следует объяснить тот колоссальной важности факт, что колхозное движение,
принявшее характер мощной нарастающей антикулацкой лавины, сметает на своем пути
сопротивление кулака, ломает кулачество и прокладывает дорогу для широкого
социалистического строительства в деревне.
Но если мы имеем основание гордиться практическими успехами социалистического
строительства, то нельзя то же самое сказать об успехах нашей теоретической
работы в области экономики вообще, в области сельского хозяйства в особенности.
Более того: надо признать, что за нашими практическими успехами не поспевает
теоретическая мысль, что мы имеем некоторый разрыв между практическими успехами
и развитием теоретической мысли. Между тем необходимо, чтобы теоретическая
работа не только поспевала за практической, но и опережала ее, вооружая наших
практиков в их борьбе за победу социализма.
Я не буду здесь распространяться о значении теории. Вам оно достаточно хорошо
известно. Известно, что теория, если она является действительно теорией, дает
практикам силу ориентировки, ясность перспективы, уверенность в работе, веру в
победу нашего дела. Все это имеет, – и не может не иметь, – громадное значение в
деле нашего социалистического строительства. Беда в том, что мы начинаем хромать
именно в этой области, в области теоретической разработки вопросов нашей
экономики.
Чем же иначе объяснить тот факт, что у нас, в нашей общественно-политической
жизни, все еще имеют хождение различные буржуазные и мелкобуржуазные теории по
вопросам нашей экономики? Чем объяснить, что эти теории и теорийки не встречают
до сих пор должного отпора? Чем же объяснить, что ряд основных положений
марксистско-ленинской политической экономии, являющихся вернейшим противоядием
против буржуазных и мелкобуржуазных теорий, начинает забываться, не
популяризируется в нашей печати, не выдвигается почему-то на первый план? Разве
трудно понять, что без непримиримой борьбы с буржуазными теориями на базе
марксистско-ленинской теории невозможно добиться полной победы над классовыми
врагами?
Новая практика рождает новый подход к проблемам экономики переходного периода.
По-новому ставится теперь вопрос о нэпе, о классах, о темпах строительства, о
смычке, о политике партии. Чтобы не отстать от практики, надо заняться теперь же
разработкой всех этих проблем с точки зрения новой обстановки. Без этого
невозможно преодоление буржуазных теорий, засоряющих головы наших практиков. Без
этого невозможно выкорчевывание этих теорий, приобретающих прочность
предрассудков. Ибо только в борьбе с буржуазными предрассудками в теории можно
добиться укрепления позиций марксизма-ленинизма.
Позвольте перейти к характеристике хотя бы некоторых из этих буржуазных
предрассудков, называемых теориями, и продемонстрировать их несостоятельность в
порядке освещения некоторых узловых проблем нашего строительства.
I. Теория “равновесия”
Вы, конечно, знаете, что среди коммунистов все еще имеет хождение так называемая
теория “равновесия” секторов нашего народного хозяйства. Теория эта не имеет,
конечно, ничего общего с марксизмом. Однако она, эта самая теория,
пропагандируется рядом лиц из лагеря правых уклонистов.
По этой теории предполагается, что мы имеем прежде всего сектор
социалистический, – это своего рода ящик, – и мы кроме того имеем сектор
несоциалистический, если хотите – капиталистический, – это другой ящик. Оба эти
ящика лежат на различных рельсах и мирно катятся вперед, не задевая друг друга.
По геометрии известно, что параллельные линии не сходятся. Однако авторы этой
замечательной теории думают, что когда-нибудь эти параллели сойдутся и, когда
они сойдутся, у нас получится социализм. При этом теория эта упускает из виду,
что за так называемыми “ящиками” стоят классы, а движение этих “ящиков”
происходит в порядке ожесточенной классовой борьбы, борьбы не на жизнь, а на
смерть, борьбы по принципу “кто кого”.
Нетрудно понять, что эта теория не имеет ничего общего с ленинизмом. Нетрудно
понять, что эта теория имеет объективно своей целью отстоять позиции
индивидуального крестьянского хозяйства, вооружить кулацкие элементы “новым”
теоретическим оружием в их борьбе с колхозами и дискредитировать позиции
колхозов.
Однако она, эта теория, имеет до сих пор хождение в нашей печати. И нельзя
сказать, чтобы она встречала серьезный отпор, а тем более сокрушительный отпор
со стороны наших теоретиков. Чем же иначе объяснить эту несообразность, как не
отсталостью нашей теоретической мысли?
Между тем ст6ит только извлечь из сокровищницы марксизма теорию воспроизводства
и противопоставить ее теории равновесия секторов, чтобы от этой последней теории
не осталось и следа. В самом деле, марксистская теория воспроизводства учит, что
современное общество не может развиваться, не накопляя из года в год, а
накоплять невозможно без расширенного воспроизводства ив года в год. Это ясно и
понятно. Наша крупная централизованная социалистическая промышленность
развивается по марксистской теории расширенного воспроизводства, ибо она растет
ежегодно в своем объеме, имеет свои накопления и двигается вперед семимильными
шагами.
Но наша крупная промышленность не исчерпывает народного хозяйства. Наоборот, в
нашем народном хозяйстве все еще преобладает мелкое крестьянское хозяйство.
Можно ли сказать, что наше мелкокрестьянское хозяйство развивается по принципу
расширенного воспроизводства? Нет, нельзя этого сказать. Наше мелкокрестьянское
хозяйство не только не осуществляет в своей массе ежегодно расширенного
воспроизводства, но, наоборот, оно очень редко имеет возможность осуществлять
даже простое воспроизводство. Можно ли двигать дальше ускоренным темпом нашу
социализированную индустрию, имея такую сельскохозяйственную базу, как
мелкокрестьянское хозяйство, неспособное на расширенное воспроизводство и
представляющее к тому же преобладающую силу в нашем народном хозяйстве? Нет,
нельзя. Можно ли в продолжение более или менее долгого периода времени
базировать Советскую масть и социалистическое строительство на двух разных
основах – на основе самой крупной и объединенной социалистической промышленности
и на основе самого раздробленного и отсталого мелкотоварного крестьянского
хозяйства? Нет, нельзя. Это когда-либо должно кончиться полным развалом всего
народного хозяйства.
Где же выход? Выход в том, чтобы укрупнить сельское хозяйство, сделать его
способным к накоплению, к расширенному воспроизводству и преобразовать таким
образом сельскохозяйственную базу народного хозяйства.
Но как его укрупнить?
Для этого существуют два пути. Существует путь капиталистический, состоящий в
укрупнении сельского хозяйства посредством насаждения в нем капитализма, путь,
ведущий к обнищанию крестьянства и к развитию капиталистических предприятий в
сельском хозяйстве. Этот путь отвергается нами как путь, несовместимый с
советским хозяйством.
Существует другой путь, путь социалистический, состоящий в насаждении колхозов и
совхозов в сельском хозяйстве, путь, ведущий к объединению мелкокрестьянских
хозяйств в крупный коллективные хозяйства, вооруженные техникой и наукой и
имеющие возможность развиваться дальше, так как эти хозяйства могут осуществлять
расширенное воспроизводство.
Стало быть, вопрос стоит так: либо один путь, либо другой, либо назад – к
капитализму, либо вперед – к социализму. Никакого третьего пути нет и не может
быть.
Теория “равновесия” есть попытка наметить третий путь. И именно потому, что она
рассчитана на третий (несуществующий) путь, она является утопичной,
антимарксистской.
Так вот, стоило только противопоставить теорию воспроизводства Маркса теории
“равновесия” секторов, чтобы не осталось и следа от этой последней теории.
Почему же это не делается со стороны наших аграрников-марксистов? Кому это
нужно, чтобы смехотворная теория “равновесия” имела хождение в нашей печати, а
марксистская теория воспроизводства лежала под спудом?
II. Теория “самотека” в социалистическом строительстве
Перейдем ко второму предрассудку в политической экономии, ко второй теории
буржуазного типа. Я имею в виду теорию “самотека” в деле социалистического
строительства, теорию, не имеющую ничего общего о марксизмом, но усердно
проповедуемую нашими товарищами из правого лагеря.
Авторы этой теории утверждают приблизительно следующее. Был у нас капитализм,
развивалась индустрия на капиталистической базе, а деревня шла за
капиталистическим городом стихийно, самотеком, преобразуясь по образу и подобию
капиталистического города. Если так происходило дело при капитализме, почему не
может произойти то же самое и при советском хозяйстве? Почему не может деревня,
мелкокрестьянское хозяйство, пойти путем самотека за социалистическим городом,
стихийно преобразуясь по образу и подобию социалистического города? Авторы этой
теории утверждают на этом основании, что деревня может пойти за социалистическим
городом в порядке самотека. Отсюда вопрос: стоит ли нам горячиться насчет
образования совхозов и колхозов, стоит ли нам ломать копья, если деревня и так
может пойти за социалистическим городом?
Вот вам еще одна теория, имеющая объективно своей целью дать новое оружие в руки
капиталистических элементов деревни в их борьбе против колхозов.
Антимарксистская сущность этой теории не подлежит никакому сомнению.
Не странно ли, что наши теоретики все еще не удосужились расчихвостить эту
странную теорию, засоряющую головы наших практиков-колхозников?
Нет сомнения, что ведущая роль социалистического города в отношении
мелкокрестьянской индивидуалистической деревни велика и неоценима. На этом
именно и строится преобразующая роль индустрии в отношении сельского хозяйства.
Но достаточно ли этого фактора для того, чтобы мелкокрестьянская деревня сама
пошла самотеком за городом в деле социалистического строительства? Нет,
недостаточно.
При капитализме деревня шла стихийно за городом, потому что капиталистическое
хозяйство города и мелкотоварное индивидуальное хозяйство крестьянина являются в
своей основе однотипным хозяйством. Конечно, мелкокрестьянское товарное
хозяйство не есть еще капиталистическое хозяйство. Но оно в своей основе
однотипно с капиталистическим хозяйством, так как опирается на частную
собственность на средства производства. Ленин тысячу раз прав, когда он говорит
в своих заметках по поводу книжки Бухарина об “Экономике переходного периода” о
“товарно-капиталистической тенденции крестьянства” в противоположность
“социалистической тенденции пролетариата”[18] (курсив Ленина. – И. Ст.). Этим
именно и объясняется, что “мелкое производство рождает капитализм и буржуазию
постоянно, ежедневно, ежечасно, стихийно и в массовом масштабе”[19] (Ленин).
Можно ли сказать, что мелкотоварное крестьянское хозяйство в своей основе также
однотипно с социалистическим производством в городе? Очевидно, что нельзя этого
сказать, не разрывая с марксизмом. Иначе Ленин не говорил бы, что “пока мы живем
в мелкокрестьянской стране, для капитализма в России есть более прочная
экономическая база, чем для коммунизма”[20].
Стало быть, теория “самотека” в деле социалистического строительства есть теория
гнилая, антиленинская.
Стало быть, чтобы мелкокрестьянская деревня пошла за социалистическим городом,
необходимо еще, кроме всего прочего, насаждать в деревне крупные
социалистические хозяйства в виде совхозов и колхозов, как базы социализма,
могущие повести за собой во главе с социалистическим городом основные массы
крестьянства.
Следовательно, теория “самотека” в социалистическом строительстве есть теория
антимарксистская. Социалистический город может вести за собой мелкокрестьянскую
деревню не иначе, как насаждая в деревне колхозы и совхозы и преобразуя деревню
на новый, социалистический лад.
Странно, что антимарксистская теория “самотека” в социалистическом строительстве
не встречает до сих пор должного отпора со стороны наших теоретиков-аграрников.
III. Теория “устойчивости” мелкого крестьянского хозяйства
Перейдем к третьему предрассудку в политической экономии, к теории
“устойчивости” мелкокрестьянского хозяйства. Всем известны возражения буржуазной
политической экономии против известного тезиса марксизма о преимуществах
крупного хозяйства перед мелким, имеющего будто бы силу только в промышленности,
но не имеющего применения в сельском хозяйстве. Социал-демократические теоретики
типа Давида и Герца, проповедующие эту теорию, пытались при этом “опереться” на
тот факт, что мелкий крестьянин вынослив, терпелив, готов принять на себя любые
лишения, лишь бы отстоять свой клочок земли, что, ввиду этого, в борьбе с
крупным хозяйством в земледелии мелкокрестьянское хозяйство проявляет
устойчивость.
Нетрудно понять, что такая “устойчивость” хуже всякой неустойчивости. Нетрудно
понять, что эта антимарксистская теория имеет своей целью лишь одно: восхваление
и упрочение капиталистических порядков, разоряющих миллионные массы мелких
крестьян. И именно потому, что она имеет такую цель, именно поэтому удалось
марксистам так легко разбить эту теорию.
Но дело теперь не в этом. Дело в том, что наша практика, наша действительность
дает новые аргументы против этой теории, а наши теоретики странным образом не
хотят или не могут использовать это новое оружие против врагов рабочего класса.
Я имею в виду практику уничтожения частной собственности на землю, практику
национализации земли у нас, практику, освобождающую мелкого крестьянина от его
рабской приверженности к своему клочку земли и облегчающую тем самым переход от
мелкого крестьянского хозяйства к крупному, коллективному хозяйству.
В самом деле, что привязывало, привязывает и будет еще привязывать мелкого
крестьянина в Западной Европе к его мелкому товарному хозяйству? Прежде всего и
главным образом наличие своего собственного клочка земли, наличие частной
собственности на землю. Он копил деньги годами для того, чтобы купить клочок
земли, он его купил и, понятно, он не хочет с ним расстаться, предпочитая
переносить все и всякие лишения, предпочитая впасть в дикость, в нищету, лишь бы
отстоять свой клочок земли – основу его индивидуального хозяйства.
Можно ли сказать, что этот фактор в таком его виде продолжает действовать и у
нас, в условиях советских порядков? Нет, нельзя сказать. Нельзя сказать, так как
у нас нет частной собственности на землю. И именно потому, что у нас нет частной
собственности на, землю, у нас нет и той рабской приверженности крестьянина к
клочку земли, которая имеется на Западе. А это обстоятельство не может не
облегчать перехода мелкокрестьянского хозяйства на рельсы колхозов.
Вот где одна из причин того, что крупным хозяйствам в деревне, колхозам в
деревне, удается так легко демонстрировать у нас, в условиях национализации
земли, свое превосходство перед мелким крестьянским хозяйством.
Вот где великое революционное значение советских аграрных законов, уничтоживших
абсолютную ренту, отменивших частную собственность на землю и установивших
национализацию земли.
Но из этого следует, что мы имеем в своем распоряжении новый аргумент против
буржуазных экономистов, провозглашающих устойчивость мелкокрестьянского
хозяйства в его борьбе с крупным хозяйством.
Почему же этот новый аргумент не используется в достаточной мере нашими
теоретиками-аграрниками в их борьбе против всех и всяких буржуазных теорий?
Проводя национализацию земли, мы исходили, между прочим, из теоретических
предпосылок, данных в третьем томе “Капитала”, в известной книге Маркса “Теории
прибавочной стоимости” и в аграрных трудах Ленина, представляющих богатейшую
сокровищницу теоретической мысли. Я имею в виду теорию земельной ренты вообще,
теорию абсолютной земельной ренты в особенности. Теперь ясно, что теоретические
положения этих трудов блестяще подтвердились практикой нашего социалистического
строительства в городе и деревне.
Непонятно только, почему антинаучные теории “советских” экономистов типа
Чаяновых должны иметь свободное хождение в нашей печати, а гениальные труды
Маркса – Энгельса – Ленина о теории земельной ренты и абсолютной земельной ренты
не должны популяризироваться и выдвигаться на первый план, должны лежать под
спудом?
Вы помните, должно быть, известную брошюру Энгельса “Крестьянский вопрос”. Вы
помните, конечно, до чего осмотрительно подходит Энгельс к вопросу о переводе
мелких крестьян на путь товарищеского хозяйства, на путь коллективного
хозяйства. Позвольте процитировать соответствующее место из брошюры Энгельса:
“Мы решительно стоим на стороне мелкого крестьянина; мы будем делать все
возможное, чтобы ему было сноснее жить, чтобы облегчить ему переход к
товариществу, в случае, если он на это решится, в том же случае, если он еще не
будет в состоянии принять это решение, мы постараемся предоставить ему возможно
больше времени подумать об этом на своем клочке”[21] (курсив мой. – И. Ст.)
Вы видите, до чего осмотрительно подходит Энгельс к вопросу о переводе
индивидуального крестьянского хозяйства на рельсы коллективизма. Чем объяснить
такую с первого взгляда преувеличенную осмотрительность Энгельса? Из чего
исходил он при этом? Очевидно, что он исходил из наличия частной собственности
на землю, из того факта, что у крестьянина имеется “свой клочок” земли, с
которым ему, крестьянину, трудно будет расстаться. Таково крестьянство на
Западе. Таково крестьянство в капиталистических странах, где существует частная
собственность на землю. Понятно, что тут нужна большая осмотрительность.
Можно ли сказать, что у нас, в СССР, имеется такое же положение? Нет, нельзя
этого сказать. Нельзя, так как у нас нет частной собственности на землю,
приковывающей крестьянина к его индивидуальному хозяйству. Нельзя, так как у нас
имеется национализация земли, облегчающая дело перехода индивидуального
крестьянина на рельсы коллективизма.
Вот где одна из причин той сравнительной легкости) и быстроты, с какой у нас
развивается в последнее время) колхозное движение.
Досадно, что наши теоретики-аграрники не попытались еще вскрыть с должной
ясностью эту разницу между положением крестьянина у нас и на Западе. Между тем
такая работа имела бы величайшее значение не только для нас, советских
работников, но и для коммунистов всех стран. Ибо для пролетарской революции в
капиталистических странах не безразлично, придется ли там строить социализм с
первых же дней взятия власти пролетариатом на базе национализации земли или без
такой базы.
В своем недавнем выступлении в печати (“Год великого перелома”) (см. настоящий
том, стр. 118–135. – Ред.) я развивал известные аргументы за превосходство
крупного хозяйства в земледелии перед мелким хозяйством, имея в виду крупные
совхозы. Нечего и доказывать, что все эти аргументы относятся целиком и
полностью и к колхозам, как к крупным хозяйственным единицам. Я говорю не только
о колхозах развитых, имеющих машинно-тракторную базу, но и о колхозах первичных,
представляющих, так сказать, мануфактурный период колхозного строительства и
опирающихся на крестьянский инвентарь. Я имею в виду те первичные колхозы,
которые создаются ныне в районах сплошной коллективизации и которые опираются на
простое сложение крестьянских орудий производства.
Взять, например, колхозы в районе Хопра в бывшей Донской области. С виду эти
колхозы как будто бы не отличаются с точки зрения техники от мелкого
крестьянского хозяйства (мало машин, мало тракторов). А между тем простое
сложение крестьянских орудий в недрах колхозов дало такой эффект, о котором и не
мечтали наши практики. В чем выразился этот эффект? В том, что переход на рельсы
колхозов дал расширение посевной площади на 30, 40 и 50%. Чем объяснить этот
“головокружительный” эффект? Тем, что крестьяне, будучи бессильны в условиях
индивидуального труда, превратились в величайшую силу, сложив свои орудия и
объединившись в колхозы. Тем, что крестьяне получили возможность обработать
трудно обрабатываемые в условиях индивидуального труда заброшенные земли и
целину. Тем, что крестьяне получили возможность взять целину в свои руки. Тем,
что получилась возможность пустить в ход пустыри, отдельные клочки, межи и т.д.
и т.п.
Вопрос об обработке заброшенных земель и целины имеет громадное значение для
нашего сельского хозяйства. Вы знаете, что осью революционного движения в России
в старое время служил аграрный вопрос. Вы знаете, что аграрное движение имело
одной из своих целей уничтожение малоземелья. Многие думали тогда, что
малоземелье это является абсолютным, т.е. что в России не имеется больше
свободных земель, годных для обработки. А что выяснилось на деле? Теперь
совершенно ясно, что свободных земель было и осталось в СССР десятки миллионов
гектаров, но обработать их своими жалкими орудиями крестьянин не имел никакой
возможности. И именно потому, что крестьянин не имел возможности обработать
целину и заброшенные земли, именно поэтому тянулся он к “мягким землям”, к
землям, принадлежавшим помещикам, к землям, удобным для обработки силами
крестьянского инвентаря в условиях индивидуального труда. Вот в чем состояла
основа “малоземелья”. Неудивительно поэтому, что наш Зернотрест, вооруженный
тракторами, имеет теперь возможность пустить в ход миллионов двадцать гектаров
свободных земель, не занятых крестьянами и не могущих быть обработанными в
порядке индивидуального труда силами мелкокрестьянского инвентаря.
Значение колхозного движения во всех его фазах, – и в первичной его фазе, и в
более развитой фазе, когда оно вооружено тракторами, – состоит, между прочим, в
том, что крестьяне получают теперь возможность пустить в ход заброшенные земли и
целину. В этом секрет громадного расширения посевных площадей при переходе
крестьян на коллективный труд. В этом одна из основ превосходства колхозов над
индивидуальным крестьянским хозяйством.
Нечего и говорить, что превосходство колхозов перед индивидуальным крестьянским
хозяйством станет еще более бесспорным, когда на помощь первичным колхозам в
районах сплошной коллективизации подойдут наши машинно-тракторные станции и
колонны, когда сами колхозы получат возможность сосредоточить в своих руках
тракторы и комбайны.
IV. Город и деревня
Существует предрассудок, культивируемый буржуазными экономистами, насчет так
называемых “ножниц”, которому надо объявить беспощадную войну, как и всем другим
буржуазным теориям, имеющим, к сожалению, распространение в советской печати. Я
имею в виду теорию о том, что Октябрьская революция дала будто бы крестьянству
меньше, чем февральская революция, что Октябрьская революция, собственно говоря,
ничего не дала крестьянству.
Этот предрассудок одно время лессировался в нашей печати одним из “советских”
экономистов. Правда, он, этот “советский” экономист, впоследствии отказался от
своей теории. (Голос: “Кто же это?”) Это – Громан. Но эта теория была подхвачена
троцкистско-зиновьевской оппозицией и использована против партии. Причем нет
никаких оснований утверждать, что она не имеет хождения и в настоящее время в
кругах “советской” общественности.
Это очень важный вопрос, товарищи. Он затрагивает проблему взаимоотношений между
городом и деревней. Он затрагивает проблему уничтожения противоположности между
городом и деревней. Он затрагивает актуальнейший вопрос о “ножницах”. Я думаю
поэтому, что ст6ит заняться этой странной теорией.
Верно ли, что крестьяне ничего не получили от Октябрьской революции? Обратимся к фактам.
У меня в руках известная таблица известного статистика т. Немчинова,
опубликованная в моей статье “На хлебном фронте”[22]. Из этой таблицы видно, что
в дореволюционное время помещики “производили” не менее 600 млн. пудов зерновых
хлебов. Стало быть, помещики являлись тогда держателями 600 млн. пудов хлеба.
Кулаки по этой таблице “производили” тогда 1900 млн. пудов хлеба. Это очень
большая сила, которой владели тогда кулаки.
Беднота же и середняки по той же таблице производили 2500 млн. пудов хлеба.
Такова картина положения в старой деревне, деревне до Октябрьской революции.
Какие изменения произошли в деревне после Октября? Беру цифры из той же таблицы.
Взять, например, 1927 год. Сколько же производили в этом году помещики? Ясно,
что они ничего не производили и не могли производить, потому что помещики были
уничтожены Октябрьской революцией. Вы поймете, что это должно было послужить
большим облегчением для крестьянства, ибо крестьяне освободились от помещичьего
ярма. Это, конечно, большой выигрыш для крестьянства, полученный им в результате
Октябрьской революции.
Сколько производили кулаки в 1927 году? 600 млн. пудов хлеба вместо 1900 млн.
пудов. Стало быть, кулаки ослабли за период после Октябрьской революции более
чем втрое. Вы поймете, что это не могло не облегчить положения бедноты и
середняков.
А сколько производили в 1927 году беднота и середняки? 4 млрд. пудов вместо 2500
млн. пудов. Стало быть, беднота и середняки стали производить после Октябрьской
революции на 1,5 млрд. пудов хлеба больше, чем в дореволюционное время.
Вот вам факты, говорящие о том, что бедняки и середняки получили колоссальный
выигрыш от Октябрьской революции.
Вот что дала Октябрьская революция беднякам и середнякам.
Как можно после этого утверждать, что Октябрьская революция ничего не дала крестьянам?
Но это не все, товарищи. Октябрьская революция уничтожила частную собственность
на землю, уничтожила куплю-продажу земли, установила национализацию земли. Что
это значит? Это значит, что крестьянин, чтобы производить хлеб, вовсе не
нуждается теперь в том, чтобы покупать землю. Раньше он годами накоплял средства
для того, чтобы приобрести землю, влезал в долги, шел в кабалу, лишь бы купить
землю. Расходы на покупку земли, конечно, ложились на стоимость производства
хлеба. Теперь крестьянин в атом не нуждается. Теперь он может производить хлеб,
не покупая землю. Следовательно, сотни миллионов рублей, которые расходовали
крестьяне на покупку земли, остаются теперь в кармане у крестьян. Что это –
облегчает крестьян или не облегчает? Ясно, что облегчает.
Далее. До последнего времени крестьянин вынужден был ковырять землю старым
инвентарем в порядке индивидуального труда. Всякому известно, что индивидуальный
труд, вооруженный старыми, теперь уже негодными орудиями производства, не дает
того выигрыша, который необходим для того, чтобы жить сносно, систематически
поднимать свое материальное положение, развить свою культуру и выйти на широкую
дорогу социалистического строительства. Теперь, после усиленного развития
колхозного движения, крестьяне имеют возможность объединить свой труд с трудом
своих соседей, объединиться в колхоз, поднять целину, использовать заброшенную
землю, получить машину и трактор и поднять таким образом производительность
своего труда вдвое, если не втрое. А что это значит? Это значит, что крестьянин
имеет теперь возможность, благодаря объединению в колхозы, производить гораздо
больше, чем раньше, при той же затрате труда. Это влачит, стало быть, что
производство хлеба становится много дешевле, чем это имело место до последнего
времени. Это значит, наконец, что при стабильности цен крестьянин может получить
за хлеб гораздо больше, чем он получал до сих пор.
Как можно после всего этого утверждать, что Октябрьская революция не дала выигрыша крестьянству?
Разве не ясно, что люди, говорящие такую небылицу, явным образом лгут на партию,
на Советскую власть? Но что из всего этого следует?
Из этого следует, что вопрос о “ножницах”, вопрос о ликвидации “ножниц” должен
быть поставлен теперь по-новому. Из этого следует, что если колхозное движение
будет расти нынешним темпом, “ножницы” будут уничтожены в ближайшее время. Из
этого следует, что вопрос об отношениях между городом и деревней становится на
новую почву, что противоположность между городом и деревней будет размываться
ускоренным темпом.
Это обстоятельство имеет, товарищи, величайшее значение для всего нашего
строительства. Оно преобразует психологию крестьянина и поворачивает его лицом к
городу. Оно создает почву для уничтожения противоположности между городом и
деревней. Оно создает почву для того, чтобы лозунг партии “лицом к деревне”
дополнялся лозунгом крестьян-колхозников “лицом к городу”.
И в этом нет ничего удивительного, ибо крестьянин получает теперь от города
машину, трактор, агронома, организатора, наконец, прямую помощь для борьбы и
преодоления кулачества. Крестьянин старого типа с его зверским недоверием к
городу, как к грабителю, отходит на задний план. Его сменяет новый крестьянин,
крестьянин-колхозник, смотрящий на город с надеждой на получение оттуда реальной
производственной помощи. На смену крестьянину старого типа, боящемуся опуститься
до бедноты и лишь украдкой подымающемуся до положения кулака (могут лишить
избирательного права!), приходит новый крестьянин, имеющий новую перспективу –
пойти в колхоз и выбраться из нищеты и темноты на широкую дорогу хозяйственного
и культурного подъема.
Вот как оборачивается дело, товарищи.
Тем досаднее, товарищи, что наши теоретики-аграрники не приняли всех мер к тому,
чтобы расчихвостить и вырвать с корнями все и всякие буржуазные теории,
пытающиеся развенчать завоевания Октябрьской революции и растущее колхозное
движение.
V. О природе колхозов
Колхозы, как тип хозяйства, есть одна из форм социалистического хозяйства. В
атом не может быть никакого сомнения.
Один из ораторов выступал здесь и развенчивал колхозы. Он уверял, что колхозы,
как хозяйственные организации, не имеют ничего общего с социалистической формой
хозяйства. Я должен заявить, товарищи, что такая характеристика колхозов
совершенно неправильна. Не может быть сомнения, что она, эта характеристика, не
имеет ничего общего с действительностью.
Чем определяется тип хозяйства? Очевидно, отношениями людей в процессе
производства. Чем же иным можно определить тип хозяйства? Но разве в колхозе
имеется класс людей, являющихся собственниками средств производства, и класс
людей, лишенных этих средств производства? Разве в колхозе имеется класс
эксплуататоров и класс эксплуатируемых? Разве колхоз не представляет
обобществления основных орудий производства на земле, принадлежащей государству?
Какое имеется основание утверждать, что колхозы, как тип хозяйства, не
представляют ту из форм социалистического хозяйства?
Конечно, в колхозах имеются противоречия. Конечно, в колхозах имеются
индивидуалистические и даже кулацкие пережитки, которые еще не отпали, но
которые обязательно должны отпасть с течением времени, по мере укрепления
колхозов, по мере их машинизации. Но разве можно отрицать, что колхозы в целом,
взятые с их противоречиями и недостатками, колхозы, как хозяйственный факт,
представляют в основном новый путь развития деревни, путь социалистического
развития деревни в противоположность кулацкому, капиталистическому пути
развития? Разве можно отрицать, что колхозы (я говорю о колхозах, а не о
лжеколхозах) представляют при наших условиях базу и очаг социалистического
строительства в деревне, выросшие в отчаянных схватках с капиталистическими
элементами?
Не ясно ли, что попытки некоторых товарищей развенчать колхозы и объявить их
буржуазной формой хозяйства являются лишенными всякого основания?
В 1923 году у нас не было еще массового колхозного движения. Ленин в своей
брошюре “О кооперации” имел в виду все виды кооперации, и низшие ее формы
(снабженческо-сбытовые), и высшие (колхозная форма). Что же он говорил тогда о
кооперации, о кооперативных предприятиях? Вот одна цитата из брошюры Ленина “О
кооперации”:
“При нашем существующем строе предприятия кооперативные отличаются от
предприятий частнокапиталистических как предприятия коллективные, но не
отличаются (курсив мой. – И. Ст.) от предприятий социалистических, если они
основаны на земле, при средствах производства, принадлежащих государству, т. е.
рабочему классу” (т. XXVII, стр. 396).
Стало быть, Ленин берет кооперативные предприятия не сами по себе, а в связи с
нашим существующим строем, в связи с тем, что они функционируют на земле,
принадлежащей государству, в стране, где средства производства принадлежат
государству, и, рассматривая их в таком порядке, Ленин утверждает, что
кооперативные предприятия не отличаются от предприятий социалистических.
Так говорит Ленин о кооперативных предприятиях вообще.
Не ясно ли, что тем с большим основанием можно сказать то же самое о колхозах нашего периода?
Этим, между прочим, и объясняется, что Ленин считает “простой рост кооперации”
при наших условиях “тождественным с ростом социализма”.
Вы видите, что, развенчивая колхозы, вышеупомянутый оратор допустил грубейшую
ошибку против ленинизма.
Из этой ошибки вытекает другая его ошибка – насчет классовой борьбы в колхозах.
Оратор так красочно расписал классовую борьбу в колхозах, что можно подумать,
что классовая борьба в колхозах не отличается от классовой борьбы вне колхозов.
Более того, можно подумать, что она становится там еще более ожесточенной.
Впрочем, не один только упомянутый оратор грешен в этом деле. Болтовня о
классовой борьбе, писк и визг насчет классовой борьбы в колхозах представляют
теперь характерную черту всех наших “левых” крикунов. Причем наиболее комичным в
этом писке является то, что пискуны эти “видят” классовую борьбу там, где ее нет
или почти нет, но не видят ее там, где она существует и переливает через край.
Есть ли элементы классовой борьбы в колхозах? Да, есть. Не может не быть
элементов классовой борьбы в колхозах, если там сохраняются еще пережитки
индивидуалистической или даже кулацкой психологии, если там имеется еще
некоторое неравенство в материальном положении. Можно ли сказать, что классовая
борьба в колхозах равнозначна классовой борьбе вне колхозов? Нет, нельзя. В
том-то и состоит ошибка наших “левых” фразеров, что они не видят этой разницы.
Что значит классовая борьба вне колхозов, до образования колхозов? Это значит –
борьба с кулаком, владеющим орудиями и средствами производства и закабаляющим
себе бедноту при помощи этих орудий и средств производства. Эта борьба
представляет борьбу не на жизнь, а на смерть.
А что значит классовая борьба на базе колхозов? Это значит, прежде всего, что
кулак разбит и лишен орудий и средств производства. Это значит, во-вторых, что
бедняки и середняки объединены в колхозы, на базе обобществления основных орудий
и средств производства. Это значит, наконец, что дело идет о борьбе между
членами колхозов, из коих одни не освободились еще от индивидуалистических и
кулацких пережитков и пытаются использовать некоторое неравенство в колхозах в
свою выгоду, а другие желают изгнать из колхозов эти пережитки и это
неравенство. Не ясно ли, что только слепые не могут видеть разницы между
классовой борьбой на базе колхозов и классовой борьбой вне колхозов?
Было бы ошибочно думать, что ежели даны колхозы, то дано все необходимое для
построения социализма. Тем более ошибочно было бы думать, что члены колхозов уже
превратились в социалистов. Нет, придется еще много поработать над тем, чтобы
переделать крестьянина-колхозника, выправить его индивидуалистическую психологию
и сделать из него настоящего труженика социалистического общества. И это будет
сделано тем скорее, чем скорее будут колхозы машинизированы, чем скорее они
будут тракторизированы. Но это нисколько не умаляет величайшего значения
колхозов, как рычага социалистического преобразования деревни. Великое значение
колхозов в том именно и состоит, что они представляют основную базу для
применения машин и тракторов в земледелии, что они составляют основную базу для
переделки крестьянина, для переработки его психологии в духе социализма. Ленин
был прав, когда он говорил:
“Дело переработки мелкого земледельца, переработки всей его психологии и навыков
есть дело, требующее поколений. Решить этот вопрос по отношению к мелкому
земледельцу, оздоровить, так сказать, всю его психологию может только
материальная база, техника, применение тракторов и машин в земледелии в массовом
масштабе, электрификация в массовом масштабе” (т. XXVI, стр. 239).
Кто может отрицать, что колхозы являются той именно формой социалистического
хозяйства, через которую только и может приобщиться многомиллионное мелкое
индивидуальное крестьянство к крупному хозяйству с его машинами и тракторами,
как рычагами хозяйственного подъема, как рычагами социалистического развития
сельского хозяйства?
Обо всем этом забыли наши “левые” фразеры.
Забыл об этом и наш оратор.
VI. Классовые сдвиги и поворот в политике партии
Наконец, вопрос о классовых сдвигах в стране и наступлении социализма на
капиталистические элементы деревни.
Характерная черта работы нашей партии за последний год состоит в том, что мы,
как партия, как Советская власть:
а) развернули наступление по всему фронту против капиталистических элементов деревни,
б) это наступление дало и продолжает давать, как известно, весьма ощутительные
положительные результаты.
Что это значит? Это значит, что от политики ограничения эксплуататорских
тенденций кулачества мы перешли к политике ликвидации кулачества, как класса.
Это значит, что мы проделали и продолжаем проделывать один из решающих поворотов
во всей нашей политике.
До последнего времени партия стояла на позиции ограничения эксплуататорских
тенденций кулачества. Известно, что эта политика была провозглашена еще на VIII
съезде партии. Она, эта самая политика, была вновь возвещена при введении нэпа и
на XI съезде нашей партии. Всем памятно известное письмо Ленина о тезисах
Преображе нского[23] (1922 г.), где он вновь возвращается к вопросу о
необходимости проведения такой именно политики. Она была, наконец, подтверждена
XV съездом нашей партии. Ее и проводили мы до последнего времени.
Правильна ли была эта политика? Да, она была тогда безусловно правильна. Могли
ли мы лет пять или года три назад предпринять такое наступление на кулачество?
Могли ли мы тогда рассчитывать на успех такого наступления? Нет, не могли. Это
было бы опаснейшим авантюризмом. Это было бы опаснейшей игрой в наступление. Ибо
мы наверняка сорвались бы на этом и, сорвавшись, укрепили бы позиции кулачества.
Почему? Потому, что у нас не было еще тех опорных пунктов в деревне, в виде
широкой сети совхозов и колхозов, на которых можно было бы базироваться в
решительном наступлении против кулачества. Потому, что мы не имели тогда
возможности заменить капиталистическое производство кулака социалистическим
производством колхозов и совхозов.
В 1926–1927 годах зиновьевско-троцкистская оппозиция усиленно навязывала партии
политику немедленного наступления на кулачество. Партия не пошла на эту опасную
авантюру, ибо она знала, что серьезные люди не могут позволить себе игру в
наступление. Наступление на кулачество есть серьезное дело. Его нельзя смешивать
с декламацией против кулачества. Его нельзя также смешивать с политикой
царапанья с, кулачеством, которую усиленно навязывала партии
зиновьевско-троцкистская оппозиция. Наступать на кулачество – это значит сломить
кулачество и ликвидировать его, как класс. Вне этих целей наступление есть
декламация, царапанье, пустозвонство, все что угодно, только не настоящее
большевистское наступление. Наступать на кулачество – это значит подготовиться к
делу и ударить по кулачеству, но ударить по нему так, чтобы оно не могло больше
подняться на ноги. Это и называется у нас, большевиков, настоящим наступлением.
Могли ли мы предпринять лет пять или года три назад такое наступление с расчетом
на успех? Нет, не могли.
В самом деле, кулак производил в 1927 году более 600 млн. пудов хлеба, а
продавал из этой суммы в порядке внедеревенского обмена около 130 млн. пудов.
Это довольно серьезная сила, с которой нельзя не считаться. А сколько
производили тогда наши колхозы и совхозы? Около 80 млн. пудов, из коих вывезли
на рынок (товарный хлеб) около 35 млн. пудов. Судите сами, могли ли мы тогда
заменить кулацкое производство и кулацкий товарный хлеб производством и товарным
хлебом наших колхозов и совхозов? Ясно, что не могли.
Что значит при таких условиях предпринять решительное наступление на кулачество?
Это значит наверняка сорваться, усилить позиции кулачества и остаться без хлеба.
Вот почему мы не могли и не должны были предпринимать тогда решительного
наступления на кулачество вопреки авантюристским декламациям
зиновьевско-троцкистской оппозиции.
Ну, а теперь? Как теперь обстоит дело? Теперь у нас имеется достаточная
материальная база для того, чтобы ударить по кулачеству, сломить его
сопротивление, ликвидировать его, как класс, и заменить его производство
производством колхозов и совхозов. Известно, что в 1929 году производство хлеба
в колхозах и совхозах составляло не менее 400 млн. пудов (на 200 млн. пудов
меньше, чем валовая продукция кулацкого хозяйства в 1927 году). Известно, далее,
что в 1929 году колхозы и совхозы дали товарного хлеба более 130 млн. пудов
(т.е. больше, чем кулак в 1927 году). Известно, наконец, что в 1930 году валовая
хлебная продукция колхозов и совхозов будет составлять не менее 900 млн. пудов
(т. е. более, чем валовая продукция кулака в 1927 году), а товарного хлеба дадут
они не менее 400 млн. пудов (т. е. несравненно больше, чем кулак в 1927 году).
Так обстоит теперь дело у нас, товарищи.
Вот какая передвижка произошла у нас в экономике страны.
Теперь у нас имеется, как видите, материальная база для того, чтобы заменить
кулацкое производство производством колхозов и совхозов. Именно поэтому наше
решительное наступление на кулачество имеет теперь несомненный успех.
Вот как надо наступать на кулачество, если говорить о действительном и
решительном наступлении, а не ограничиваться пустопорожней декламацией против
кулачества.
Вот почему мы перешли в последнее время от политики ограничения эксплуататорских
тенденций кулачества к политике ликвидации кулачества как класса.
Ну, а как быть с политикой раскулачивания, можно ли допустить раскулачивание в
районах сплошной коллективизации? – спрашивают с равных сторон. Смешной вопрос!
Раскулачивания нельзя было допускать, пока мы стояли на точке зрения ограничения
эксплуататорских тенденций кулачества, пока мы не имели возможности перейти в
решительное наступление против кулачества, пока у нас не было возможности
заменить кулацкое производство производством колхозов и совхозов. Тогда политика
недопустимости раскулачивания была необходима и правильна. А теперь? Теперь –
другое дело. Теперь мы имеем возможность повести решительное наступление на
кулачество, сломить его сопротивление, ликвидировать его, как класс, и заменить
его производство производством колхозов и совхозов. Теперь раскулачивание
производится самими бедняцко-середняцкими массами, осуществляющими сплошную
коллективизацию. Теперь раскулачивание в районах сплошной коллективизации не
есть уже простая административная мера. Теперь раскулачивание представляет там
составную часть образования и развития колхозов. Поэтому смешно и несерьезно
распространяться теперь о раскулачивании. Снявши голову, по волосам не плачут.
Не менее смешным кажется другой вопрос: можно ли пустить кулака в колхоз.
Конечно, нельзя его пускать в колхоз. Нельзя, так как он является заклятым
врагом колхозного движения.
VII. Выводы
Таковы, товарищи, шесть узловых вопросов, мимо которых не может пройти
теоретическая работа наших аграрников-марксистов.
Значение этих вопросов состоит прежде всего в том, что марксистская их
разработка дает возможность выкорчевать с корнями все и всякие буржуазные
теории, распространяемые иногда – к стыду нашему – нашими же
товарищами-коммунистами и засоряющие головы нашим практикам. А выкорчевать эти
теории и отбросить их прочь давно бы следовало. Ибо только в беспощадной борьбе
с этими и подобными им теориями может вырасти и окрепнуть теоретическая мысль
аграрников-марксистов.
Значение этих вопросов состоит, наконец, в том, что они придают новый облик
старым проблемам экономики переходного периода.
По-новому ставится теперь вопрос о нэпе, о классах, о колхозах, об экономике переходного периода.
Надо вскрыть ошибку тех, которые НЭП понимают, как отступление, и только как
отступление. На самом деле Ленин еще при введении новой экономической политики
говорил, что НЭП не исчерпывается отступлением, что она означает вместе с тем
подготовку для нового решительного наступления на капиталистические элементы
города и деревни.
Надо вскрыть ошибку тех, которые думают, что нэп нужна лишь для связи между
городом и деревней. Нам нужна не всякая связь между городом и деревней. Нам
нужна такая связь, которая обеспечивает победу социализма. И если мы
придерживаемся нэпа, то потому, что она служит делу социализма. А когда она
перестанет служить делу социализма, мы ее отбросим к черту. Ленин говорил, что
НЭП введена всерьез и надолго. Но он никогда не говорил, что нэп введена
навсегда.
Надо также поставить вопрос о популяризации марксистской теории воспроизводства.
Надо разработать вопрос о схеме построения баланса нашего народного хозяйства.
То, что опубликовало ЦСУ в 1926 году в виде баланса народного хозяйства, есть не
баланс, а игра в цифири. Не подходит также к делу трактовка Базарова и Громана
проблемы баланса народного хозяйства. Схему баланса народного хозяйства СССР
должны выработать революционные марксисты, если они вообще хотят заниматься
разработкой вопросов экономики переходного периода.
Было бы хорошо, если бы наши марксисты-экономисты выделили специальную группу
работников для разработки проблем экономики переходного периода в новой их
постановке на нынешнем этапе развития.
“Правда” № 309,
29 декабря 1929 г.
Discurso en la Conferencia de especialistas agrarios marxistas 27 de diciembre de 192918. Camaradas: El hecho principal de nuestra vida económica y social en el momento presente, y que a todos llama la atención, es el gigantesco desarrollo del movimiento koljósiano. El rasgo distintivo del actual movimiento koljósiano estriba en que a los koljóses no afluyen sólo grupos sueltos de campesinos pobres, como ocurría hasta ahora, sino también las masas de campesinos medios. Esto quiere decir que el movimiento koljósiano, que antes abarcaba únicamente algunos grupos y capas de trabajadores campesinos, se ha convertido en un movimiento de millones y millones de campesinos, de las masas fundamentales campesinas. Eso, entre otras cosas, es lo que explica el hecho extraordinariamente importante de que el movimiento koljósiano, transformado en creciente y poderoso alud contra los kulaks, barra a su paso la resistencia del kulak, acabe con el kulakismo y abra el camino para una amplia obra de edificación socialista en el campo. Pero, si tenemos razones para enorgullecernos de los éxitos prácticos logrados en la edificación socialista, no podemos decir lo mismo en cuanto a los éxitos de nuestra labor teórica por lo que se refiere a la economía en general, y a la agricultura en particular. Lejos de ello, hay que reconocer que nuestra teoría va retrasada de nuestros éxitos prácticos, que existe cierta disparidad entre los éxitos prácticos y el desarrollo de la teoría. Y, sin embargo, es necesario que la labor teórica no sólo no se quede atrás de la práctica, sino que se adelante a ella, pertrechando a nuestros trabajadores prácticos en su lucha por el triunfo del socialismo. No voy a detenerme a demostrar la importancia de la teoría. Vosotros la conocéis de sobra. Es sabido que la teoría, cuando lo es de veras, da a los trabajadores prácticos capacidad de orientación, claridad de perspectivas, seguridad en el trabajo, fe en el triunfo de nuestra causa. Y todo ello tiene -y no puede ser de otra manera- una importancia formidable para nuestra obra de edificación socialista. Lo malo es que empezamos a flaquear precisamente en este terreno, en el estudio teórico de las cuestiones de nuestra economía. ¿Cómo, si no, se explica que en nuestro país, en nuestra vida política y social, sigan circulando aún diversas teorías burguesas y pequeñoburguesas en torno a las cuestiones de nuestra economía? ¿Cómo se explica que estas teorías de mayor o menor vuelo no hayan encontrado hasta ahora la réplica adecuada? ¿Cómo se explica que comiencen a ser relegadas al olvido, que no se popularicen en nuestra prensa, que no se destaquen a primer plano, no se sabe por qué, algunas tesis fundamentales de la economía política marxista-leninista, que son el antídoto más eficaz contra esas teorías burguesas y pequeñoburguesas? ¿Acaso es difícil comprender que, sin una lucha implacable contra las teorías burguesas, sostenida sobre la base de la teoría marxista-leninista, es imposible el triunfo completo sobre los enemigos de clase? La nueva experiencia práctica suscita un nuevo modo de abordar los problemas de la economía del período de transición. De un modo nuevo se plantean ahora las cuestiones de la Nep, de las clases, del ritmo de la edificación, de la ligazón de los obreros y los campesinos, de la política del Partido. Y para no quedarse atrás de la experiencia práctica, hay que preocuparse ahora mismo de estudiar todos estos problemas desde el punto de vista de la nueva situación. De otra manera será imposible acabar con esas teorías burguesas, que ofuscan a nuestros trabajadores prácticos. De otra manera será imposible extirpar esas teorías, que adquieren la solidez de prejuicios, pues sólo luchando contra los prejuicios burgueses en el terreno de la teoría podremos fortalecer las posiciones del marxismo-leninismo. Permitidme que pase a examinar los rasgos característicos siquiera sea de algunos de esos prejuicios burgueses que ostentan el nombre de teorías, y demostrar su inconsistencia al tiempo que esclarecemos algunos de los problemas cardinales de nuestra edificación.
I. La teoría del “equilibrio”. Sabréis, sin duda alguna, que a estas alturas todavía circula entre los comunistas la llamada teoría del “equilibrio” de los sectores de nuestra economía nacional. Esta teoría no tiene, naturalmente, nada de común con el marxismo. Sin embargo, la propagan algunos individuos del campo de los desviacionistas de derecha.
Según esa teoría, tenemos ante todo un sector socialista, que forma una especie de compartimiento, y, además, un sector no socialista, capitalista si queréis, que forma otro compartimiento diferente. Ambos compartimientos se deslizan por carriles distintos y avanzan tranquilamente, sin rozarse siquiera. La geometría nos dice que dos líneas paralelas no se encuentran nunca. Pero los autores de esta magnífica teoría entienden que esos sectores paralelos llegarán a reunirse un día, y que el día en que se reúnan advendrá en nuestro país el socialismo. Esa teoría no tiene en cuenta que detrás de tales “compartimientos” están las clases, y que los “compartimientos” en cuestión avanzan en medio de una furiosa lucha de clases, de una lucha a vida o muerte, de una lucha bajo el signo de “quién vencerá a quién”. No es difícil comprender que esa teoría no tiene nada de común con el leninismo. No es difícil comprender que, objetivamente, esa teoría se marca la finalidad de defender las posiciones de la hacienda campesina individual, de proporcionar a los elementos kulaks una “nueva” arma teórica en su lucha contra los koljóses y de desacreditar las posiciones de los koljóses. Y, sin embargo, esa teoría sigue hasta hoy circulando en nuestra prensa. Y no se puede decir que nuestros teóricos la hayan combatido en serio, ni mucho menos que le hayan asestado golpes demoledores. ¿Cómo se explica esta incongruencia, si no es por el atraso de nuestra teoría? Bastaría, sin embargo, con sacar del arsenal del marxismo la teoría de la reproducción y contraponerla a esa teoría del equilibrio de los sectores, para que no quedase de esta última piedra sobre piedra. En efecto, la teoría marxista de la reproducción nos enseña que la sociedad moderna no puede desarrollarse sin acumular año tras año, y para poder acumular no hay más camino que la reproducción ampliada de año en año. Esto es claro y comprensible. Nuestra gran industria socialista centralizada se desarrolla según la teoría marxista de la reproducción ampliada, pues su volumen crece todos los años, tiene sus acumulaciones y avanza a pasos de siete leguas. Pero nuestra gran industria no es toda la economía nacional. Al contrario: en nuestra economía nacional sigue predominando aún la pequeña hacienda campesina. ¿Se puede afirmar que nuestra pequeña hacienda campesina se rige, en su desarrollo, por el principio de la reproducción ampliada? No, no puede afirmarse. Nuestra pequeña hacienda campesina, lejos de ajustarse, en su conjunto, a la reproducción ampliada de año en año, experimenta lo contrario, pues es muy raro que pueda incluso llegar a la reproducción simple. ¿Se puede impulsar con ritmo acelerado nuestra industria socializada, teniendo una base agrícola como la pequeña hacienda campesina, incapaz de la reproducción ampliada y que, por si fuera poco, es la fuerza predominante de nuestra economía nacional? No, no es posible. ¿Se podría, durante un período más o menos largo, asentar el Poder Soviético y la edificación socialista sobre esas dos bases distintas: sobre la base de la industria socialista, la más grande y concentrada, y sobre la base de la pequeña economía mercantil campesina, la más dispersa y atrasada? No, esto no sería posible. Tarde o temprano conduciría necesariamente a un total derrumbamiento de toda la economía nacional. ¿Dónde está, pues, la solución? La solución está en ampliar las haciendas agrícolas, en hacer la agricultura apta para la acumulación, para la reproducción ampliada, transformando de este modo la base agrícola de la economía nacional. Pero ¿cómo conseguirlo? Para ello hay dos caminos. Existe el camino capitalista, que consiste en ampliar mediante su fusión las haciendas agrícolas implantando en ellas el capitalismo, lo cual implica el empobrecimiento del campesino y el desarrollo de empresas capitalistas en la agricultura. Nosotros rechazamos ese método como incompatible con la economía soviética. Pero hay otro camino, el camino socialista, el cual consiste en organizar en la agricultura los koljóses y sovjoses y que conduce a la agrupación de las pequeñas haciendas campesinas en grandes haciendas colectivas, equipadas con los elementos de la técnica y la ciencia y capaces de seguir progresando, puesto que pueden ejercer la reproducción ampliada. Por tanto, la cuestión está planteada así: o un camino, u otro; o marchamos hacia atrás, hacia el capitalismo, o hacia adelante, hacia el socialismo. No hay ni puede haber un tercer camino. La teoría del “equilibrio” es el intento de trazar un tercer camino. Precisamente por eso, porque basa sus cálculos en ese inexistente tercer camino, es una teoría utópica y antimarxista. Como veis, bastaba contraponer la teoría de Marx sobre la reproducción a la teoría del “equilibrio” de los sectores, para que no quedase de esta última piedra sobre piedra.
¿Por qué no lo hacen nuestros especialistas agrarios marxistas? ¿A quién puede beneficiar que esa ridícula teoría del “equilibrio” siga circulando en nuestra prensa y, en cambio, permanezca archivada la teoría marxista de la reproducción?
II. La teoría de la “espontaneidad” en la edificación socialista. Pasemos a examinar el segundo prejuicio arraigado en la economía política, la segunda teoría de tipo burgués. Me refiero a la teoría de la “espontaneidad” en la edificación socialista, teoría que nada tiene que ver con el marxismo y que, sin embargo, propagan celosamente nuestros camaradas
En torno a las cuestiones de la política agraria de la U.R.S.S.
del campo derechista. Los autores de esta teoría afirman, sobre poco más o menos, lo siguiente: en nuestro país existía el capitalismo, la industria se desarrollaba sobre una base capitalista, y el campo marchaba detrás de la ciudad capitalista de un modo espontáneo, de por sí, transformándose a imagen y semejanza de la ciudad capitalista. Pues bien, si bajo el capitalismo ocurría así, ¿por qué no ha de ocurrir lo mismo con la economía soviética? ¿Por qué el campo, la pequeña hacienda campesina, no puede marchar espontáneamente tras de la ciudad socialista, transformándose también espontáneamente a imagen y semejanza de ella? Los autores de esta teoría afirman, apoyándose en este argumento, que el campo puede marchar tras de la ciudad socialista de un modo espontáneo. De ahí la pregunta: ¿merece la pena preocuparse tanto de la creación de sovjoses y koljóses?, ¿merece la pena que rompamos lanzas por ello, si el campo puede, sin necesidad de más, marchar tras de la ciudad socialista? Ahí tenéis otra teoría que, objetivamente, se propone colocar en manos de los elementos capitalistas del campo una nueva arma para su lucha contra los koljóses. El fondo antimarxista de esa teoría no deja lugar a dudas. ¿No es extraño que nuestros teóricos no hayan encontrado aún, a estas alturas, tiempo para demoler tan peregrina teoría, que ofusca a nuestros trabajadores prácticos del movimiento koljósiano? El papel dirigente de la ciudad socialista respecto al campo individualista, en el que prevalece la pequeña hacienda campesina, es, sin duda, grande e inestimable. En ello, precisamente, se basa el papel transformador de la industria con relación a la agricultura. Pero ¿acaso basta eso para que el campo, con su pequeña hacienda campesina, marche por propio impulso tras de la ciudad por el cauce de la edificación socialista? No, no basta. Bajo el capitalismo, el campo seguía espontáneamente a la ciudad, porque la economía capitalista de la ciudad y la pequeña economía mercantil del campesino individual son, en el fondo, un solo tipo de economía. Naturalmente, la pequeña economía mercantil del campesino no es aún una economía capitalista. Pero, en el fondo, es el mismo tipo de economía que el capitalismo, puesto que se apoya en la propiedad privada sobre los medios de producción. Lenin tiene mil veces razón cuando, en sus notas relativas al folleto “La economía del período de transición” de Bujarin, habla de la “tendencia mercantil-capitalista de los campesinos” en contraste con la “tendencia socialista del proletariado”*17. Eso, precisamente, explica por qué “la pequeña producción engendra capitalismo y burguesía constantemente, cada día, cada hora,
* Subrayado por mí. J. St. espontáneamente y en masa”18 (Lenin). ¿Puede afirmarse que la pequeña economía mercantil campesina sea también, en esencia, un mismo tipo de economía que la producción socialista de la ciudad? Es evidente que no puede afirmarse tal cosa sin romper con el marxismo. De otro modo, Lenin no diría que “mientras vivamos en un país de pequeñas haciendas campesinas, el capitalismo tendrá en Rusia una base económica más sólida que el comunismo”19. Por tanto, la teoría de la “espontaneidad” en la edificación socialista es una teoría podrida, antileninista. Por tanto, para que el campo, con sus pequeñas haciendas campesinas, siga a la ciudad socialista, hace falta, aparte de todo lo demás, una cosa: implantar en el campo grandes haciendas socialistas, bajo la forma de sovjoses y koljóses, como base del socialismo, capaces de arrastrar consigo, con la ciudad socialista a la cabeza, a las grandes masas campesinas. Por tanto, la teoría de la “espontaneidad” en la edificación socialista es una teoría antimarxista. La ciudad socialista sólo puede arrastrar consigo al campo, con sus pequeñas haciendas campesinas, implantando koljóses y sovjoses en el campo y transformando la aldea de un modo nuevo, al modo socialista. Es extraño que esta teoría antimarxista de la “espontaneidad” en la edificación socialista no haya encontrado hasta hoy la merecida réplica por parte de nuestros teóricos agrarios.
III. La teoría de la “estabilidad” de la pequeña hacienda campesina. Pasemos a examinar el tercer prejuicio arraigado en la economía política: la teoría de la “estabilidad” de la pequeña hacienda campesina. Nadie ignora las objeciones de la economía política burguesa a la conocida tesis del marxismo, que afirma las ventajas de las grandes explotaciones sobre las pequeñas, tesis que, según sus impugnadores, sólo rige para la industria, pero que es inaplicable a la agricultura. Los teóricos socialdemócratas del tipo de David y de Hertz, que propugnan esta teoría, intentan “apoyarse” en el hecho de que el pequeño campesino es paciente y sufrido, que está dispuesto a afrontar todas las privaciones con tal de defender su puñado de tierra, por cuya razón la pequeña hacienda campesina da muestras de estabilidad en la lucha contra la gran hacienda agrícola. No es difícil comprender que semejante “estabilidad” es peor que cualquier inestabilidad. No es difícil comprender que el móvil de esta teoría antimarxista no es otro que ensalzar y afianzar el régimen capitalista, ruinoso para las masas de millones de pequeños campesinos. Precisamente por eso, porque persigue ese móvil, es por lo que a los
marxistas les ha sido tan fácil destruir esta teoría. Pero ahora no se trata de eso. De lo que se trata es de que nuestra experiencia práctica, la realidad de nuestro país aporta nuevos argumentos contra esa teoría, y nuestros teóricos, inexplicablemente, no quieren o no saben utilizar esta nueva arma contra los enemigos de la clase obrera. Me refiero a la experiencia práctica de la supresión de la propiedad privada sobre la tierra, a la experiencia práctica de la nacionalización de la tierra en nuestro país, que emancipa al pequeño campesino del apego servil a su puñado de tierra, facilitando con ello el paso de la pequeña hacienda campesina a la gran hacienda colectiva. En efecto, ¿qué es lo que inspiraba, lo que inspira y lo que todavía seguirá inspirando al pequeño campesino de la Europa Occidental ese apego por su pequeña hacienda mercantil? Ante todo y sobre todo, el puñado de tierra de su propiedad, la propiedad privada sobre la tierra. Se pasaba años enteros ahorrando para comprar unos terrones y, cuando lograba adquirirlos, era natural que no quisiera perderlos, qué prefiriera pasar por toda clase de privaciones, que prefiriera vivir en el salvajismo y en la miseria, antes que perder ese puñado de tierra, base de su hacienda individual. ¿Puede afirmarse que ese factor sigue existiendo en la misma forma en nuestro país, dentro de las condiciones del régimen soviético? No, no puede afirmarse. No puede afirmarse, porque en nuestro país no hay propiedad privada sobre la tierra. Y precisamente por ello, porque en nuestro país no hay propiedad privada sobre la tierra, nuestros campesinos no tienen ese apego servil por la tierra que sienten los campesinos del Occidente. Y esta circunstancia no puede por menos de facilitar el paso de la pequeña hacienda campesina al cauce de los koljóses. Tal es una de las causas de que a las grandes haciendas agrícolas, a los koljóses, les sea tan fácil, en nuestro país, bajo las condiciones creadas por la nacionalización de la tierra, demostrar sus ventajas sobre la pequeña hacienda campesina. Ahí reside la gran importancia revolucionaria de las leyes agrarias soviéticas, que suprimieron la renta absoluta del suelo, abolieron la propiedad privada sobre la tierra y decretaron su nacionalización. Y esto nos brinda, por tanto, un nuevo argumento contra los economistas burgueses, que proclaman la estabilidad de la pequeña hacienda campesina en la lucha de ésta contra la hacienda grande. ¿Por qué nuestros teóricos agrarios no utilizan a fondo este nuevo argumento en su lucha contra toda suerte de teorías burguesas? Al proceder a la nacionalización, de la tierra, partimos, entre otras cosas, de las premisas teóricas que contienen el tercer tomo de “El Capital”, la conocida obra de Marx “Teorías de la plusvalía” y los trabajos agrarios de Lenin, que son un riquísimo venero de pensamientos teóricos. Al decir esto, me refiero a la teoría de la renta del suelo en general, y a la teoría de la renta absoluta del suelo en particular. Hoy es evidente que las tesis teóricas contenidas en estas obras han sido brillantemente confirmadas por la experiencia práctica de nuestra edificación socialista en la ciudad y en el campo. Lo único que no se comprende es por qué las teorías anticientíficas de los economistas “soviéticos” tipo Chaiánov pueden circular libremente en nuestra prensa y los geniales trabajos de Marx, Engels y Lenin sobre la teoría de la renta del suelo y de la renta absoluta del suelo, lejos de ser popularizados y destacados a un primer plano, deben permanecer arrumbados. Recordaréis, sin duda, el conocido folleto de Engels “El problema campesino”. Recordaréis, sin duda, con qué prudencia aborda Engels el problema del paso de los pequeños campesinos a la senda de la economía cooperativa, a la senda de la economía colectiva. Permitidme que cite el pasaje del folleto de Engels que trata de esto: “Nosotros estamos resueltamente de parte del pequeño campesino; haremos todo cuanto sea admisible para hacer más llevadera su suerte, para hacerle más fácil el paso al régimen cooperativo, caso de que se decida a él, e incluso para facilitarle un largo plazo de tiempo para que lo piense en su parcela, si no se decide a tomar todavía esta determinación”*20. Veis con qué prudencia aborda Engels la cuestión del paso de la hacienda campesina individual a la vía del colectivismo. ¿Cómo se explica esa prudencia de Engels, que a primera vista podría parecer exagerada? ¿De qué premisa parte al razonar así? Indudablemente, parte de la existencia de la propiedad privada sobre la tierra, del hecho de que el campesino posee “su parcela”, de la cual le costará trabajo desprenderse. Tal es el campesino del Occidente. Tal es el campesino de los países capitalistas, en los que existe la propiedad privada sobre la tierra. Se comprende que en este caso se requiera gran prudencia. ¿Puede afirmarse que en nuestro país, en la U.R.S.S., exista la misma situación? No, no puede afirmarse. Y no puede afirmarse, porque en la U.R.S.S. no existe propiedad privada sobre la tierra, que es lo que infunde al campesino el apego a su hacienda individual. No puede afirmarse, porque en la U.R.S.S. la tierra está nacionalizada, y ello facilita el paso del campesino individual al cauce del colectivismo. He ahí una de las causas de la facilidad y la rapidez relativas con que en nuestro país se desarrolla últimamente el movimiento koljósiano. Es lamentable que nuestros teóricos agrarios no
* Subrayado por mí. J. St.
En torno a las cuestiones de la política agraria de la U.R.S.S.
hayan intentado aún poner de relieve con la debida claridad esta diferencia entre la situación del campesino en la U.R.S.S. y en el Occidente. Esta labor tendría, sin embargo, una importancia formidable no sólo para nosotros, para los militantes soviéticos, sino también para los comunistas de todos los países; pues para la revolución proletaria en los países capitalistas no es lo mismo que al día siguiente de la toma del Poder por el proletariado haya que edificar el socialismo sobre la base de la nacionalización de la tierra o sin esta base. En un artículo publicado hace poco en la prensa (“El año del gran viraje”*), exponía yo los conocidos argumentos en pro de la superioridad de la gran hacienda agrícola sobre la pequeña, refiriéndome a los grandes sovjoses. Huelga demostrar que todos esos argumentos son íntegra y completamente aplicables a los koljóses, que también son grandes unidades agrícolas. Y al decir esto, no me refiero solamente a los koljóses más desarrollados, que poseen una base de máquinas y tractores, sino también a los koljóses de tipo primario, que representan, por decirlo así, el período manufacturero del desarrollo de los koljóses y que se valen de los aperos de los campesinos. Me refiero a esos koljóses de tipo primario que se crean actualmente en las zonas de colectivización total y que se basan en la simple reunión de los instrumentos de producción de los campesinos. Tomemos, por ejemplo, los koljóses de la zona del Jopior, en la antigua región del Don. A primera vista, si tomamos en consideración los elementos técnicos, estos koljóses no parecen diferenciarse en nada de la pequeña hacienda campesina (pocas máquinas, pocos tractores). Sin embargo, la simple reunión de los instrumentos campesinos en los koljóses produce un efecto con el que ni siquiera habían soñado nuestros trabajadores prácticos. ¿Cómo se concreta este efecto? El paso de los campesinos a los koljóses se ha traducido en un aumento del 30, del 40 y del 50% del área de cultivo. ¿Cómo explicarse este efecto “vertiginoso”? Por el hecho de que los campesinos, impotentes bajo el régimen del trabajo individual, se han convertido en una fuerza poderosísima al reunir sus instrumentos de trabajo y agruparse en los koljóses. Por el hecho de que los campesinos se han puesto en condiciones de explotar las tierras baldías y vírgenes, que bajo el régimen de trabajo individual eran difícilmente cultivables. Por el hecho de que los campesinos se han colocado en condiciones de tomar las tierras vírgenes en sus manos, de poner en cultivo los yermos, los pegujales, los linderos, etc. El cultivo de las tierras baldías y vírgenes es de importancia capital para nuestra agricultura. Como sabéis, la cuestión agraria fue en tiempos pasados el eje del movimiento revolucionario en Rusia. Sabéis
* Véase el presente tomo. (*. de la Red.) que el movimiento agrario se proponía, entre otras cosas, acabar con la escasez de tierras. Había por aquel entonces muchos que pensaban que la escasez de tierras era absoluta; es decir, que en Rusia no había ya tierras libres aptas para el cultivo. ¿Y qué ha demostrado la realidad? Hoy es de una evidencia absoluta que en la U.R.S.S. había y hay decenas de millones de hectáreas de tierras incultas; pero el campesino, con sus pobres instrumentos de trabajo, no tenía la menor posibilidad de cultivarlas. Precisamente por eso, porque se veía imposibilitado de cultivar las tierras vírgenes y baldías, se sentía atraído por las “tierras fáciles”, por las tierras de propiedad de los terratenientes, por las tierras que el campesino podía cultivar con sus aperos y su trabajo individual. Este era el origen de la “escasez de tierras”. No es, pues, extraño que nuestro “Trust de los cereales”, dotado de tractores, esté hoy en condiciones de poner en explotación unos veinte millones de hectáreas de tierras incultas, no ocupadas por los campesinos y que habría sido imposible cultivar bajo el sistema del trabajo individual y con los aperos de la pequeña hacienda campesina. La importancia del movimiento koljósiano en todas sus fases -tanto en su fase primaria como en su fase más avanzada, en que ya está dotado de tractores- estriba, entre otras cosas, en que los campesinos pueden poner ahora en cultivo las tierras baldías y vírgenes. Ese es el secreto del formidable aumento de la superficie de siembra, tan pronto como los campesinos pasan al sistema del trabajo colectivo. Ahí reside una de las causas de la superioridad de los koljóses respecto a la hacienda campesina individual. Huelga decir que la superioridad de los koljóses respecto a la hacienda campesina individual será todavía más innegable cuando esos koljóses de tipo primario de las zonas de colectivización total cuenten con la ayuda de nuestras estaciones y columnas de máquinas y tractores, cuando los koljóses mismos puedan concentrar en sus manos los tractores y las segadoras-trilladoras.
IV. La ciudad y el campo. Hay un prejuicio, cultivado por los economistas burgueses, el de las llamadas “tijeras”, al que se debe declarar una guerra implacable, como a todas las demás teorías burguesas extendidas, por desgracia, en la prensa soviética. Me refiero a la teoría de que la Revolución de Octubre ha dado a los campesinos menos que la revolución de febrero, de que, hablando en propiedad, la Revolución de Octubre no ha dado nada a los campesinos. Este prejuicio lo mantuvo algún tiempo en circulación en nuestra prensa un economista “soviético”. Cierto que ese economista “soviético” se desdijo más tarde de su teoría. (Una voz: “¿Quién era?”.) Era Groman. Pero la oposición trotskista- zinovievista la recogió y la utilizó contra el Partido.
Y no hay razón alguna para afirmar que en la actualidad no siga circulando entre los medios “soviéticos”. Es un problema muy importante, camaradas. Es algo que afecta a las relaciones entre la ciudad y el campo, a la supresión de la oposición entre la ciudad y el campo; afecta al candente problema de las “tijeras”. Por eso creo que merece la pena que nos ocupemos de esta peregrina teoría. ¿Es cierto que la Revolución de Octubre no ha dado nada a los campesinos? Acudamos a los hechos. Tengo aquí el conocido resumen del conocido especialista en estadística camarada Nemchínov, publicado en mi artículo “En el frente de los cereales”21. De este resumen se desprende que, antes de la revolución, los terratenientes “producían” un mínimo de 600 millones de puds de cereales. Es decir, que los terratenientes disponían entonces de unos 600 millones de puds de cereales. Según ese resumen, los kulaks “producían” en aquella época 1.900 millones de puds. Era una fuerza muy considerable la que los kulaks poseían entonces. Los campesinos pobres y medios producían, a su vez, según el mismo resumen, 2.500 millones de puds. Tal era la situación en la vieja aldea, en la aldea de antes de la Revolución de Octubre. ¿Qué cambios se han operado en el campo después de Octubre? Tomaré las cifras del citado resumen estadístico. Fijémonos, por ejemplo, en 1927. ¿Cuánto produjeron ese año los terratenientes? Es lógico que no produjeron ni podían producir nada, ya que los terratenientes fueron suprimidos por la Revolución de Octubre. Y es bien comprensible que esto debía ser un gran alivio para los campesinos, que de tal modo se libraron del yugo de los terratenientes. Esto ha sido, indudablemente, un gran beneficio para los campesinos, beneficio que deben a la Revolución de Octubre. ¿Cuánto produjeron los kulaks en 1927? 600 millones de puds, en vez de 1.900 millones. Es decir, que el período posterior a la Revolución de Octubre redujo la fuerza de los kulaks a menos de un tercio. Es bien comprensible que esto debía ser por fuerza un alivio en la situación de los campesinos pobres y medios. ¿Y cuánto produjeron en 1927 los campesinos pobres y medios? 4.000 millones de puds, en vez de 2.500 millones. Es decir, que, después de la Revolución de Octubre, los campesinos pobres y medios han llegado a producir 1.500 millones de puds de cereales más que antes de la revolución. Tales son los hechos, demostrativos de que los campesinos pobres y medios han obtenido de la Revolución de Octubre ventajas colosales. He ahí lo que la Revolución de Octubre ha dado a los campesinos pobres y medios. ¿Cómo, después de esto, se puede afirmar que la Revolución de Octubre no ha dado nada a los campesinos? Pero esto no es todo, camaradas. La Revolución de Octubre suprimió la propiedad privada sobre la tierra, acabó con el régimen de compraventa de la tierra, implantó la nacionalización del suelo. ¿Qué significa eso? Significa que ahora, para producir cereales, el campesino no necesita ya comprar la tierra. Antes, se pasaba años y años ahorrando lo necesario para adquirir tierra, se hundía en un mar de deudas, se dejaba explotar, todo para adquirir tierra. Y el dinero invertido en comprar la tierra recargaba, naturalmente, el coste de la producción de los cereales. Hoy, el campesino no necesita hacer eso. Hoy puede producir cereales sin necesidad de comprar la tierra. Por consiguiente, los cientos de millones de rublos que los campesinos gastaban antes en la compra de tierra se quedan ahora en sus bolsillos. ¿Representa esto o no un alivio para el campesino? Claro está que sí. Prosigamos. Hasta hace poco, el campesino veíase obligado a arañar la tierra con sus viejos aperos y sus solas manos. Todo el mundo sabe que el trabajo individual, con los viejos instrumentos de producción ya hoy inadecuados, no da el rendimiento indispensable para una vida llevadera, para elevar de un modo sistemático el nivel material del campesino, para desarrollar su cultura y llevarlo al ancho camino de la edificación socialista. Hoy, después del desarrollo intensivo del movimiento koljósiano, el campesino puede asociar su trabajo al trabajo de sus vecinos, agruparse con ellos en el koljós, roturar las tierras vírgenes y aprovechar las tierras baldías, obtener máquinas y tractores, duplicando y hasta triplicando con ello la productividad de su trabajo. ¿Y qué significa esto? Significa que hoy los campesinos, gracias a su reunión en koljóses, pueden producir mucho más que antes con el mismo esfuerzo. Significa, por tanto, que la producción de cereales resulta ahora mucho más barata que hasta últimamente. Significa, finalmente, que, con el carácter estable de los precios, el campesino puede sacar de los cereales mucho más de lo que sacaba antes. ¿Cómo, después de todo esto, se puede afirmar que la Revolución de Octubre no ha dado ventaja alguna a los campesinos? ¿No es evidente, acaso, que quienes propalan esas patrañas calumnian a las claras al Partido y al Poder Soviético? Pero ¿qué se desprende de todo ello? Se desprende que la cuestión de las “tijeras”, la cuestión de acabar con este fenómeno, debe plantearse hoy de un modo nuevo. Se desprende que, si el movimiento koljósiano sigue avanzando con el ritmo actual, las “tijeras” serán suprimidas en un futuro próximo. Se desprende que el problema de las relaciones entre la ciudad y el campo se plantea sobre
En torno a las cuestiones de la política agraria de la U.R.S.S.
una base nueva, que la oposición entre la ciudad y el campo irá borrándose con ritmo acelerado. Esta circunstancia, camaradas, es de una importancia formidable para toda nuestra obra de edificación. Esto hace cambiar la psicología del campesino y le orienta hacia la ciudad. Esto crea un terreno favorable para acabar con la oposición entre la ciudad y el campo. Esto da base para que la consigna del Partido, “de cara al campo”, se complemente con la consigna de los campesinos koljósianos, “de cara a la ciudad”. Y ello no tiene nada de particular, pues el campesino recibe ahora de la ciudad máquinas, tractores, agrónomos, organizadores y, finalmente, ayuda directa para combatir y vencer a los kulaks. El campesino de tipo antiguo, con su desconfianza zoológica hacia la ciudad, en la que veía un expoliador va pasando a segundo plano. Lo sustituye un campesino nuevo, el campesino koljósiano, que mira a la ciudad con la esperanza de obtener de ella una ayuda real para la producción. El campesino de tipo antiguo, temeroso de caer en campesino pobre y que sólo furtivamente escalaba el puesto de kulak (¡podían despojarle del derecho electoral!), se ve sustituido por un nuevo tipo de campesino, ante el cual se abre una nueva perspectiva: la de entrar en el koljós y salir de la miseria y la ignorancia para marchar por el ancho camino del progreso económico y cultural. Tal es el giro que toman las cosas, camaradas. Por eso resulta tanto más lamentable, camaradas, que nuestros teóricos agrarios no hayan tomado todas las medidas necesarias para demoler y extirpar las teorías burguesas de toda laya, que tratan de desacreditar las conquistas de la Revolución de Octubre y el creciente movimiento koljósiano.
V. La naturaleza de los koljóses. Los koljóses, como tipo de economía, son una de las formas de la economía socialista. Acerca de ello no puede caber ninguna duda. Uno de los oradores ha hablado aquí para desacreditar los koljóses. Ha afirmado que los koljóses, como entidades económicas, no presentan ninguna afinidad con la forma socialista de economía. Debo manifestar, camaradas, que esta calificación de los koljóses es absolutamente falsa. Y no puede haber la menor duda de que no tiene nada que ver con la realidad. ¿Qué es lo que define un tipo de economía? Son, evidentemente, las relaciones que se establecen entre los hombres en el proceso de producción. ¿Qué otra cosa, si no, podría definir un tipo de economía? ¿Y acaso en el koljós hay una clase de personas, que poseen los medios de producción y otra clase de personas carentes de estos medios? ¿Acaso en el koljós hay clase de explotadores y clase de explotados? ¿Acaso el koljós no representa la socialización de los instrumentos fundamentales de producción sobre la tierra perteneciente al Estado? ¿Qué motivos hay para afirmar que los koljóses, como tipo de economía, no son una de las formas de la economía socialista? Es indudable que en el seno de los koljóses hay contradicciones. Es indudable que en el seno de los koljóses hay supervivencias individualistas y hasta kulakistas, que aun no han desaparecido, pero que desaparecerán forzosamente con el tiempo, a medida que los koljóses se fortalezcan, a medida que se les dote de maquinaria. Pero ¿acaso se puede negar que, tomados en conjunto, con todas sus contradicciones y sus defectos, los koljóses, como hecho económico, representan, en lo fundamental, una nueva trayectoria de desarrollo del campo, la trayectoria de desarrollo socialista del campo, en oposición a la trayectoria kulakista, capitalista, de desarrollo? ¿Acaso se puede negar que los koljóses (hablo de los koljóses, y no de los seudokoljóses) son, atendidas las condiciones de nuestro país, la base y el foco de la edificación socialista en el campo, que se han formado en rabiosa pugna con los elementos capitalistas? ¿No es evidente que carecen de toda base los intentos de algunos camaradas de desacreditar a los koljóses y presentarlos como una forma burguesa de economía? En 1923 no había aún en nuestro país un movimiento koljósiano de masas. En su folleto “Sobre la cooperación”, Lenin tuvo presentes todos los tipos de cooperación, tanto los inferiores (las cooperativas de consumo y de venta) como los superiores (la forma koljósiana). ¿Y qué decía entonces Lenin acerca de la cooperación y de las empresas cooperativas? Escuchad un pasaje de este folleto: “Bajo nuestro régimen actual, las empresas cooperativas se diferencian de las empresas capitalistas privadas por ser empresas colectivas, pero no se diferencian* de las empresas socialistas, siempre y cuando que se basen en la tierra y empleen medios de producción pertenecientes al Estado, es decir, a la clase obrera” (t. XXVII, pág. 396). Como veis, Lenin no toma las cooperativas como empresas aisladas, sino en relación con nuestro régimen existente, ligándolas al hecho de que funcionan en tierra perteneciente al Estado, en un país en que los medios de producción pertenecen al Estado; y al examinarlas de este modo, Lenin afirma que las empresas cooperativas no se distinguen de las empresas socialistas. Así se expresa Lenin, hablando de las empresas cooperativas en general. ¿No es evidente que lo mismo puede decirse, y con mayor razón aún, de los koljóses del período presente?
* Subrayado por mí. J. St.
Eso explica también, entre otras razones, que Lenin considere que “el simple desarrollo de la cooperación”, bajo las condiciones de nuestro país, se identifica con el desarrollo del socialismo”. Veis, pues, que, al desacreditar a los koljóses, el orador a que antes me refería ha cometido un error gravísimo contra el leninismo. Y de ahí se desprende otro error que ha cometido el mismo orador y que se refiere a la lucha de clases en los koljóses. Describía este orador tan a lo vivo la lucha de clases en los koljóses, que parece como si no se distinguiese de la lucha de clases fuera de ellos. Más aún: se podría creer que en los koljóses se hace todavía más encarnizada. Por cierto que no ha sido ese orador el único en incurrir en este defecto. Las habladurías acerca de la lucha de clases, los gritos, la chillería en torno a esa lucha de clases dentro de los koljóses son hoy algo típico de todos nuestros charlatanes “izquierdistas”. Y lo más cómico de los gritos es que esos alborotadores “ven” lucha de clases donde no la hay o casi no la hay y, en cambio, no la ven donde existe y se desborda. ¿Hay elementos de lucha de clases en los koljóses? Sí, los hay. No puede por menos de haber elementos de lucha de clases en los koljóses, existiendo en ellos, como todavía existen, vestigios de la psicología individualista, e incluso de la psicología del kulak; existiendo todavía en ellos, como existe, cierta desigualdad en la situación económica. Pero ¿puede afirmarse que la lucha de clases que se desarrolla dentro de los koljóses tiene el mismo carácter que la que se desarrolla fuera de ellos? No, no se puede. Ahí reside, precisamente, el error de nuestros charlatanes “izquierdistas”, en que no ven esta diferencia. ¿Qué representa la lucha de clases fuera de los koljóses antes de crearse éstos? Representa la lucha contra los kulaks, que poseen los instrumentos y medios de producción, y mediante los cuales sojuzgan a los campesinos pobres. Representa una lucha a vida o muerte. ¿Y qué significa la lucha de clases sobre la base de los koljóses? Significa, ante todo, que el kulak ha sido derrotado y desposeído de los instrumentos y medios de producción. Significa, en segundo lugar, que los campesinos pobres y medios se han agrupado en koljóses, socializando en ellos los instrumentos y medios fundamentales de producción. Significa, en fin, que la lucha dentro de ellos se ventila entre los koljósianos que no se han emancipado aún de las supervivencias individualistas y kulakistas, y que intentan aprovecharse de esa desigualdad relativa que aún subsiste en los koljóses, y los koljósianos que anhelan desterrar de los koljóses esas supervivencias y esas desigualdades. ¿No es evidente que sólo a los ciegos se les puede escapar la diferencia entre la lucha de clases que se libra sobre la base de los koljóses y la que se desarrolla fuera de ellos? Sería un error pensar que, si hay koljóses, tenemos ya todo lo necesario para edificar el socialismo. Y todavía sería un error de más bulto pensar que los koljósianos se han convertido ya en socialistas. No, costará aún muchos esfuerzos transformar al campesino koljósiano, corregir su psicología individualista y hacer de él un auténtico trabajador de la sociedad socialista. Y este proceso avanzará más de prisa, conforme proporcionemos máquinas y tractores a los koljóses. Pero esto no afecta en lo más mínimo a la trascendental importancia de los koljóses como palancas de la transformación socialista del campo. La gran importancia de los koljóses consiste, precisamente, en que son la base fundamental para el empleo de máquinas y tractores en la agricultura, en que son la base fundamental para la transformación del campesino, para cambiar su psicología en el espíritu del socialismo. Lenin tiene razón cuando dice: “La labor de rehacer al pequeño agricultor, la labor de rehacer toda su psicología y todos sus hábitos es obra de varias generaciones. Resolver este problema en relación con el pequeño agricultor, sanear, por decirlo así, toda su psicología, únicamente puede hacerlo la base material, la maquinaria, el empleo en gran escala de tractores y otras máquinas en la agricultura, la electrificación en escala masiva” (t. XXVI, pág. 239). ¿Quién puede negar que los koljóses son, precisamente, la única forma de economía socialista mediante la cual pueden los millones y millones de pequeños campesinos individuales ser incorporados a la gran hacienda con sus máquinas y tractores como palancas del auge económico, como palancas del desarrollo socialista de la agricultura? Nuestros charlatanes “izquierdistas” han olvidado todo esto. Y también lo ha olvidado nuestro orador.
VI. Los cambios en las relaciones de clase y el viraje en la política del partido. Finalmente, el problema de los cambios en las relaciones de clase dentro del país y de la ofensiva del socialismo contra los elementos capitalistas del campo. Lo característico en el trabajo de nuestro Partido durante el año último consiste en que nosotros, como Partido y como Poder Soviético, a) hemos desplegado la ofensiva en todo el frente contra los elementos capitalistas del campo, b) en que esta ofensiva ha dado y sigue dando, como es sabido, resultados positivos muy tangibles. ¿Qué significa esto? Significa que hemos pasado de la política de restricción de las tendencias explotadoras de los kulaks a la política de liquidación de los kulaks como clase. Significa que hemos dado y seguimos dando un viraje decisivo en toda nuestra
En torno a las cuestiones de la política agraria de la U.R.S.S.
política. Hasta hace poco, el Partido propugnaba restringir las tendencias explotadoras de los kulaks. Como es sabido, esta política fue proclamada ya en el VIII Congreso del Partido. Esta misma política fue proclamada otra vez al implantarse la Nep y en el XI Congreso de nuestro Partido. Todos recordaréis la célebre carta de Lenin sobre las tesis de Preobrazhenski22 (de 1922), en la que de nuevo insistía en la necesidad de aplicar precisamente esta política. Finalmente, la ratificó el XV Congreso de nuestro Partido. Es la política que hemos venido aplicando hasta últimamente. ¿Era acertada esta política? Sí, entonces lo era indudablemente. ¿Podíamos hace cinco años o incluso hace tres emprender semejante ofensiva contra los kulaks? ¿Podíamos en aquel tiempo confiar en que la ofensiva tuviese éxito? No, no podíamos. Esto hubiera sido un aventurerismo muy arriesgado. Esto hubiera sido jugar de un modo peligrosísimo a la ofensiva, pues hubiéramos fracasado de seguro, afianzando con ello las posiciones de los kulaks. ¿Por qué? Porque no disponíamos aún de esos puntos de apoyo en el campo que constituyen hoy la extensa red de sovjoses y koljóses y en los cuales pudiéramos basar una ofensiva resuelta contra los kulaks. Porque por aquel entonces no estábamos aún en condiciones de sustituir la producción capitalista del kulak por la producción socialista de los koljóses y sovjoses. En 1926-1927, la oposición zinovievista-trotskista se esforzó por imponer al Partido la política de ofensiva inmediata contra los kulaks. El Partido no se lanzó a esta peligrosa aventura, pues sabía que no es de gentes serias jugar a la ofensiva. La ofensiva contra los kulaks es una cosa seria, que no hay que confundir con las frases declamatorias contra los kulaks. Ni hay que confundirla tampoco con la política de escaramuzas con los kulaks, que la oposición zinovievista-trotskista se empeñaba en imponer al Partido. Lanzarse a la ofensiva contra los kulaks significa aplastarlos y liquidarlos como clase. Si no se persigue este objetivo, la ofensiva no es más que un tema discursivo, una escaramuza, vacua charlatanería, cualquier cosa menos una verdadera ofensiva bolchevique. Lanzarse a la ofensiva contra los kulaks significa prepararse para ello y asestarles un golpe serio, tan serio, que no puedan volver a levantar cabeza. Esto es lo que nosotros, los bolcheviques, llamamos una verdadera ofensiva. ¿Podíamos emprender esta ofensiva, con perspectivas de éxito, hace cinco o incluso hace tres años? No, no podíamos. En efecto, el kulak producía, en 1927, más de 600 millones de puds de cereales, de los cuales vendía fuera del campo, por vía de intercambio, unos 130 millones de puds. Era una fuerza bastante seria, que forzosamente debía tomarse en consideración. ¿Cuánto producían por aquel entonces nuestros koljóses y sovjoses? Unos 80 millones de puds, de los que lanzaban al mercado (grano mercantil) unos 35 millones. Juzgad vosotros mismos si, en estas condiciones, podíamos entonces sustituir la producción y el grano mercantil de los kulaks por la producción y el grano mercantil de nuestros koljóses y sovjoses. Es evidente que no podíamos. ¿Qué hubiera significado, en estas condiciones, emprender una ofensiva resuelta contra los kulaks? Hubiera significado un fracaso seguro, afianzar las posiciones de los kulaks y quedarse sin pan. Por eso no podíamos ni debíamos acometer entonces una ofensiva decisiva contra los kulaks, a despecho de las aventureras tiradas declamatorias de la oposición zinovievista-trotskista. ¿Y ahora? ¿Cuál es ahora la situación? Ahora contamos ya con una base material suficientemente fuerte para asestar golpes a los kulaks, para vencer su resistencia, para liquidarlos como clase y sustituir su producción por la producción de los koljóses y sovjoses. Como es sabido, en 1929, la producción de cereales de los koljóses y sovjoses no ha bajado de 400 millones de puds (200 millones de puds menos que la producción global de los kulaks en 1927). Sabido es asimismo que, en 1929, los koljóses y sovjoses han lanzado al mercado más de 130 millones de puds (es decir, más que los kulaks en 1927). Y es sabido, finalmente, que, en 1930, la producción global de cereales de los koljóses y sovjoses no bajará de 900 millones de puds (es decir, que excederá a la producción global de los kulaks en 1927), de los cuales irán al mercado 400 millones de puds, por lo menos (o sea, una cantidad incomparablemente superior a la de los kulaks en 1927). Así se plantea actualmente la situación, camaradas. Ese es el desplazamiento producido en la economía de nuestro país. Hoy contamos, pues, como veis, con la base material necesaria para sustituir la producción de los kulaks por la producción de los koljóses y sovjoses. Por eso, precisamente, nuestra ofensiva decisiva contra los kulaks logra hoy éxitos indudables. Así es como hay que lanzarse a la ofensiva contra los kulaks, si es que queremos una ofensiva verdadera y decisiva, y no nos limitamos a vacuas declamaciones contra ellos. Por eso hemos pasado últimamente de la política de restricción de las tendencias explotadoras de los kulaks a la política de liquidación de los kulaks como clase. ¿Y la política de deskulakización? ¿Es posible admitir la deskulakización en las zonas de colectivización total?, preguntan de distintos sitios. ¡La pregunta es ridícula! La deskulakización era inadmisible mientras nos ateníamos al criterio de la
restricción de las tendencias explotadoras de los kulaks, mientras no podíamos pasar a la ofensiva resuelta contra los kulaks, mientras no podíamos sustituir su producción por la producción de los koljóses y sovjoses. La política de no permitir la deskulakización era entonces necesaria y acertada. ¿Y ahora? Ahora, la cosa ha cambiado. Ahora podemos ya emprender una ofensiva resuelta contra los kulaks, vencer su resistencia, liquidarlos como clase y sustituir su producción por la producción de los koljóses y sovjoses. La deskulakización la efectúan ahora las propias masas de campesinos pobres y medios que realizan la colectivización total. La deskulakización en las zonas de colectivización total ya no es ahora una simple medida administrativa, sino que constituye parte integrante de la creación y desarrollo de los koljóses. Por eso es ridículo y poco serio extenderse ahora sobre la deskulakización. Cortada la cabeza, no se llora el pelo perdido. No menos ridícula es la pregunta de si se puede admitir a los kulaks en los koljóses. Claro que no se les puede admitir. No se les puede admitir, porque son enemigos acérrimos del movimiento koljósiano.
VII. Conclusiones. He ahí, camaradas, seis problemas cardinales que no puede pasar por alto la investigación teórica de nuestros especialistas agrarios marxistas. La importancia de estos problemas estriba, ante todo, en que su estudio marxista permite extirpar toda clase de teorías burguesas, difundidas a veces - para vergüenza nuestra- por nuestros camaradas comunistas y que ofuscan a nuestros trabajadores prácticos. Hace ya mucho tiempo que todas esas teorías deberían haber sido extirpadas y rechazadas, pues sólo combatiendo sin cuartel esas teorías y otras por el estilo puede desarrollarse y fortalecerse la base teórica de los especialistas agrarios marxistas. La importancia de estos problemas estriba, finalmente, en que dan una nueva fisonomía a los viejos problemas de la economía del período de transición. Hoy se plantea de un modo nuevo lo relativo a la Nep, a las clases, a los koljóses y a la economía del período de transición. Hay que poner al descubierto el error de quienes conciben la Nep como un repliegue y solamente como un repliegue. La realidad es que, ya al implantar la nueva política económica, Lenin decía de ella que no se reducía a un repliegue, sino que, al mismo tiempo, era la preparación para una nueva ofensiva decisiva contra los elementos capitalistas de la ciudad y del campo. Hay que poner al descubierto el error de quienes piensan que la Nep sólo sirve para mantener los vínculos entre la ciudad y el campo. Los vínculos que nosotros necesitamos entre la ciudad y el campo no pueden ser de cualquier clase, sino vínculos que aseguren el triunfo del socialismo. Si mantenemos la Nep, es porque sirve a la causa del socialismo. Y cuando deje de cumplir esta misión, la mandaremos al diablo. Lenin dijo que la Nep se había implantado en serio y para mucho tiempo. Pero jamás dijo que se implantase para siempre. Hay que poner también sobre el tapete la necesidad de popularizar la teoría marxista de la reproducción. Es preciso estudiar el esquema del balance de nuestra economía nacional. Lo que la Dirección Central de Estadística publicó en 1926 como balance de la economía nacional, no es un balance, sino un juego de cifras. Tampoco sirve el modo como Bazárov y Groman tratan el problema del balance de la economía nacional. El esquema del balance de la economía nacional de la U.R.S.S. deben elaborarlo los marxistas revolucionarios, si es que quieren investigar los problemas de la economía del período de transición. Sería deseable que nuestros economistas marxistas dedicasen un grupo especial para estudiar los problemas de la economía del período de transición, tal como se plantean de un modo nuevo en la actual etapa de desarrollo.
Publicado el 29 de diciembre de 1929 en el núm. 309 de “Pravda”.